- -
- 100%
- +
– А потом еще расскажет что-нибудь. Нет, она нам самим нужна.
– Ну, слушайте, мальчики! – решительно обращаются к нам сестры. – Если не хотите так отдать, так продайте нам ее.
– Нет, не продадим.
– А мы бы вам орехов за это дали. И орехов бы дали, и вот еще няньку в придачу: она песни хорошо поет, сказки отлично сказывает, – обольщают нас сестры.
Но мы ни на какие обольщения не поддаемся и упорно удерживаем Домну за собою до тех. пор, пока баба не уразумеет сама, что ею распоряжаются точно вещью какой-нибудь.
– Что это я вам, крепостная, что ли, какая далась? – вламывается она в амбицию.
– Ну, Домнушка!..
– Ишь волю-то взяли! На-ка, какие торговцы объявились!
Домна с сердцем вырывается от нас и садится прямо на пол, вдали и от покупателей и от продавцов. Минуту она сидит молча, отвернувшись от нас, потом откашливается, подпирает ладонью щеку и тонко-тонко, пронзительно затягивает:
Что за мальчик, разудальчик,Что за душенька, шельма, хорош:Вложил мысли в мое сердце –Не могу вовек забыть!Мы начинаем приставать к ее песне, затягивая, кто в лес, кто по дрова; голоса наши будят прикорнувшую было няньку, и она некоторое время вслушивается, а затем и сама присоединяется к певцам, – и скоро комната наполняется самыми разнообразными звуками, то сливающимися в общий рев, то словно разбегающимися в разные стороны, как испуганные зайцы, почуявшие близость своих врагов, собак. По окончании пения, то есть после того как все мы накричимся до сипоты, а Домна объявит, что она «инда взопрела, горло драмши», следует игрище, известное под именем «жированья» и состоящее ни больше, ни меньше, как в том, что мы набрасываемся на Домну, вытягиваем ее на полу во весь рост и потом начинаем перекатывать из одного конца комнаты в другой. Гвалт при этом идет ужаснейший, потому что Домна баба ражая, и, чтобы своротить ее с места, нужно порядочно-таки повозиться с нею. Сначала Домна принимает это «жированье» шутя, потом просит нас отвязаться от нее, наконец, видя, что ни шутки, ни просьбы не помогают, озлобляется и принимается нас тузить со всем азартом рассвирепевшей глупой бабы. Хотя наши бока и спины достаточно-таки страдают от тяжеловесных кулаков кухарки, но мы не скоро уступаем, и начавшееся игрой «жированье» оканчивается уже вовсе не шуточно. Картина этого конца, сколько можно припомнить, бывала такая: в одном углу комнаты, растрепанная и растерзанная, стоит Домна и горько рыдает, в другом, сбившись в кучу и перемешавшись мальчики с девочками, толпимся все мы; на полу валяются опрокинутые стулья, разбитая посуда и клочки разных рукавов, воротников, платков и проч.; нянька, как потерянная, торопливо топчется среди погрома и со страхом приговаривает: «Ай, батюшки вы мои! Ай, батюшки, беда какая стряслась!»
– Да я этакой жизни отродясь не привидывала! – горючими слезами обливается Домна в углу. – Кажется, в аду, вот которых грешников нечистые горячими кочергами жарят, так и там легче, ничем с этакими идолами, прости господи!
Мы поджали хвосты и молчим.
– У других, у прочих, – продолжает причитывать кухарка, – ежели мальчишки озорничье, так хоть девки поумнее да посмирнее, а у нас и мальчишки и девки – один черт на дьяволе!
Домна принимается осматривать свой костюм.
– Фартук вон совсем новенький, всего только одна дырочка и была, намедни об уголь прожгла, ситец-то по восьмнадцати копеек за аршин брат, – а теперь куда его – бросить! А бу-усы! – снова рекой заливается кухарка, – они мне от тятеньки, может, заместо бласловения дадены, тут, может, одних наказов сколько было, – а теперь где он-ни-и-и?..
И Домна начинает лазать по полу и собирать зерна бус.
– Ну уж, – приподнимаясь, ударяет она кулаком по столу, – если я да не разжалоблюсь отцу, – вот расстрели меня пострел! Дай мне вот, господи, с места не сойти, если да не разжалоблюсь! – решительно произносит Домна и быстро, точно ураган, вылетает из комнаты, крепко хлопнув дверью.
