Дрозд

Тогда мне показалось, что он находился в таком положении уже не первый день. Я не видел брата с прошлой недели. И мне становилась всё интереснее его проблема. Возможно, он так и будет со мной ругаться, отрицать моё существование как таковое. Но я ведь и сам делаю также. Для себя я уже давно перестал существовать, быть обычным человеком, который не потерял смысла. Смысла больше нет.

Я подошёл к нему поближе. От брата неприятно тянуло спиртным, как будто он пытался выпить всё и сразу с одного глотка. В какой-то момент из меня вырвался смешок. Я подумал, что он начинает походить на меня. Это не означало что-то хорошее. Я попытался пробудить его, слегка толкнув по плечу. Женя лишь промычал, раскачивая упавшую руку.

– Может, тебе лучше на кровать перелечь? – спросил его я.

Он снова промычал. Я осознал, что Женя меня слышит. Мне пришлось толкать его куда чаще, чтобы мычание плавно переходило в открывавшиеся глаза, которые с укором глядели в мою сторону. Ему не хотелось меня видеть перед собой. Словно я его личный кошмар, от которого поскорее хотелось избавиться.

– Чего надо?..

– Поговорить хочу. Нормально. Без ссор. Обещаю, – ответил я. – Ты же не против?

Он ненадолго отвернулся от меня. Мне показалось, что он только сейчас сумел увидеть моё искалеченное лицо. Но оно не произвело на него сильного впечатления. Было лишь недовольство в его глазах от того, что я находился здесь.

– Что с тобой? Почему бухал? – спросил я.

– Какая тебе разница?

– Я же сказал… без ссор, – напомнил я. – Мы просто говорим.

– А без ссоры мне будет тяжко, – ответил мой родной брат. – Когда это тебе так рьяно захотелось узнать, как у меня дела?

– Ты же знаешь. Я всё делаю в последний момент.

Между нами образовалась небольшая пауза. Я присел на свою кровать, откуда мне будет проще с ним говорить.

– Мне не хочется тебе ныть, – сказал он. – Это же не выход…

– Не выход – это сдерживать всё внутри себя. Я сам знаю, что это такое.

– А ты разве кому-нибудь высказывался?

– Пока нет.

– И почему?

– Я считаю, что сам к этому не готов, – ответил я. – Мне часто кажется, что меня могут не понять. И что от такой правды у кого-то встанут волосы дыбом. Но ты не такой, как я. Ты другой. И мне ты можешь всё рассказать.

– С чего это?

– Я уже знаю твою проблему. И я тебя пойму.

Он думал над этим. Я знал, что не имею права спрашивать его о чём-либо поведать мне, поделиться своей судьбой. Но только так я видел шанс с ним помериться. И осмыслить, что говорить правду дорогим тебе людям – необходимо.

– Мы… блядь, даже не знаю… Мы прекратили наши отношения… Без понятия, надолго ли. Но даже не в этом самое худшее. Просто я только после этого понял, что люблю её по-настоящему…

Я смотрел на него, не оглядываясь ни на что другое.

– Она слушается своих родителей, которым я кажусь слишком… нехорошим. Не подходящим, сука, для неё, – его интонация менялась, становясь агрессивнее. – И всё из-за той драки.

Я изобразил подобие сожаления и сказал:

– Прости.

Но ему не хотелось мне ответить. Он будто не поверил.

– Что плохого в том, что их дочь буду любить я? Это же естественно, её кто-то будет любить однозначно. Если и не я, то кто-то другой станет за ней ухаживать, кто-то хреновее, чем я. Но я не позволю. Пока она сама не скажет мне, что больше не любит.

– Ты правильно сказал. Это естественно. Но преграда для неё не родители. А ты сам.

Тогда Женя вопросительно посмотрел на меня.

– Она говорила со мной тогда, и мы часто затрагивали тебя. Я понимал по одной только её речи, что ей становится плохо всякий раз, как ты ей грубишь. Она терпела тебя. Ходила за тобой, подстраивалась под твой характер… менялась, потому что любила. И ты этого не осознавал?

– Я… я думал об этом.

– Но не в этом дело. В тот вечер ты доказал ей, что имеешь от неё секреты.

Теперь его взгляд на мне ещё больше усилился.

– Ты не хотел говорить со мной при ней только потому, что боялся моих слов. Того, что я мог случайно ей сболтнуть. Поверь, она ничего не знает о Юле и никогда о ней не узнает, даю слово. Но ты ей изменил…

– А вот сейчас не лезь, – сказал мне Женя.

