Мы, Божией милостию, Николай Вторый…

Пётр Васильевич Секеринский

Императрица быстро пошла налево, на свою половину, а я знакомой уже дорожкой засеменил на правую половину, к своему (своему ли?) рабочему кабинету. У двери на стуле дремал Чемодуров. Сон его, видно, был не крепок, заслышав мои шаги, он тут же вскочил и спросил, кланяясь и смотря в пол: – Встретили, всё слава Богу? А тут вас в приёмной Секеринский, Пётр Васильевич(68) дожидается. Говорит, по срочному делу. – А кто это? – Начальник Петербургского Охранного отделения. – А который час? – Десятый, Ваше Величество. – Ну, ладно, зови его, всё равно спать не хочется. – Я вошёл в кабинет: казалось, бумаг в нём только прибавилось. Не успел я сесть в похожее на трон кресло, как дверь распахнулась, и в неё энергично влетел весьма тучный человек в генеральском мундире. Судя по его морщинистому лицу, ему было уже немало лет, но на его брюнетистой шевелюре не было и следа седины, а иссиня-чёрные, прямо-таки смолистые усы стояли торчком. – Красит он их, что ли? – пронеслось в моей голове. – Садитесь, садитесь, э-э-э… Пётр Васильевич, – сказал я, выходя из-за стола и пересаживаясь на менее фундаментальное кресло за низким столиком, заваленным, как и всё вокруг, бумагами несомненной государственной важности. Секеринский сел на такое же кресло напротив, слегка расставив ноги и пропуская между ними округлое брюшко. – Прошу прощения, государь, за внезапный визит, но меня привело к вам дело, не терпящее отлагательства. – Слушаю. – Я вчера узнал от своего надёжного филёра, что на вас, на супругу вашу и на всю августейшую фамилию готовится покушение во время коронации, а сегодня пришло подтверждение, что покушение готовится серьёзное, вся боевая организация социалистов-революционеров задействована, и все эти эс-деки, все осколки Народной Воли им помогают. Сообщают, что готовят не менее 50 бомбистов. – Я посмотрел на Секеринского. Оказалось, он тоже очень внимательно смотрел на меня и изучал моё лицо и одежду. – И что же делать… с этим? Отменять коронацию? – проговорил я растерянно. – Ну, это уж вам решать. Я думаю, не откладывая, надо посоветоваться с дядьями вашими, с некоторыми министрами и членами Государственного совета. Готов выступить на этом совещании и доложить. – Хорошо, я посоветуюсь и вам сообщу. Завтра. – Осмелюсь высказать соображение, – смиренно заметил Секеринский, – что отменять коронацию не стоит, надо только усилить охрану. А мы со своей стороны примем меры. В Москве Охранным отделением руководит Зубатов, Сергей Васильевич. – Они все Васильевичи, – зачем-то подумал я. – Это очень опытный и надёжный человек, он всех этих революционэров знает вдоль и поперёк. Мышь не проскочит. И вообще… он – большой оригинал, с ним вам было бы интересно встретиться и поговорить. – И он опять внимательно посмотрел на меня. – Ну и отлично, – сказал я. – Раз уж вы пришли, Пётр Васильевич, давайте поближе познакомимся. – Секеринский поднял брови, но ничего не сказал, только голову склонил. Мне показалась, что от его черноволосой головы исходила какая-то непонятная мне опасность. – Вы знаете, вы должны знать, как начальник Охранного отделения, что вчера вечером я сильно ударился головой и после этого ничего не помню. То есть совсем ничего. Память