– «Помяни, господи, царя Давида и всю кротость его!» – крестясь, шепчет нянька.
На нас нападает уныние.
– А ведь она пожалуется? – решается наконец предложить вопрос кто-то из сестер.
– Вы спать ложитесь, что тут толковать.
– Ну, а вы как, мальчики?
– А мы дождемся, когда наши приедут, поскорее простимся с ними, да и мах к себе!
– А если спросят: как себя вели?
– Так что же, мы скажем, что хорошо. Разве не сумеем сказать?
– Ну, а если она после вас пожалуется?
– Так разве ночью искать будут?
– Вот и отлично! – радостно заключает старшая сестра. – Стало быть, если даже она и пожалуется без вас, так мы все на вас свалим, скажем, что это мальчики.
– Да, ишь ты какая ловкая! Это, чтобы он к нам пришел…
– Так как же?
– Просто притворитесь, что вы спите, – вот и конец.
На этом все рассуждения и повершаются: сестры ложатся спать, а мы сидим точно на иголках и ждем возвращения родителей. Тишина стоит в комнате такая, что, кажется, слышно, как муха пролетит. Кто бы мог подумать, что в этой именно комнате сидят и бодрствуют три страшных и известных всему околотку брата-разбойника? Да, в эти минуты я бы никому не пожелал быть на нашем месте!
Однако, по большей части, все страхи оказывались напрасными, потому что родители возвращались из гостей усталыми и тотчас же отсылали нас, мальчиков, к себе спать, даже и не спрашивая о том, хорошо или дурно вели мы себя. Даже бывало и так, что пока родители раздевались в прихожей и мы не только что не успели доложить о своем хорошем поведении, но даже не видели еще их, как Домна, принимая верхнее платье, слышим, уже жалуется:
– А они у мене, барин, бусы разорвали…
А отец, слышим, ей на это:
– Ну, ну, матушка, завтра с твоими бусами: на это день есть, а теперь пора спать. Завтра всех разберу, – прибавляет он и входит в комнату. – Марш по местам! – командует отец нам.
Мы как пули просвистываем мимо.
А на следующий день, смотришь, Домна успокоилась, а отец – тот и совсем позабыл, – так что вот как широко вздохнешь… кажется, чуть не до разрыва легких! Большая бывает радость тогда!
VI
Как-то раз в жаркий летний полдень, только что окончивши докучное ученье, лежали мы на тощей траве в нашем маленьком саду, под незавидной тенью старого вяза, и беззаботно смотрели в небо, подумывая разве о том, что не дурно было бы теперь сбегать выкупаться, – как услышали голос матери, звавшей нас с крыльца флигеля. Вскочивши, мы тут в минуту поспешили на зов. Матушка стояла на крыльце и кормила кур.
– Где вы запропастились? – спросила она нас.
– А мы в саду лежали.
– У вас есть какое-нибудь дело?
– Н-нет… мы купаться было хотели попроситься, – нерешительно проговорили мы.
– Ну, вот, всё купаться да купаться – не накупались еще. Вы вот лучше пошли бы да яиц мне поискали, а то, вон, куры совсем яйца нести перестали, всё без яиц приходят.
– Какие куры?
– Как какие – все почти. Вон сегодня шпанки пришли без яиц, а вчера сама щупала – сегодня должны были снестись; пестрохвостая вот уже третий день, как ничего не носит; хохлатка тоже, безножка, да все, все…
– А где же искать-то?
– Как, где искать – везде ищите. Под каретником поищите, под конюшнями, за погребами, за домом, в сарае, на бане, – везде, везде надо поискать.
Мы, разумеется, тотчас же отправились на поиски.