– И не собирался, – ответил я. – Но в тот день я понял, что тебя так тревожило. И, знаешь, по правде, если бы я тогда знал, что у тебя была Лиза… я бы врезал тебе ещё сильнее. Но я не стану с тобой ссориться, как и обещал. Я лишь хотел всё прояснить…

– Прояснил? Теперь отъебись от меня.

– Когда-то у меня было то же самое, – сказал я, пропустив его высказывание. – Через неделю после знакомства с Дашей нам тоже запретили встречаться. Даша была нарасхват, а я всего-то простой парень, который мало мог чего добиться, даже ради неё. Мы часто признавались друг другу в любви. Я делал это чаще. По какой-то причине девушки только намекают на это, но не привыкли говорить напрямую. Я всё ещё помню, как она ко мне относилась. Добрее неё мне никогда не найти. А после того запрета всё несколько поменялось. Я потерял её намёки на любовь. Она охладела. Я потратил много времени, чтобы доказать ей, кто я такой. И как я смогу её осчастливить. Она поняла, что без неё мне жить не получится. Что она была той, ради кого я и жил. И тогда мы решили… решили, что будем вместе до конца…

Я хотел зарыдать. Внутри меня было бесконечное количество слёз, которые я сдерживал. Вспоминая её, я словно возвращался в то самое время, когда меня не заботили никакие проблемы. Когда мне было хорошо. Когда я хотел жить…

– Она не покинула меня.

Глаза родного брата выражали понимание. А потом и некое соболезнование. Но я всегда говорил, что оно мне было ни к чему.

– Если она тебя любит, то сделает всё, чтобы быть с тобой, – говорил я. – Но и ты не должен просто так сидеть и бухать. Жизнь сложна. Жизнь опасна. Жизнь даётся не всем. Но только вдвоём вам будет легче.

– Влад… – говорил, запинаясь, Женя. – Я не лез к этой Юле. И всё ещё жалею о том, что сделал. Да, я не должен оправдываться, но она соблазнила меня как будто, блядь, специально. Я знаю, что вы с ней…

– Я понял. Мне тоже жаль.

После этого мы оба затихли. Он встал с кресла. Женя покивал мне и отправился в ванную, чтобы смыть со своего тела пар и остатки опьянения. Я продолжил сидеть на кровати. Но во мне не просыпалось желание поскорее уснуть. Я хотел понять, что мне нужно. В моей жизни нужного было немного. Всего лишь отыскать какую-нибудь надежду, чтобы просыпаться утром и не бояться солнца, а боготворить его, радоваться. Сколько бы я не пытался доказать самому себе, что всё идёт так, как должно идти, но каждый раз судьба подавала мне новые знаки. Она играет со мной. Но я слишком слаб, чтобы продолжить эту игру. Иногда я желал подняться на крышу своего дома. Встать на край. Но не прыгать. А лишь громко закричать, что есть сил в моем голосе. Чтобы весь мир услышал меня. Чтобы я смог достучаться до неба. Чтобы она узнала, как мне здесь плохо. Даша любит меня, я ей до сих пор нужен. Без неё всё катится в пропасть. Она должна дать мне свободу, подарить не воспоминания о себе, а свою часть. Кого-то, кто будет мне заменять её. И кого я буду также сильно любить.

Уже под ночь я ушёл из дома на остановку, чтобы просто взглянуть на неё. Она напоминала мне о чём-то хорошем. Тогда я хотел просто ждать.

Татьяна не обнаружила своих сыновей дома. Её это даже обрадовало. Каждое утро, когда у неё был выходной от уматывающей работы, эта женщина убиралась по всей квартире, и больше всего ей нравилось заниматься этим благим делом в одиночестве. Уборка помогала Татьяне расслабиться, отойти от суеты, от надоевшей рутины, постоянной усталости и старшего сына. В девять утра Татьяна пылесосила ковёр в коридоре. Она проводила по нему щёткой, собирая в трубу оставшуюся грязь. Кто-то позвонил в звонок. Татьяна сразу подумала про сына. Она ненадолго отложила уборку и вышла в предбанник, чтобы увидеть того, кто стоял за дверью. Тогда полицейский предоставил ей своё удостоверение.

– Добрый день. Я участковый «МВД», Суворов Олег Дмитриевич. У меня есть к вам пару вопросов. Не могли бы вы впустить меня для разговора?