может быть, и вернётся, – Секеринский опять вскинул на меня брови, – но когда, не известно. А ждать, в особенности после того, что вы мне сейчас рассказали, непозволительно (слово-то какое нашёл). Поэтому расскажите мне всё с самого начала. – О чём рассказывать, государь? – Для начала о себе. Мы с вами встречались? – Пару раз, Ваше Величество, во время официальных, так сказать, мероприятий. – Что же, и регулярных докладов об обстановке, один на один не было? – Не положено по субординации, я докладываю начальнику Департамента полиции Добржинскому, он – министру, а министр уже вам. – А сегодня почему же пришли не по субординации? – А Антона Францевича, Добржинского – нигде разыскать не могут, говорят в карты играет, – заметил Секеринский походя, – а его превосходительство Иван Логгинович в Москву на поезде уехал, и с ним связи нет. – Странно, – подумал я, – как-то это всё странно выглядит. Что нужно этому человеку? – А вслух сказал: – Ну вот теперь будете мне регулярно докладывать, раз в месяц. Так этому… Добржинскому и передайте. – Секеринский опять поклонился. – А теперь давайте по душам поговорим, если не возражаете, – продолжал я. – Итак, кто вы и откуда? – Я родом, Ваше Величество, из варшавской губернии, родился в еврейской семье, но мать и отца не помню. Умерли, наверное. Голод был. А я слонялся без дела, попрошайничал и спал прямо на дороге. Тут-то меня варшавский наместник, фон Берг, и заметил. Прямо на дороге нашёл, в пыли и грязи. Велел окрестить и определил в кантонистскую школу. – В швейцарскую что ли? – Что вы, – улыбнулся нынешний начальник питерской охранки. – Кантонистские, уж не знаю почему они так называются, это такие специальные школы, основанные еще прадедушкой вашим, Николаем Павловичем, для беспризорных детей, чтобы их в солдаты готовить. Я учился с отличием, был принят в кадетский корпус. И потом постепенно, постепенно… вот дослужился. – И большое у вас… хозяйство? – Да филёров человек сто, по сменам работают, через день, и осведомители конечно есть, но они не на службе, так, докладывают время от времени, и ещё перлюстраторы… письма вскрывают. – И-и… много вскрывают? – Да что вы, ничтожную часть. Какие наши средства… Не на что осведомителей, не то что перлюстраторов, содержать. Они ведь люди учёные должны быть, с пониманием. Не то что филера, дело нехитрое. А я вот в единственной на всё Отделение казённой карете к вам сегодня приехал. – Секеринский махнул рукой. – А телефоны… прослушиваете? – Как же можно? В Петербурге всего тысяча аппаратов, и все они у людей заслуженных или у высших чинов, я уже не говорю о членах августейшей фамилии. Но… если потребуется… – А много на службе таких, как вы, – спросил я внезапно, – перешедших в православие? – Да что вы, – опять повторил Секеринский, – единицы. И на нас как на предателей смотрят и свои, и чужие. – Да ещё хорошо бы понять, кто свои, а кто чужие, – подумал я. – А вот иудеев в западных областях миллионы, – продолжал шеф охранки. – Вот, где кипящий котёл, вот где источник бомбизма и прочей смуты. А что касается угрозы при коронации, – ловко сменил он тему, – так я доложу по инстанции. А вы соблаговолите обсудить это завтра, может быть на заседании Государственного совета? – Да, да, – промямлил я, провожая его до дверей.