Сначала мы спустились под каретник, через дыру, прорытую в это подземелье собаками, которые залезали туда зимой в большую стужу. Долго и совершенно напрасно ползали мы на четвереньках в какой-то кромешной тьме, попеременно стукаясь то лбом, то затылком о здоровенные балки, на которых был утвержден пол каретника и, попадая руками, щупавшими дорогу в темноте, на разные грибы, поросли и какую-то слизь, облеплявшие стены и потолок подземелья; но при всем усердии поиски наши оказались бесполезными. Тогда, вылезши из подземелья, мы устремились дальше и с не меньшей добросовестностью обшарили такую же яму под конюшней, спустились в промежуток между погребами и забором – тут всё осмотрели несколько раз, и с полнейшим вниманием обошли вокруг дома и, не найдя нигде ничего, направились в сарай. В сарае этом лежали дрова и был навален всякий хлам, вроде старых колес, дровень, поломанных дуг и оглобель, битых бочонков и кадушек и проч. и проч. И бочонки, и кадушки, и оглобли, и дрова, и дуги – все было по нескольку раз потревожено нами с мест, но все-таки яиц мы нигде не нашли. Тогда мы поднялись на баню, стоявшую бок о бок с сараем и отделенную от соседнего двора высоким забором, так что между зданием бани и забором оставался промежуток в каких-нибудь пол-аршина ширины. Влезши на баню, общество искателей потерянных курами яиц старательно осмотрело все углы и закоулки и уже готовилось после бесполезных поисков спуститься вниз, – как вдруг кто-то заметил узкую щель между баней и забором.
– Господа! это что? Посмотрите-ка.
Господа посмотрели и тотчас же решили, что тут-то, должно быть, куры и свили себе гнездо, тут-то они и складывают яйца. Теперь оставалось только еще решить, каким образом можно попасть в эту щель. Пробовали мы сначала спуститься туда прямо с бани, но проба эта скоро оказалась не достигающей цели. Проба окончилась лишь разрывом панталон на самом колене да порядочной ссадиной на руке, причем пробовавший не спустился даже и наполовину. Тогда решено было обойти баню кругом и попробовать лезть с того места, где начинал отгораживать баню от соседского двора забор. Так и сделали: я полез вперед, за мной младший брат, как более смелый, а средний потянулся последним. Проползти нужно было так примерно сажен десяток. Хотя темноты тут особенной не было, но подвигаться вперед все-таки нужно было с большой осторожностью, потому что из забора торчали концы гвоздей, да и самая стена бани была не слишком-то гладкая.
– Вы, ребята, осторожнее, – предупреждал я братьев.
– А что?
– А то, что я сейчас было чуть-чуть не хватился лбом об какой-то деревянный кол, который вон налево торчит в стене.
Но едва я успел проговорить эту предупреждающую фразу, как почувствовал в спине необыкновенно жгучую боль, точно с меня кто-нибудь кожу начал сдирать.
– Ай! ай! – невольно крикнул я и остановился.
– Ты что? – спросил меня маленький брат.
Я изогнулся, как только было можно, и подставил брату спину.
– Смотри скорее, что там у меня на спине?
Брат приставил лицо к моей правой лопатке, – по его горячему дыханью я это почувствовал, – и начал рассматривать.
– Ну?
– Да ты себе рубашку гляди-ка как располосовал! – сообщил Семен. – Э-э-э! – вдруг воскликнул он. – Да у тебя кровь…
– Где?
– А тут же на спине.
– И много?
– Да, порядочно-таки: так шкура и заворотилась!
– Ну, помажь слюнями.
Семен исполнил.
– А теперь?
– Теперь ничего; я все слюнями замазал.
Я двинулся вперед, и братья потянулись за мною. Как и следовало ожидать, никакого куриного гнезда и никаких яиц мы тут не нашли, а только в конце щели приползли к какому-то отверстию, вырытому под забором словно бы собаками, и выводившему на какой-то совершенно неизвестный нам двор. Мы поочередно просовывали головы в эту вновь открытую дыру, но никто из нас не мог определить, на чей именно двор выходит она. Тогда мы решились расширить отверстие настолько, чтобы в него можно было пролезть и освидетельствовать точнее неизвестную нам местность. Сказано – сделано. Трое усердных работников в одну минуту исполнили задуманное и разом очутились на соседнем дворе. Точно испанцы, открывшие Америку, пораженные и изумленные, стояли мы у своей дыры, ведущей в столь известную нам Европу, то есть – за баню, и решительно не могли придумать, куда мы попали. Кажется, совершенно такими же чувствами были одержимы и петух, некоторое время смотревший на нас каким-то вопросительным знаком и затем поспешно скрывшийся неизвестно куда, и серая небольшая собачонка, обозревавшая нас и тотчас же стремительно бросившаяся за ворота и уже оттуда выставившая голову, чтобы обстоятельнее наглядеться на отважных пришельцев.