Татьяна ужаснулась. Всё это показалось ей жестокой шуткой. Этого не могло произойти сейчас. Но почему именно сейчас – она также не знала. Она взволновалась и лишь думала про Владислава, своего сына. Боялась, что это был он. Но ведь полицейский мог завести разговор про что угодно. Вот только Татьяна уже поняла, что всё завязано на её семье. Её словно только что загнали в тупик, прижали в самый угол. Она не могла выбраться. Поэтому открыла дверь.

Когда участковый оказался на пороге, Татьяна пропустила его в квартиру. Участковый снял фуражку, удерживая в руках папку. Из этой папки он извлёк белый листок с каким-то чёрным, невидимым Татьяне пятном.

– Что случилось, скажите, пожалуйста…

– Владислав Дроздовский – он ваш сын? – спросил слегка полноватый участковый.

– Да… – она была напугана и одновременно переживала за него, за родную кровь. – В чём проблема, вы мне можете объяснить?

– Два дня назад произошло покушение на сотрудников правоохранительных органов. Поздно ночью велось патрулирование за неизвестными нарушителями, их было двое. Одним из них, судя по заявлению, был ваш сын. Они напали на полицейских. Вашего сына всего один единственный свидетель смог опознать и подробно описать. В отделении уже составили его фоторобот, но пока что размещать не стали. Мы хотим всё проверить и, если не поступит никакой информации, то… Скажите, как вас зовут?

– Я… Боже мой…

– Гражданка, назовите своё имя, пожалуйста.

– Татьяна… Татьяна Дроздовская.

Она испытывала удары по своему телу. Пускай к ней никто не дотрагивался, но одинокая мать уже падала на пол. Шок всё ближе подбирался к ней.

– Татьяна, вы знаете, где ваш сын находится в данный момент?

– Нет… Я не знаю… Я ничего не знаю, правда…

– Вы можете ему позвонить?

– Почему вы решили, что это был он? – вдруг спросила она, не услышав вопрос полицейского. – Их же было двое…

– Я же сказал вам, что у нас есть свидетель, который описал нам только вашего сына. Про второго нам ничего не известно, но мы хотим во всём разобраться. Татьяна, Владислав уходил куда-нибудь ночью с семнадцатого по восемнадцатое октября?

– Я… я не помню…

– Это важно, Татьяна. Владислав совершил преступление, связанное со статьёй триста семнадцать, в которой указано о том, что в случае нападения и причинения вреда сотруднику правоохранительного органа… В нашем же случае это… убийство, даётся немаленький срок.

– Ч… что?..

– Вы немедленно должны сообщить нам его местонахождение. Поверьте, если этого не произойдёт, то со всей вашей семьёй будет проводиться суровое разбирательство…

Татьяна уже не слышала слов полицейского. Небо свалилось на её плечи. Звук резко пропал, как будто её оглушило пронёсшейся мимо пулей. Она не могла ничего понять, что-либо осознать. Родной сын совершил преступление. В это ей никак не хотелось верить. Сердце уже не держалось, переставало биться. Татьяна падала на тот самый ковёр, который всё ещё не успела отчистить от грязи.

Машина проехалась по мерзкой луже. Капли, разлетевшиеся на его ноги, оставили после себя небольшие пятна. И только почувствовав это, Владислав судорожно пробудился. Он посмотрел на свою голень и махнул по штанам рукой. Его голова прислонилась к железной стене. На остановку постепенно собираются люди. Владислав слегка сбросил капюшон, дабы тщательнее осмотреться. Отведя рукав, он поглядел на часы, узнав, что сейчас было без десяти двенадцать. Владислав вздохнул и сонными глазами смотрел по сторонам. Рядом к нему присела бабушка, ожидая транспорт. И так раз за разом. Проходили часы, десятки минут. Но её всё не было.

Владислав встал с покрашенной скамьи. Он всю эту тёмную ночь провёл здесь, никуда не уходил, даже не двигался. Сначала ему и вовсе не хотелось засыпать. Однако усталость взяла над ним безоговорочную победу. Он ждал то самое время, гадал, когда стоит зайти в катающийся по кругам автобус. Владислав не терял надежду. Он только и думал о ней.