Сон

Я вновь прошёл к себе в спальню и наконец остался один. На осторожный стук Чемодурова из-за двери ответил: – Не надо ничего, я сам. – Знаю-с, Ваше Величество. Я так, на всякий случай, – пробурчало за дверью. – Тут я, кажется, угадал, не любил, видно, император, когда его раздевали-одевали. Так, почистить зубы и нырком в постель. Боже, как я устал. Может, снотворное попросить? – не успел я подумать это, как провалился в темноту. Проснулся я от шума, похожего на работу тяжёлой техники, то ли тракторов, то ли экскаваторов. На улице что-то скрежетало и ухало. Я выглянул в окно и только тут понял, что я… на своей даче под Москвой, в большой комнате, лежу на кровати, на которой спали дедушка с бабушкой, а потом и мои родители. Я похолодел, по коже побежали крупные мурашки, но страх в ту же секунду сменился ощущением счастья и какого-то избавления: кошмар кончился, я свободен, я дома. Но почему я на даче – в мае? Наскоро надев на себя первую попавшуюся дачную хламиду, я выскочил на улицу. И увидел странную и даже страшноватую картину. Весь большой полугектарный участок, доставшийся мне по наследству от деда, боевого советского генерала, так же, как и участки соседей, был полностью изрыт и перекорёжен, всюду виднелись валы тёмно-коричневой подмосковной глины, кучками были свалены остатки пней, а местами чернели прогалины от костров. Справа и слева работали огромные бульдозеры, равняющие весь этот хаос, а на соседском участке ржавая вышка, приделанная к заляпанному грязью КАМАЗу, со свистом и тяжёлым стуком забивала бетонные сваи в землю. Я бросился к ближайшему бульдозеру, ноги плохо меня слушались, я отчаянно замахал руками, и тяжёлая машина остановилась. Дверка кабины открылась, на ее пороге появился весёлый тракторист в пятнистой форме и грязных сапогах. – Чего орёшь? – спросил он меня приветливо, вынимая сигарету из нагрудного кармана. – Что здесь происходит? – действительно заорал я, – Это моя земля, мой, то есть наш, участок, вы что здесь делаете вообще? – Как чего? Дорогу строим, шоссе Восток-Запад, высшей категории. – сказал он с некоей гордостью, глубоко затягиваясь сигаретой. – Все дома здесь сносят, твой последний остался. Долго спал, мужик! – Я обливался холодным потом, слова застревали в горле. – Где ваше начальство? – Где-где, – ухмыльнулся бульдозерист, – В Москве. Главдорспецстрой. – Я буду жаловаться! – продолжал я выкрикивать бесполезные слова. – Я до президента дойду! – Жалуйся, жалуйся. Доходи, доходи, – милостиво разрешил он. – Только как бы мы тебя раньше с халупой твоей в глину не закатали. – Да как ты смеешь, сволочь такая, – я начал задыхаться, в глазах у меня помутилось. Я сделал нечеловеческое усилие, напряг, казалось, все жилы в руках и ногах, и вновь открыл глаза. Через щели в тяжёлых гардинах начал пробиваться предутренний свет, знакомая мне императорская спальня была чуть различима, но её я сразу узнал и всё сразу понял. – А-а-а, – громко застонал я. – Где сон, где явь? Что лучше, где лучше? – Ваше Величество, вам плохо, – у кровати стоял верный Чемодуров и держал меня за руку. – Опять головные боли? Может, докторов позвать срочно? – Нет, никого не надо. Плохой сон приснился. Который час? – Да ещё только полшестого. В девять доктора придут, а в десять у вас завтрак с Вячеслав Константинычем, фон Плеве, государственным секретарём. – Ах, да-да, я министра двора, с двойной фамилией, просил этого Плеве к себе на приём позвать. – Так точно-с, Воронцов-Дашков, они и позвали-с. – Вот видишь, я что-то помню. Не всё ещё забыл. – Чемодуров опустил глаза: – Вы поспите, Ваше Величество, а вас разбужу, когда следует. – И я опять провалился в сон, на этот раз чёрный и пустой.