Дворик был небольшой и был кругом застроен разными хлевушками, клетушками, сарайчиками и прочими так называемыми холостыми пристройками, примыкавшими к небольшому же жилому флигельку. У окон флигелька, выходивших во двор, росло несколько довольно густых кустов акаций, так что зелень их закрывала нас от жильцов флигелька. Мы двинулись вперед и порешили первым делом освидетельствовать все эти холостые пристройки. Заглянули в одну – дрова лежат, заглянули в другую – коровник, попробовали отворить дверь еще в какую-то пристройку – дверь оказалась запертою. Хозяйничанье наше, как оказалось, не совсем понравилось серой собачонке, наблюдавшей за нами из-под ворот, и она лениво тявкнула; мы погрозили ей – собачонка еще тявкнула раза два. Собачий лай, как надо думать, долетел куда следует, и в полуотворившуюся входную дверь высунулась из флигелька чья-то голова, косматая-косматая такая, так что за волосами, беспорядочно спускавшимися на лицо, совершенно нельзя было разобрать, кто это, мужчина или женщина, взрослый человек или малолеток. Голова, хотя и сквозь густую сетку волос, но все-таки, должно быть, с любопытством рассматривала нас – так по крайней мере нужно было судить по тому неподвижному положению, в котором она пробыла несколько секунд; мы тоже пристально созерцали голову, но на всякий случай попятились поближе к дыре, чтобы легче было обратиться в бегство, если в том случится надобность.
– Я вас! – вдруг погрозила нам голова кулаком.
Мы хотя и попятились еще несколько, тем не менее не струсили и тоже показали кулаки.
Тогда голова заблагорассудила для большего устрашения нас вытащить за собою и туловище, и мы увидели на крыльце флигеля девочку, или, вернее сказать, отроковицу лет четырнадцати-пятнадцати, одетую совершенно по сезону, то есть в одной сорочке, едва прикрывавшей колени. Голова, превратившаяся теперь в недораздетую отроковицу, сделала нетерпеливое движение вперед, показывавшее, что она намерена напасть на нас.
– Голодрыга! – разом крикнули мы и отступили еще немного.
Отроковица сбежала с крыльца и нагнулась, думая, вероятно, поднять что-нибудь и бросить в нас. Но мы предупредили такой коварный замысел: схвативши несколько комьев крепко спекшейся земли, мы разом осыпали ими неприятеля, который тотчас же и обратился в бегство, испустив при этом пронзительный визг. Как люди, понаторелые в боях, мы, однако ж, не обратили никакого внимания на такой неприятный визг, а, поднявши еще по комку, повторили залп и тогда уже юркнули в дыру восвояси.
– Динь! динь! динь! – звенели разбитые стекла в то время, как мы поспешно пробирались вдоль щели.
Выбравшись на божий свет, мы тотчас же поднялись на баню и из-под крыши стали наблюдать за суматохой, произведенной нами на соседском дворике.
Прежде других на дворике появилась уже знакомая нам «голодрыга» и следом же за ней какая-то маленькая, запачканная старушонка с ухватом в руках, должно быть, кухарка; за этой парой выскочила толстая-толстая пожилая женщина, тоже в костюме отроковицы, а за нею молодой мужчина, тоже в дезабилье.
– Где же они? – спросила толстая, бросая глазами по двору.
– Убежали, маменька, должно быть, – отвечала отроковица, заглядывая всюду.
– Да они ли?
– Они, они: разбойники с большого двора, что на ту улицу. Сама видела!
– Они – вот и нора ихняя, – подтвердила запачканная старушонка.
Все подошли к норе и начали рассматривать.
– Нет, это изумительно! – скрестивши руки на груди и в раздумье поникнув головою, проговорил мужчина. – Как хотите, маменька, а вы должны, вы непременно должны идти жаловаться! – прибавил он, небрежно ковыряя босою ногою землю.
– Да жа-арко! – лениво промычала толстая.
– Нет, нет, идите и жалуйтесь! Одевайтесь и идите, идите и жалуйтесь! – трагически изрек мужчина и, повернувшись на голой пятке, направился к крыльцу; за ним последовали и все остальные.