Прошло около двух часов. Небо покрылось свинцовыми облаками, а где-то подальше издавались звуки тихого грома. Город был затоплен, постепенно утопая в лужах. Мрачная осень не пройдёт никогда. Владислав уже и не верил, что он сможет увидеть солнце. Однако и видеть его он не хотел. Тьма для него – как своеобразная энергия. Он впитывает её и сам становится тьмой. Владислав ещё не осознавал, насколько сильно он превратился в её раба. Чёрная одежда, ставший грубым голос, перевязанные руки и изуродованное лицо признавались в том, что он и есть сторонник темноты. Солнце, как и всё светлое что он видел и от чего тут же отворачивался, забирало его энергию. И когда человек становится тёмным, его никому не получится найти глубокой ночью.

Автобус под номером сорок один прибыл на остановку. Владислав отвлекся от собственных мыслей, испытав тяжёлое отчаяние. Он не сможет её здесь увидеть. Она дома, готовит себе горячий чай, поставив всё на поднос и отнеся в свою комнату. Надежда положила кружку дымящегося чая на тумбочку и всмотрелась в свою картину, где плескающийся волнами океан сияет под луной. Спутник возвышается над водой, демонстрируя своё величие и оставляя после себя оттенок белого на оттенке чёрного. Она не приедет.

В какой-то момент он начал стучать по своей голове, бить ладонями по щекам, называя себя идиотом и применяя к себе слова ещё хуже только за то, что вообще решил просидеть здесь целую ночь, лишь бы дождаться её. Это было глупым решением. Когда мысли отдают печалью, Владиславу всегда хотелось поступать неправильно.

Надежда дорабатывала своё произведение. Она касалась холста толстой кистью, образуя новые контуры, а затем брала в пальцы кисть гораздо тоньше, чтобы выделить очертания грациозных лунных лучей. Девушка не собиралась идти на учёбу и кружок по рисованию. От работы ей дали заслуженный отдых на несколько дней, после которых Надежда всё равно бы не ощутила себя бодрее. Глотнув горячего чая с малиновым привкусом, она продолжила дорисовывать свою картину. В комнате всё перекрасилось в тусклый, почти бесцветный окрас. Надежда не закрывала окна шторами. И вдруг от луны поползла маленькая капля. Девушка не замечала её. И только потом эта капля приземлилась на пол, а картина потеряла свою красоту.

Владислав уходил с остановки. Он не быстрыми шагами разгуливал по асфальту, улавливая ушами несущиеся вперёд автомобили. Ему не хотелось останавливаться.

Надежда бросила картину. Она хотела её растоптать.

Владислав посмотрел на хмурое небо. Гром приближался.

Она схватила кружку и вылила её на холст. Надежда старалась покончить со своим неудавшимся пейзажем, разрывая его руками.

Он забрёл на ближайшую улицу. Владислав не обращал внимания не грязь под ногами, то и дело застревающую под подошвой. Оголённые деревья с опавшими ветвями стояли поодаль, где травы почти не было, её словно сожгли. Пустые улочки, загаженные дворы. Владислав чувствовал, что и сам не знает, куда лежит его путь.

Она нашла его картину за шкафом. Слёзы медленно стекали с её глаз. Надежда хотела увидеть его. Она прижала Владислава к себе. Он думает о ней. Как и она представляет, что этот человек прямо сейчас находился рядом. Как он берёт её за руку.

Эта улица кончилась. Началась новая. Но отличий ему не виделось. Владислав ушёл куда-то дальше, двигаясь даже не в направление своего дома. Недалеко от него по дороге мчались машины. Светофор замедлил его, заставив немного постоять на месте. Он посмотрел на столб этого самого светофора. И увидел себя.

– Какого?..

Владислав приблизился к фотороботу. Его лицо было прямо перед ним. Он смотрел на листок, сорвав его в свои руки, и не верил собственным глазам. Как будто это чужой портрет. Владислав смотрел практически в зеркало. В зеркало настоящего. Его искали за убийство полицейского.

«Имя: Владислав Алексеевич Дроздовский. 

Описание: молодой человек лет двадцати. Неприметная внешность: короткие волосы, карие глаза, обычно заметны побои и синяки. Этот человек совершил преступление. Просьба всех, кто увидит его на улицах города, срочно сообщить в полицию…»

На него смотрели люди. Владислав почувствовал волнение, как по венам молниеносно скачет кровь. Он бросил капюшон на свою голову. Шаг сдвинулся с места. Владислав развернулся и быстрым шагом уносился прочь. Взглядов становилось всё больше. Те, кто успел его разглядеть, вытаскивали мобильные телефоны. Он ускорился. И когда до него дошло, что уже поздно, он побежал.