Завтрак с секретарём Государства Российского

Чемодуров действительно разбудил меня вовремя, я быстро умылся, брызнул одеколоном на усы и бороду. - Как непривычно в них, как будто на верхней губе и подбородке что-то приклеено. – Чемодуров подал мне однотонный защитного цвета френч.– Доктора вас уже ожидают в бильярдной. – Несмотря на ужасный сон, я чувствовал себя бодро и уверенно, как будто заранее знал, что никто ничего у меня не найдёт. Войдя в биллиардную, я понял, почему осмотр на этот раз решили делать не в кабинете: биллиардный стол был сдвинут в сторону, на его месте стояли какие-то аппараты, похожие на снаряды в допотопном тренажёрном зале. Сбоку сбились в кучку несколько врачей и сестёр в белых халатах. Меня пригласили присесть на эти «тренажёры», заставляли делать руками и глазами разные движения, то и дело светя фонариком в глаза. Я благодушно терпел все эти процедуры, понимая, что ни рентген, ни томограф, к сожалению, ещё не изобрели. Затем меня заставили сдать анализы крови и мочи, после чего старший из докторов, возможно Алышевский, опять обратился ко мне: – Ваше Величество, наши исследования подтверждают, что никаких опухолей или других серьёзных отклонений у вас не обнаружено. Результаты анализов будут готовы к вечеру, но на данный момент мы готовы поручится, что вы – совершенно здоровы. А долговременная память должна к вам вернуться. – Уже возвращается, – подтвердил я, – только очень медленно.

Выйдя из биллиардной, я опять столкнулся с Чемодуровым.– А государыня, выйдет к завтраку? – Её величеству нездоровится, велела не будить и завтракать без неё. – И к лучшему, – подумал я и быстрым шагом пошёл в знакомую трапезную. У стола в противоположном углу зала спиной ко мне стоял большой и широкий человек в чёрном сюртуке. – Все они, – подумал я, – не то, чтобы толстые, а такие… не маленькие. – Услышав мои шаги, человек обернулся и низко и слегка подобострастно поклонился. Его седые и пышные, как у моржа, усы контрастировали с тёмной, не тронутой сединой шевелюрой, а умные карие глаза изучающе посмотрели на меня из-под высокого лба. – Здравствуйте, Вячеслав Константинович, – сказал я, довольный сам собой. – Сколько ж нужно этих имён и отчеств запомнить, ужас. – Доброе утро, Ваше Величество, – промолвил похожий на моржа человек и опять низко поклонился. Сели за стол, неслышные лакеи налили мне чай, а ему кофе. – Часто бывает здесь, – подумал я, – раз халдеи знают его привычки. – Вы знаете, что со мной третьего дня приключилось? – спросил я спокойно, уже полностью войдя в свою роль. – Наслышан, – сказал Плеве, пряча глаза в салфетку. – Как вы сейчас себя чувствуете, государь? – Да, вроде, неплохо. Но память после удара так и не вернулась, и голова побаливает. Доктора говорят, – ответил я на незаданный вопрос, – что для этого потребуется какое-то время, возможно, неделя, а то и месяц. Так что вам придётся заново вводить меня в курс дел. – Почту за честь и за счастье, – подобострастно выпалил Плеве, и кончики его моржовых усов, задрожав, опустились вниз, – позвольте мне от имени всех членов Государственного Совета пожелать вам скорейшего выздоровления! Слава Богу, вы сможете принять участие в сегодняшнем заседании! Куда мы без Вас и ваших мудрых указаний. – Подлизывается, но как-то примитивно, - заметил я про себя. – Давайте к делу, Вячеслав Константинович. – Плеве мгновенно принял серьёзный вид, сухой и деловитый. – На сегодняшнем заседании Совета будут рассматриваться очень важные вопросы. Во-первых, предполагается заслушать доклад министра иностранных дел князя Лобанова-Ростовского (любят они эти двойные фамилии, – опять подумал я) о международном положении России и о предстоящем визите вашем во Францию; во-вторых, заслушаем статс-секретаря Вольдемара фон Деена о положении в Финляндии, а в-третьих, обсудим мой доклад о ходе земской реформы, начатой ещё при батюшке вашем. – Хорошо, – сказал я, не спеша намазывая сияющее свежестью масло на тончайший румяный кусок поджаренного хлеба. – Я хочу, чтобы вы рассказали ваше мнение обо всех этих вопросах. – Моё мнение известно, – ответил Плеве, почему-то набычившись, отчего стал ещё больше