При слове «жаловаться» у нас, признаться, екнули-таки сердца, и только неохота, с которой толстая женщина шла жаловаться, да отсутствие отца еще несколько и утешали нас. В ожидании прихода жалобщицы и принесения ею самой жалобы, мы положили залечь на бане, а Семена, как самого маленького и потому менее заметного, отрядить соглядатаем, который, спрятавшись где-нибудь за дверью, за шкафом или в ином тайном месте, выслушал бы все и затем известил нас для дальнейших распоряжений. Так и сделали. Но оказалось, что тревога была совершенно напрасная, так как Семен возвратился чуть не через несколько минут и доложил, что жалобщицу зовут Лизаветой Фортунатовной и что она «даже и жаловаться не умеет», потому что отозвала маменьку куда-то в сторону да и пошептала ей что-то, а маменька ей на это сказала: «Хорошо», – вот все.
При таком счастливом известии мы подпрыгиваем горошком.
– Сеня! ты видел ее? – спрашиваем мы соглядатая.
– Ви-идел… Она смешная такая – мне пальцем погрозила…
– А ты что?
– А я язык показал.
– А она?
– А она… она сказала, что вы дураки! – чтобы отвязаться от докучных вопросов, отрезывает маленький братишка и сбегает с бани, а следом за ним и мы.
Когда мы пришли во флигель, мы увидели жалобщицу и маменьку, уже сидящими за чаем и разговаривающими самым дружелюбным манером.
– А много у вас деточек? – спрашивает матушка.
– И-и… – махнула рукой вместо ответа гостья. – Сама, голубушка, не знаю, когда я их столько напорола: ведь пять человек!
– И большенькие всё?
– Какое большенькие, – самой маленькой кобыле вот пятнадцатый год идет… Кормить не придумаю чем: всю съели они меня! Мясо как увидят, так, как волки, всё без хлеба норовят сожрать.
– И мужчинки есть?
– Два стоялых-то… а три – девки.
– Служат мужчинки-то?
– Один служит, а другой учится в гимназии, да все отучиться не может, вот уж четырнадцать лет туда ходит, а все нет конца.
– Что же так?
– Да бог его знает… Имеет он, видите ли, большую приверженность к театру, так вот из-за этого, должно быть. Один раз в какой-то игре там, уж я вам сказать не могу, херувимом в лодке летал, так. прознали да за это на целый год в классе и оставили; а то историю не выучил, а все по-трагическому ролю какую-то рассказывал – за это тоже; да еще, да еще, – так вот оно, год к году, а теперь и набралось их… черту в шапку не упрячешь.
Соседка погостила-таки у матушки довольно долго, рассказала о своем горьком вдовстве, научила, как делать хороший квас, и вообще оказалась женщиной очень доброй и хорошей собеседницей; нам же она особенно понравилась за то, что не была ябедницей.
– Так помните же: по-за баней, – уходя и прося матушку навестить ее, сообщала свой адрес соседка. – Только и помните: по-за баней, – переваливаясь, как жирная утка, кричала соседка, дойдя до средины двора. – По-за баней, – помните! – крикнула она наконец от ворот и скрылась, еще раз крикнув уже с пути: – По-за баней!
Баня эта нам всегда казалась каким-то страшилищем, потому что, по частым рассказам Максима, самая чертовщина-то в ней именно и жила.
– Ведьмы, окаяшки, проклятые, домовые, – это все в бане живет! – с положительностью заявлял кучер всегда, когда разговор касался бани.
– А что это такое «проклятые»?
– А от которых отец с матерью отказались.
– Они с хвостами?
– Так с махонькими.
– Ты их видел?
– Голова с мозгом! Разве его можно видеть, когда он тебя разорвет?
– Что же они все в бане делают?
– Играют.
– Ну, Максимушка, а черт ест что-нибудь?
– Известно, ест: нешто без еды проживешь…
– Что же он ест?
– Грешницкие души.
– А ведьмы?
– A ведьмы… вот которая девка набалует ребенка, да девать его ей некуда, она и удавит, – так ведьма сейчас ухватит, да и сожрет его – и т. д. и т. д.
Словом, разговор об чертовщине – один из любимейших разговоров Максима, и когда он, бывало, насядет на этот разговор, то тут его только слушай: мужик наш, что называется, развирается до зеленой лошади.
Мне баня особенно памятна потому, что в ней рожала наша мать; следовательно, появление на свет каждого нового карапуза, имеющего впоследствии дивить и страшить околоток своими подвигами, непременно связывалось с баней. Обыкновенно матушку отводили туда заблаговременно, а нас всех, и мальчиков и девочек, сбивали в одну какую-нибудь комнату и оставляли здесь под надзором няньки, все той же глухой и слепой Савельевны. Когда наступал самый момент родов, отец выводил нас из заточенья в залу и здесь всех ставил на колени перед образом и приказывал просить бога, чтобы он поскорее послал нам братца или сестрицу. Установивши нас и научивши, о чем просить, родитель удалялся к роженице, а мы, соскучившись стоять на коленях, заводили какую-нибудь игру, причем один сторожил, чтобы отец не нагрянул как-нибудь внезапно.
– Идет! идет! – кричит сторожевой и первый бухается на колени.
Остальные, разумеется, делают то же.
– Ну что, молились?
– Молились, папенька.
– Хорошо молились?
– Хорошо, папенька.
– Ну, вот вам бог за это послал братца (или: «сестрицу», если бог послал сестрицу). Вставайте!
Мы встаем и поздравляем отца.
– А с кем, папенька, бог прислал? – решается вопросить кто-нибудь.
– Ну вот, когда вырастешь, тогда узнаешь; а теперь, поди-ка займись чем-нибудь, а глупые вопросы выбрось из головы.
Раз такое появление на свет нового карапуза едва не ввело нас, мальчиков, в большую беду, а именно…
День родов, как нарочно, совпал с днем кулачного боя; мы же, мальчики, постоянно посещали эти бои и считались на них одними из лучших задирал (прежде чем взрослые начинали ломать друг другу бока и сворачивать скулы, обыкновенно с той и другой стороны выпускались малолетки, которые заводили бой, зачинали, задирали). Разумеется, как же отказаться от такого удовольствия? И вот недолго думая мы собрались и махнули! Дело было зимой, так часов после двух. Все шло, по-видимому, наилучшим образом: уже у меня красовался под глазом отличнейший фонарь, и в схватку мы ходили раз пять, – как вдруг налетевший невесть откуда Максим разом выхватил нас из самого пыла битвы.
– Вы, кажется, об двух головах, как посмотрю я на вас! – бурчит Максим, таща нас домой.
– А что? – испуганно спрашиваем мы.
– Как что? Разве не знаете: маменька рожает, тятенька воюет, женский пол уж давно на коленках перед образом стоит, а они спрашивают: что?
По счастью, мы пришли домой в то время, когда отец отправился в баню, к роженице, почему мы, без дальних рассуждений, сейчас же стали в ряд с сестрами на колени, и возвратившийся с известием о благополучном разрешении от бремени отец уже застал нас молящимися, стало быть, исполнившими свое дело. Сердце родителево, при виде такой картины, невольно смягчилось…
Меня отдали в гимназию, и гимназия эта чуть не сразу разрушила наш годами созданный триумвират. Шесть часов ежедневных занятий, новые обычаи и стычки, новые товарищества – все эти причины, в совокупности и порознь, сделали то, что имя главных и страшных братьев-разбойников сначала как будто потускнело, а потом и совершенно потеряло всякую цену в глазах околотка, для которого еще так недавно мы были настоящей грозой. Правда, иногда вырывались кое-какие отдельные случаи, вроде разбития стекол, угона лодки, избиения и проч., но на них так уж и смотрели, как на явления единичные.
– Нет, вы бы прежде посмотрели, что тут было, – вспоминали былое вздохнувшие на свободе обыватели, – так диву надо было даваться!
– Ужли ж хуже теперешнего?
– О-о! что вы! Никакого сравнения с теперешним-то нет. Тут ежели прошел мимо ихнего двора, да в ухо тебе не попало, так благодари всевышнего! Встретил ты их, да не обнесли они тебя всякими черными словами, так свечку ставь! Вот как тут было!..
– Нет, теперь слава богу!
– Теперь, благодарить создателя, совсем полегшало.
А через год, прибавим мы от себя, так и совсем близким к нам обывателям стало легко, потому что и второго брата определили в гимназию, так что пугалом околотка остался только один младший братишка, Семен, – ну, да один в поле не воин!