ГЛАВА XII. Чёрный дрозд

«Как низок вор, который сам боится похищенным владеть! Робеем мы, похищенной мы недостойны сами, и, совершив проступок, мы дрожим, что дорого за это мы заплатим» – Уильям Шекспир.

Убегая, он спотыкался и чуть ли не падал, когда очередную преграду его глаза попросту не могли увидеть и предостеречь его заранее. Дыхание становилось всё слабее, пропадая и оставляя после себя холодный пот. Легкие не могли впитывать воздух. Он бежал всё быстрее, всё дальше. Но терял силы. Остановиться – значить прийти к завершению, значит найти себя на конце дороги, которая не приведёт его ни к чему хорошему. Он познает, что такое проигрыш.

Владислав пересёк почти половину города. Ему часто бросалось собственное изображение на листках бумаги. Он хотел срывать их все, каждое лицо, которое мог заметить на своём пути. Но тратить время было нельзя. Его слишком мало. Он должен успеть. Он должен скрыться, затаиться от посторонних. И только сейчас у него появилась идея. Когда Владислав оказался за каким-то домом, укрывшись за его бетонными стенами, он немедленно позвонил Руслану. Ему нужна помощь.

– … Подожди? Ты в розыске?

– Да, – ответил Владислав, стараясь не шуметь. – Что мне делать?

– Не паникуй…

– А я и не собираюсь, – сказал он. – Нужно… уехать…

– Куда, блядь? Ты же знаешь… Морозов тебя не отпустит.

Он понимал это. Но в этот момент Владислав вспомнил их последнюю встречу, как он дал самому себе слабину и накинулся на Григория. Как бы он не старался оправдаться, что тогда его телом овладел зверь, но будет лгать. Владислав и сам давно объединился со своим внутренним животным. Дать ему выйти, значит потерять себя, значит превратиться в того, кого он боялся, кем никогда бы не хотел быть.

Но Владислав почувствовал проблеск света, что когда-то уже успел потерять. Пускай, беда настигает его, звонко шелестя листьями. Но он будет бороться. Другого выхода больше нет.

– Я должен с ним встретиться, – заявил Владислав.

– Не думаю, что это хорошая идея, Влад…

– Я знаю. Но только он может мне помочь. Он что-то рассказывал про друзей в полиции. Они бы могли закрыть дело на меня. Если ещё не всё потеряно…

– Как только ты появишься у него на пороге, – говорил Руслан, – он тебя пристрелит.

– Если бы он хотел, то я бы уже кормил червей в ебучей яме! – немного громче сказал он и успокоился. – Позвони ему… И скажи, что я с добрыми намерениями. Я сделаю всё, что он захочет.

– Влад, ты в этом уверен? – будто отговаривая, спросил Руслан. – Ты явно последний, кого он сейчас хочет видеть.

– Ты мне поможешь или нет?

– Ладно, – ответил Руслан после вздоха. – Я постараюсь. Жди звонка.

Но он не позвонит. Ожидание затерялось среди многочисленных минут. Счёта времени уже не вернуть.

Повышенное сердцебиение не остановилось. Владислава мучил жар и нарастающая паранойя. За каждым углом, после каждого нового шага он видел своих преследователей. Тех людей, что могли сдать его в полицию. Резко он ощутил возросший страх, степень которого сравнима с нестабильным электрическим напряжением. Его ищут. И только собственный враг способен положить всему этому конец. Он не может вернуться домой, ведь, скорее всего, полиция уже там. Названный преступником, Владислав не имеет возможности появиться ни в каком другом месте. Везде его поймают. Везде он ощутит наказание за содеянное, за то, что стал участником беззакония среди криминальных лиц родного города. О котором он ничего не знал. Словно этот город носит множество масок, как люди. И очередная маска была сорвана.

Серый день превращался в тёмный вечер. Могучий ветер стремился в своём направлении, не давая шанса от себя отстраниться. Он делал глаза сухими, заставлял судорожно моргать. Волосы трепались по всей голове, дышать становилось всё тяжелее. Владислав тащил своё тело вперёд. Он смотрел на верх и не опускал зрачки. Чистые тучи отдалялись, освобождая место полным воды. Когда Владислав опустил голову вниз, он знал, чего стоит ждать. Грозу.