походить на моржа, но уже с клыками. – Только оно не во всём совпадает с позициями кабинета министров. – Ну, хорошо, рассказывайте, – пригласил я. – Во-первых, союз с Французской республикой, – начал он, сделав ударение на слове «республика», – по моему мнению, очень опасен, и никакой эйфории, как Витте и Лобанов-Ростовский, я к этому «сердечному согласию» не испытываю. – Не любит Витте,– подумал я, – может, на его место метит? – Как говаривал батюшка ваш, – вещал фон Плеве, – у России только два союзника – армия и флот, и ни на кого опираться и никому верить нельзя. Как бы не заставила нас Франция воевать за их Альзас и Лоррейн, – проговорил он на французский манер. – А нам это зачем? Германия, да ещё в союзе с Австрией, необычайно сильна, и с каждым годом мощь свою наращивает. Воевать нам с ней совсем не с руки. Иное дело, Ваше Величество, маленькая победоносная война где-нибудь на юге или на востоке, такая война сплачивает народ вокруг государя, да и позволяет выявить предателей, бунтовщиков и смутьянов у себя дома и заодно отправить их в места не столь отдалённые. Но с Германией и Австрией маленькой войны не получится. Во-вторых, у нас и у самих в империи проблем по горло. Какую периферию ни взять, везде бурление, тайное скрежетание зубами, так сказать. Чуть отпустить поводья, и скрытая оппозиция выльется в явную смуту. В Азии ещё куда ни шло, Белого царя боятся, а на Кавказе или на Западе.... Вот сегодня заслушаем доклад этого финна безвольного… Я уверен, он будет петь соловьём, что всё прекрасно. А на самом деле? Всё делопроизводство в Великом княжестве Финляндском ведётся на финском и шведском языках, что они там обсуждают и о чём договариваются – один Бог ведает. А рекруты, где рекруты финляндские? Нет там всеобщей воинской повинности, хотя вояки из финнов превосходные. Взять хотя бы этого кавалергардского поручика… Маннергейм, кажется? Лучший в полку, хотя, говорят, он из немцев будет. – Вы, как я вижу, немцев высоко ставите? – решил поддразнить я разговорившегося моржа. – Я, Ваше Величество, по матери коренной русак, а по отцу немец, это правда. Так я вам откровенно скажу, русского с немцем сочетание – лучше не придумаешь. Русские сами по себе – народ талантливый, мощный, но с ленцой и вороватый, и чтобы они смогли сделать что-нибудь путное, нужна немецкая организация и твёрдый порядок. Посмотрите, как немецкие бароны всю Прибалтику в кулаке держат. – И Плеве показал куда-то в окно действительно объёмистый кулак. – При них все эти эстляндцы и леттляндцы и пикнуть не смеют. А в самой России не всё так тихо и спокойно, как кажется. Да, уже 10 лет террористических актов не было, но, говорят, готовят к коронации. А корень зла, питательная среда для вольнодумства и непокорности, если хотите знать моё мнение, в земстве. Батюшка ваш правильную реформу четыре года назад затеял – повысил имущественный ценз при выборах для всех этих мещан и купчиков, крестьян стали допускать в земство только по губернаторскому соизволению, а всё равно этот третий элемент так и прёт, так и прёт. – Третий элемент? – Ну да, как во Франции третье сословие. Только дать им волю и будет: Алонз анфан де ля патри-е. – А в твоих ли это силах всё удержать и никого никуда не пущать, - подумал я. – Хорошо, сегодня заслушаем ваши предложения. Хотел спросить вас о другом: очень мне тяжело без личного секретаря в делах разбираться. Надо бы назначить кого-нибудь. – Так возьмите Сипягина, он сейчас в этой… канцелярии по прошениям загнивает, а человек он толковый и… – тут полу-русский, полу-немецкий Плеве, сделал паузу и, напустив на себя таинственный вид, понизил голос, – наших воззрений. Не Бог весть какого ума, но зато из старинного рода. Он ещё не стар, лет 40 ему, хотя выглядит на все 50. – Почему же? – А потому что лыс, как ладонь. И Плеве невольно погладил свою роскошную шевелюру. В дверь осторожно постучали. – Да-да, – сказал я облегчённо. – Ваше Величество пора собираться и выезжать, – голос Чемодурова глуховато звучал из-за двери. – Ну так присылайте этого Сипягина, посмотрим на него. – сказал я Плеве. Тот опять подобострастно поклонился и, пятясь, исчез за дверью.

Заседание Государственного Совета

А я пошёл обратно в свою спальню. В ней на переносной вешалке висело нечто ослепительное. – Парадный мундир, – догадался я. Чемодуров помог одеться, нет, про такое надо было сказать: облачиться. На тёмно-синем сукне сияли золотом и брильянтами четыре ордена, подвешенные на разноцветных тесёмках; блеск круглых, с бахромой золотых погон заставлял прищуриться. – Как же они называются? Эполеты, вот! – Справа налево через плечо старик-камердинер навесил на меня широкую ленту небесно-голубого цвета, ловко прицепив к ней длинную шашку с золотым эфесом. Плечо ощутило ее приятную тяжесть, – Первый ведь раз оружие ношу, – подумал я с детским удовольствием. В довершение всего, слева направо на грудь легла другая, теперь уже золотая лента, к которой Чемодуров прицепил опять же золотые шнурки, свисающие вниз полукругом и заправленные под правый погон. Я посмотрелся в зеркало. – Блещут эполеты, – мелькнуло в голове. – Откуда это? Сколько лишнего и ненужного у меня в башке. – У государыни мигрень сильнейшая, – доложил Чемодуров, – сказала, чтобы вы ехали без неё, а вечером, если ей будет получше, надеется встретиться с вами в Мариинском театре. – В Мариинском, – повторил я зачем-то и направился к выходу.

В той же карете и с той же охраной поехали в Петербург. Въехали в город по широкой и прямой магистрали, по бокам которой стояли трёх– или четырёх-этажные дома, нельзя сказать, что уж очень опрятного вида, но добротные. Из окраинных проспектов Петербурга я хорошо помнил только Московский, по нему как-то ездил в Пулковский аэропорт. Он ли это? А спросить не у кого. На проспекте было довольно-таки чисто, но, когда я заглядывал в боковые улицы, то нередко видел облупившиеся и даже закопчённые фасады и грязные лужи на плохо вымощенных мостовых. – Да, видимо, как всегда, денег хватает только на центральные улицы. И кто у них дворники? В Москве всегда были татары, а здесь кто? Неужели финны, или чухонцы, как их там называли? Не похоже. – Народу на улицах было немного, карет и повозок – ещё меньше. – Может дело не в оцеплении – просто в городе мало народу, вот и всё. – Горожанки, по виду горничные или продавщицы, шли по тротуарам быстро и озабоченно. Мастеровые в картузах и высоких сапогах тащили баулы и ящики на плечах, а иногда даже на головах. Я заметил, что на некоторых перекрёстках, ближе к стенам домов сидели довольно обтрёпанные нищие и протягивали грязные руки прохожим. Никто на карету и казачий эскорт не обращал особого внимания. Все улицы, казалось, были гораздо шире, чем в 21-м веке, горожане то и дело переходили дорогу, где придётся. Ни дорожных знаков, ни разметки видно не было. Ближе к центру города дома стали повыше и побогаче, появилось много вывесок, некоторые на иностранных языках. Их старая орфография, полузабытые шрифты и наивные рекламные рисунки вызывали не раздражение, а улыбку. Стала попадаться и хорошо одетая публика, мужчины в сюртуках и цилиндрах на голове вели под руку дам в длинных и красивых платьях. – Нет, это – сон, – думал я покачиваясь на сидении из стороны в сторону, – сон и ничего больше. И что бы не случилось, всё кончится, и я проснусь. Когда-нибудь.

Выехали на знакомую улицу. – Боже мой, да это же Невский! Какой он пустой и широкий. И ни асфальта, ни даже булыжника: на мостовой какие-то деревянные квадраты как на шахматной доске. А в центре, в центре-то что? Рельсы проложены. Откуда здесь железная дорога? Ааа, вот оно что… – Несколько огромных двухэтажных экипажей, похожих на лондонские автобусы только не красного, а тёмно-коричневого цвета, притормозили на перекрёстке и пропустили наш маленький кортеж вперёд. Вместо мотора и кабины с водителем, в них спереди были поставлены открытые скамейки, на которых сидели кучеры, натягивавшие поводья ломовых лошадей. - Всего пара для каждой такой махины! Как же это называлось? Вспомнил – конка! Конная железная дорога. - Мы свернули с проспекта, и всю перспективу справа заслонила громада Исаакиевского собора. Площадь была всё та же, до боли знакомая по телевизионным и прочим картинкам, всё так же стоял лишь на двух задних ногах чугунный конь под оседлавшим его императором: Николаем 1-ом или Александром 2-ом. – Моим дедом или прадедом, – подумал я и ухмыльнулся. Лошади взяли левее и остановились у трёхэтажного, но очень высокого дворца с белыми колоннами по всему фасаду, под высоким и тяжёлым крыльцом(84). – Так здесь же теперь Петербургская дума заседает, – невпопад вспомнилось мне. – Я по телевизору видел, там дрались ещё кто-то с кем-то. Только что вот значит это слово «теперь»? Где оно, это «теперь» в 21-м веке или в 19-м? – Взойдя на крыльцо и миновав несколько коридоров, я под руководством неизвестно откуда взявшегося Плеве вошёл в просторный зал с античными колоннами по всему периметру. Пространство было заполнено людьми в сверкающих мундирах, с красными и голубыми лентами через плечо. – Человек 50, не меньше и ни одного штатского, – пронеслось в голове. Зал, как его называли, Мариинского дворца был весь выдержан в тёмно-красных тонах: красные ковры на полу, вишнёвая обивка стульев, малиновое сукно столов тяжеловесно и солидно сочетались с ещё более темно-красной обивкой стен. Плеве повёл меня в центр главного стола, расположенного полукругом вдоль колонн. Места за этим столом, видимо, всем не хватило, и в центре помещения стояло ещё несколько столов, за которыми стояли люди, показавшиеся мне совершенно одинаковыми, как будто вышедшими из одного инкубатора. Центральное кресло с двуглавым орлом, на котором, видимо, должен был сидеть я, находилось под огромным, во всю стену портретом Николая 2-го, то есть меня самого. Справа и слева висели портреты других императоров, как я догадался, моего отца и деда. – Это не культ личности, – подумал я, – это культ семьи, это культ самодержавия, как основы всего в России. – У не такого высокого кресла справа стоял невысокий человек с окладистой седой бородой и многочисленными наградами на мундире, от которых рябило в глазах. – Михаил Николаевич, – шепнул мне на ухо Плеве. – будет вести заседание. – Здравствуй, племянничек, – сказал старик с наградами. – Запаздываешь, как всегда. – Я поймал себя на мысли, что ужас мой ушёл окончательно, противная дрожь в руках и ногах прекратилась. Пожав руку орденоносному старцу, я повернулся в другую сторону. Рядом с креслом слева стоял молодой человек лет 18-ти или 20-ти, гладко выбритый, с небольшими чёрными усами и густыми чёрными волосами, расчёсанными на прямой пробор. – Кто же это, – задал я себе вопрос из чистого любопытства. – Моложе меня, и держится так уверенно. Брат, точно, к гадалке не ходи, как его там зовут, Михаил что ли? – Здорово, Ники, – приветливо сказал молодой. – Как чувствуешь себя? – Я решил не отвечать и сел на предназначенный мне трон, за мной сели все присутствующие, и заседание началось.