Гаражи столпились в один ряд, всё было таким же. Кроме одной детали. Он помнит, что здесь случилось. Кровь с земли ещё не отмыта. Жизнь человека была отнята. Это не заслужено, никто не должен был погибнуть. Владислав понимал, что его друг не сможет прожить с этими мыслями. Как и любой другой он начнёт закапывать себя в образовавшейся в своей голове могиле. Песок постепенно будет сбрасываться на его тушу. Как и на полицейского, который мёртв.

Чувство беспокойства двигало его ногами. Владислав хотел бы уйти. Иногда он желает лишь этого. Не терпеть боли, не страдать от самого себя. Ведь он и был своим убийцей. Только он способен причинить себе самые жестокие и ни с чем не сравнимые увечья. Он и есть тот, кого сам боится. Никто ему больше не страшен. Поэтому Владислав медленно постучал в дверь гаража.

Он готовился. Сжимал перебинтованные руки. В глазах слегка двоилось. Не было чувства страха, но была паника. Он не мог уместить их в чём-то одном. Объяснить это он тоже не мог. Когда паника возникает – это не страх. Это лишь желание, чтобы страха не было.

Дверь открыли. Пистолет велел ему войти внутрь.

У Григория синяк под глазом и другой, небольшой, в районе виска. Он смотрит только на расположение его зрачков, в их самые недра. И когда Владислав появляется на его территории, как не самый желанный гость, Григорий чувствует раздражение. Он оскорблён его присутствием.

Владислав стоит перед дверью. К его затылку прижато дуло. Рыжеволосый друг Григория, облачённый в чёрно-синий спортивный костюм, не намерен отходить назад. Он также хочет пустить в него пулю.

– Надвигается… беда, – сказал Григорий. Тогда он встал с дивана.

Глазами Владислав обозревал это место, ставшее для него совсем новым. Та самая мебель, что он вывозил из чужого дома, теперь стояла здесь. Гараж преобразился, выглядел совершенно иначе. Казалось даже, что в нём можно спокойно жить и не беспокоиться о налогах. Желтоватое свечение от лампы немного мешало. Иногда этот свет пропадал. Но когда Григорий пошёл вперёд, он и вовсе исчез.

Григорий не медлил. Он знал, что Владислав не посмеет и дёрнуться. Рядом с диваном Григория стояло ржавое ведро. Он нёс его в руке и вскоре оказался перед появившемся гостем.

– Это было неприятно, – поделился Григорий. – Я, конечно, понимал, что когда-нибудь твои нервы из-за меня откажут. У многих со мной такое случается, и я знаю, о чём говорю. Но чтобы так… Сразу захотеть лишить меня жизни. Не-ет, на это не многие отваживались. Они знали, что их ждало, если бы это случилось. Ich kann den Menschen töten…

Он вылил на Владислава ведро с чёрной краской. Владислав не выдержал и упал на колени. Краска окутывала его с головы до ног. Вся его одежда была запачкана. Глаза не могли открыться. Они словно слиплись. Теперь он не сможет от этого отмыться. Ведро опустело. Всё, что было внутри, осталось на нём.

– Я пометил тебя, – объяснил Григорий, схватив его шею. – Ты читал Искушения Преподобного Святого Бенедикта? Я тебе расскажу, что с ним было. Однажды к Бенедикту прилетела птица. Она соблазняла его, предлагала различные удовольствия, плотские, телесные, самые невообразимые… В обмен на его душу. Но Бенедикт осознал, кто это был и не поддался. А это был дьявол, обличённый в чёрного дрозда. Песни дьявола красивые и сладкие, а вот душа внутри него черная, как уголь. Как и у тебя она чёрная, но настолько чёрная, что её можно сравнить только с самим обликом дьявола. И сейчас я вижу твоё истинное лицо, Дроздовский… Ты мой дьявол.

Когда Владислав стоял на коленях своих истёртых штанов, ему лишний раз приходили в голове мысли о погибели. Может, уже пора. Прямо сейчас. Убейте.

Смерть не заставляла ждать. Григорий забрал пистолет у своего друга. Он жаждал выстрелить, как в опалённой солнцем пустыне человек жаждет воды. Необходимость. Это им двигало. Владислав лишь мешает ему. Он – очередная преграда. Её лишь нужно просто сдвинуть с дороги.

Выстрел. Неприятный звон в ушах образовался у каждого из них. Его тело не выдерживает и падает головой на бок. Григорий отдаёт приказ: