Радуга

КАЖДЫЙ

Каждое утро Боб приходит в свой рабочий кабинет и принимается за дело. Работы у него много, и она никогда не заканчивается. Боб трудится в поте лица, на совесть, хотя его никто никогда не контролирует. Он знает, что его благополучие и даже сама жизнь зависят от достигнутого им результата. А это – лучший стимул. Боб встает из-за рабочего стола только поздно вечером, усталый, иногда довольный собой, иногда разочарованный.

Понятия «утро», «вечер», «день», «ночь» здесь весьма относительны. Просто ночью принято отдыхать, а днем работать, хотя можно и наоборот. Можно вообще не работать, а, например, гулять – природа тут изумительная, много солнца и зелени, тепло, но никому и в голову не приходит бездельничать. У каждого есть свой кабинет с огромным экраном на стене и не уступающим по размерам столом со множеством рычажков и кнопок. При помощи этих устройств и осуществляется действо, отображаемое на экране. Иногда изображение расплывчато и нечетко, имеет схематичный вид и плохо различимо; бывает, что возникают картинки, подобные фотографиям, реже – фрагменты фильма. Все, что происходит на экране, создается усилиями Боба. Он критически проверяет полученный результат, проводит многочисленные тесты и только в случае полного соответствия поставленной цели считает данную задачу выполненной. На следующий день ставится новая задача, и все начинается сначала.

Боб не очень хорошо знаком со своими коллегами (назовем их так), сидящими в соседних кабинетах. Он едва ли знает большинство из них по именам и редко общается с остальными работниками умственного труда. Их не объединяет общая цель, каждый работает на себя. Только собственная судьба интересует каждого. Боб и его товарищи еще не родились. Они должны появиться на свет в будущем, впрочем, даже не должны, а, скажем так, имеют возможность. Для того, чтобы эту возможность обеспечить, необходимо выполнить множество условий, над чем и бьются, не разгибая спины, потенциальные жители планеты Земля.

Для того, чтобы что-то произошло в природе, необходимы благоприятные условия и стечение обстоятельств. Для того, чтобы на свет родилось новое существо, нужно, в общем, то же самое, но допустимость данного события ничтожно мала. Во-первых, надо, чтобы встретились мама и папа этой биологической единицы (если она не принадлежит к виду гермафродитов). Потом нужно повлиять на их обоюдное влечение друг к другу и желание обзавестись потомством. Здесь вступает в силу человеческий фактор – иногда подходящие друг другу по всем параметрам особи почему-то упорно не желают влюбляться друг в друга и создавать семью. Наоборот, они пылают страстью к совершенно неподходящему партнеру, и из этого черт-те что получается. Во всяком случае, это нарушает все планы и не дает возможность кому-то достойному появиться на свет. Боб, справедливо считая себя достойным представителем человеческого рода, борется за свое право на рождение.

Организовать встречу своих будущих родителей где-нибудь в подходящем месте, немного подкорректировать маме мозги, чтобы не сомневалась – это, пожалуй, самое простое. Про своих отца и мать Боб давно все хорошо знает: их имена и фамилии, вкусы, привычки, местожительство, даже подростковые комплексы – и те ему известны. Смоделировать ситуацию, вовлечь в нее мужчину и женщину, заинтересовать их общением друг с другом – и дело сделано. Но не все так просто. Самое трудное – то, что Бобу приходится действовать в разных временных пластах и не только контролировать также бабушкек, дедушек и многочисленных прародственников, но и принимать во внимание случайные факторы, такие, как гроза, плохое настроение, опоздание на самолет и даже не вовремя сломавшийся каблук. Что уж говорить о таких глобальных вещах, как войны, революции, миграция населения, природные катаклизмы, грубо вмешивающихся в жизнь людей и переворачивающих все с ног на голову! Самое обидное – стоит что-то исправить в одном месте, как последствия этого изменения начинают расти как снежный ком и вносить свои коррективы. В результате обнаруживается громадная дыра с другой стороны, и хрупкий баланс вновь нарушается. Прибавьте к этому постоянную смену картины в результате деятельности таких же, как Боб, тружеников, плюс своенравие уже существующих людей, так любящих нарушать с трудом выстроенные логические цепочки и закономерности. И кто только придумал дать свободу воли этим бестолковым существам!

Боб не на шутку удивляется своим будущим соседям по земному шару. Их поведение нельзя объяснить ни здравым смыслом, ни логикой. Они действуют странно, глупо, непонятно. Один из самых сильных побудительных мотивов – чувство зависти – вызывает у Боба глубокое недоумение. Возможно, когда он родится, то поймет, почему удача одного причиняет столько неприятностей другому и заставляет совершать невообразимые поступки. Еще одна человеческая черта – стремление к власти – тоже не укладывается ни в какие рамки: как можно жертвовать хотя бы одной человеческой жизнью, бесценным даром судьбы, чтобы добиться своей цели? Пусть эта цель будет великая и прекрасная, пусть ее воплощение в жизнь принесет счастье миллионам, но как быть с тем одним, кто пострадал? Нет, разумное существо этого никогда не поймет.

Особое недоумение вызывает то, каким образом люди проводят свою с таким трудом доставшуюся жизнь. Большинство из них все время несчастны – причем эти несчастья они сами себе придумывают. Почему бы не радоваться тому, что ты – молодой, здоровый, можешь ходить, разговаривать, видеть все вокруг, наконец, думать? Так нет же, то им материальных благ не хватает, то несчастная любовь приключается, а если есть и любовь, и деньги – так начинают искать истину и смысл жизни. А пока ерунду эту ищут, то так расстраиваются, что начинают задумываться о бренности всего земного и вообще о самоубийстве. Позор один, честное слово. Давно уже доказано – нет никакого смысла в жизни, а им неймется – все ищут, а когда не находят, орут, что их обманули. Да никто вам не обещал смысла в жизни, скажите спасибо, что сама жизнь есть. Так и маются люди до старости, а потом наваливаются болячки, одиночество, обида на молодое поколение – словом, опять несчастье. Глупость какая-то.

И все же, несмотря на непонимание, Боб стремится туда, к людям. Там интересно. Там все время что-нибудь происходит. У людей есть сильные чувства, а не одно лишь рациональное мышление, как здесь. В конце концов, люди живые. А Боб еще не живой – так, незаконченный проект, задуманная, но не написанная книга. Вот почему он так много работает и столь заинтересован в положительном результате своего труда.

Сейчас Боб прокручивает один из эпизодов молодости своей прабабки – день, который ему очень не нравится и портит всю картину. На экране его юная прабабушка плачет в коридоре института из-за «неуда» на экзамене по сопромату. Прабабушку, конечно, жаль, тем более, что «неуд» и «сопромат», согласно настольному словарю Боба, страшные вещи. Но правнука тревожат не слезы родственницы, а те последствия, которые они могут иметь в ее судьбе. По первоначальному плану, в этот вечер означенная девица должна отправиться на день рождения лучшей подруги Лели, куда приглашено много разношерстного народу, так как Леля – человек веселый и общительный и без компаний жить не может. На вечеринку попутным ветром занесет некоего Павла – личность беспутную и легкомысленную, но в глазах женщин абсолютно неотразимую. Внезапно разгоревшееся чувство станет началом долгого и мучительного союза, наполненного терзаниями, изменами ветреного спутника жизни, выяснением отношений и, наконец, тяжелым расставанием. Пройдя через все эти жизненные коллизии и осознав, что молодость безвозвратно ушла, а нормальной семьи все нет, прабабка обречена на то, чтобы прийти в отчаяние и выйти замуж за первого встречного, коим и окажется прадед Боба. Между прочим, этот неожиданно оказавшийся счастливым брак должен продлиться до самой смерти и принести супругам покой и благополучие.

И вот, из-за подлого профессора (вернее, из-за его ссоры с женой накануне экзамена) все пропало: прабабушкины знания, и так неглубокие, оценены менее снисходительно, чем следовало бы, ей грозит отчисление из института, день рождения отошел на второй план, встреча с сердцеедом Павлом под угрозой срыва. Соответственно, под угрозой рождение дедушки Боба, (что уж говорить о его двух братьях и двух сестрах, но это их забота, пусть выкручиваются, как хотят), папы Боба и самого Боба. Надо срочно что-то делать.

Для начала Боб порылся в голове у несчастной двоечницы – может, ну его, этот институт, пусть пойдет на вечеринку, отвлечется – но номер не прошел: отказ от получения образования был чреват развитием комплекса неполноценности, фрустрацией, психическими заболеваниями. Ну нет, испугался Боб, зачем мне шизофреники в роду. Пришлось действовать со стороны внешнего фактора – отмотать назад на один день жизнь профессора и разобраться, что у него там произошло с женой, и почему на экзамен он явился злой как собака. Ага, все понятно: друзья зовут в воскресенье на рыбалку, а молодая жена устроила истерику и категорически не пускает. Ей, видишь ли, скучно. Не может одна полдня посидеть, цаца такая. Ну, здесь у нас свои методы – устроим жене романтическое увлечение, да такое, чтобы она сама мужу червей накопала и бутербродов впрок наделала, лишь бы из дому спровадить. И никаких упреков: «Конечно, дорогой, отвлекись, порыбачь, а то ты так устаешь на работе!» И вот наш профессор в предвкушении отдыха с друзьями, благодушный и слегка рассеянный, потому что мысленно уже с удочкой – как раз такой, как нам надо. А то, что молоденькая студентка бормочет ерунду, отвечая на вопрос, и все безбожно перепутала – ничего страшного, поставим ей тройку, пусть радуется, бедняжка. Всего и делов-то.

Покончив с профессором и предоставив ему самому разбираться в семейных проблемах, которые обнаружатся позже, Боб проматывает прабабкину жизнь на десяток лет вперед, чтобы удостовериться, что все идет, как надо: расставание с Павлом, отчаянное согласие на новый брак, дата и время зачатия первенца – все совпадает. Это очень важно проверить, ведь если запланировать потомство в другой день или даже час – появится не дедушка Боба, а совсем другой человек. А Боба это, сами понимаете, не устраивает.

Поистине, это гигантский труд – выстраивать связи, цепочки, часами обдумывать комбинации, каждое звено которых может рухнуть в любой момент! Иногда Боб чувствует себя уставшим, измотанным до предела, вконец обессилевшим. Тогда он выходит за пределы здания, в сад, прогуливается по песчаным дорожкам и смотрит на прекрасные растения вокруг воспаленным, ничего не видящим взором. В мозгу продолжают тасоваться отработанные схемы, и часто в такие моменты его посещает правильная мысль. Тогда Боб спешит назад, за рабочий стол, и проверяет найденное решение. Таких праздно гуляющих по саду не так уж много, но одного-двух всегда можно увидеть, видимо, усталость дает о себе знать. Чаще других Боб встречает длинноволосую привлекательную брюнетку – она бродит между клумбами и шевелит губами, в такт своим мыслям. Зовут ее – Боб вспотел, пока запомнил – Анхесенпаамон.

Чудные имена никого здесь не удивляют, как не интересует и телесная оболочка: ведь находясь в стадии до-рождения, человек имеет весьма условную внешность, возможно, абсолютно не совпадающую с его реальным земным обликом. Все особи находятся на одном уровне физического и психического развития, что соответствует примерно тридцати одному году человеческого возраста. Видимо, тот, кто создавал эту программу (интересно, кто он?) посчитал, что тридцать один – самый продуктивный возраст в жизни человека, неподвластный пагубному влиянию внешних факторов и защищенный от вредного воздействия изнутри, как то: меланхолия, перепады настроения и т.д. Каждый может назваться любым именем или даже словом, которое ему нравится – а от настоящего человеческого имени его отделяют годы, века, тысячелетия. Тут есть Стол, есть Кнопка, Жером, Хуанита, Экскаватор. Вот и Анхесенпаамон – чем не имя? Просто пересидела девушка в Древнем Египте, копаясь в своей родословной.

Один раз Боб даже подошел к ней и, не зная, как познакомиться, долго молчал, стоя рядом. Обсуждать эмоции было не принято, так как считалось, что до рождения никаких эмоций быть не может, а говорить о работе – скучно. Анхесенпаамон сама первая спросила его:

– Ты где родишься?

– В Москве, – это Боб знал точно.

– И я в Москве, – поддержала разговор египтянка.

– А… я думал, в Александрии. То есть в Каире, – среагировал Боб.

Анхесенпаамон фыркнула.

– Египтянином был только один мой предок в семьдесят первом колене. Он много путешествовал, судьба забросила его в Иудею, он женился на местной девушке и остался там. А остальные мои родственники совсем из других мест.

– Понятно. – Подобные истории про своих неугомонных предков Боб и сам мог рассказывать сотнями. Где только их не носило! И в пещерах каменного века, и в древнем Риме, и по средневековой Испании, и при дворе Наполеона…

– Красивое у тебя имя, – нашелся он наконец.

– Спасибо, – оживилась Анхесенпаамон. – Это в честь царицы. А ты скоро родишься?

Вопрос был дурацкий. Кто ж его знает, скоро ли? Два дня пройдет или двадцать веков? Обычно людей вызывали на рождение неожиданно. Если в программе все сложилось, если подходили нужные сроки, если не вмешивался кто-то посторонний… Если, если, если… Но все же у многих это получалось! Значит, существовала надежда.

Боб ответил тоже по-дурацки:

– Более-менее скоро. Вот только решу пару проблем…

– И я, – подхватила собеседница. – Мне тоже надо кое-что доделать.

На этом, собственно, их разговор закончился, потому что оба внезапно почувствовали угрызения совести от того, что работа простаивает, и поспешили каждый в свой кабинет. Но все равно поболтать было приятно.

ХХХ

В тот день все шло отвратительно. С самого утра беспокоила обстановка в Австро-Венгерской империи: императрица Елизавета, известная всему миру как Сисси, дольше обычного занималась утренним туалетом и грозила нарушить планы Боба. Свои роскошные, длиной до пят, каштановые волосы императрица холила и лелеяла и считала их главным украшением двора, если не страны. На мытье головы у нее уходил, как правило, целый день, на обычную прическу – не менее двух часов. В свите Елизаветы, насчитывающей около тысячи человек, состояли специальные служанки, приставленные заботиться о ее волосах. Пока несколько женщин, вооруженных специальными приспособлениями, наводили красоту на сиятельной головке, Сисси не теряла времени даром: сидя перед большим зеркалом в своих покоях Хофбургского дворца, она читала, изучала иностранные языки и даже писала стихи. Дар стихосложения, прославивший Елизавету среди ее подданных, хоть и был благом, но часто мешал сосредоточиться и вводил в меланхолию. Вот и сейчас мелькнувший в воображении образ чайки полностью переключил внимание поэтессы с урока греческого языка на материю более призрачную.

«Я – как чайка над волнами» – произнесла императрица. – Мятущаяся душа … и море…» – Здесь она застряла, мучительно пытаясь поймать ускользающий образ. Учитель греческого языка, с томиком Гомера в руке, почтительно ждал, замерев за маленьким столиком подле красы и гордости Австро-Венгрии. Императрица повторила строчки про волны, но, видимо, чайка уже улетела, захватив с собой подходящую рифму. Это необыкновенно расстроило Сисси. Она была несчастна в браке с безмерно любящим ее императором Францем Иосифом или предпочитала думать, что несчастна. Действительно, о каком счастье может идти речь, если юную девушку, почти ребенка, выдают замуж в шестнадцать лет, заставив дать клятву, о которой она потом всю жизнь жалеет? Что может дать ей супруг, с головой погруженный в дела своей страны, называющий себя «первым чиновником», что в его понимании означает работать с пяти утра до поздней ночи, устраивать аудиенции для сотни человек за день, вникать во все проблемы с редкостной дотошностью и абсолютно непонимающий собственную жену? А эти балы, бесконечные приемы, дворцовый этикет! И почему женой Франца Иосифа не стала ее старшая сестра Хелена, как оно и было изначально запланировано? Зачем угораздило императора влюбиться в нее, Елизавету, и взвалить на нее непосильное бремя монаршей жизни?

Утешение Сисси искала в занятиях конным спортом, гимнастике (что было новым в то время) и сочинении стихов. Однако, все это не давало ей полного успокоения, и она часто грустила. Вот и сейчас, расстроившись, она нашла, что прическа вышла неудачной, и заставила служанок все переделывать. Елизавета, надув губки, размышляла над своей несчастной судьбой, совсем забыв об учителе, застывшем в ожидании знака продолжать урок.

Пока императрица предавалась печальным мыслям, Боб нервничал и дергался перед экраном. Пошел уже четвертый час марафета, совмещенного с занятиями греческим – рекорд, ранее невиданный. Если через несколько минут учитель не выйдет из дворца и не попадет под фиакр – случится непоправимое. Знатная итальянская прапрапрабабушка Боба умрет через полтора десятка лет в родовой горячке, унеся с собой также жизнь младенца, и никто не сможет им помочь. Никто, если только не окажется во Флоренции знаменитого доктора, спасшего многих умирающих и безнадежных; того доктора, который, много лет назад будучи студентом, в Вене оказал первую помощь бедняге, попавшему под фиакр; того доктора, который в начале своей карьеры сомневался, стоит ли ему избрать медицину делом своей жизни, но отбросил колебания после чудесного выздоровления раззявы-учителя.

Боб прекрасно понимал, что загнать учителя под повозку было делом первостепенной важности. Но, сидя во дворце перед хмурой и прекрасной Сисси, учитель терял время, и белый конь, предназначенный для него, вполне мог промчаться мимо. Надо было срочно воздействовать на Сисси и заставить ее спровадить учителя как можно скорее. И Боб избрал правильный путь. Чем пытаться напрямую воздействовать на императрицу и побуждать ее к конкретному действию (а какая это мука – рыться в мозгах у неврастенички!), он решил действовать мягко и ненавязчиво – через вдохновение. Это сработало.

Рифма, ускользнувшая от Елизаветы, внезапно вернулась. За ней пригрезился новый образ, другая красивая фраза, и вот стих уже обрел очертания и мелодию, зазвучал, разлился морской волной. Сисси схватила бумагу и принялась судорожно записывать льющиеся строки, забыв обо всем на свете, равнодушная к прическе и к людям вокруг.

Я – чайка над морем,

Лечу на просторе,

И море меня согревает волною.

К свободе и воле

Стремлюсь я в неволе,

Грущу, проклиная тяжелую долю…

Сисси писала, охваченная внезапным приступом вдохновения, а Боб ликовал: скоро она отпустит учителя, так как сегодня ей будет уже не до греческого…

Боб так обрадовался своей удаче, что позволил себе пятиминутный перерыв и вышел подышать свежим воздухом. В саду было, как всегда, тепло, комфортно и пустынно. Лишь вдалеке маячила одинокая фигурка, вышагивающая по дорожке взад-вперед. Боб пригляделся: ну конечно, Анхесенпаамон! Его, что ли, поджидает? Да нет, глупости.

Родственница фараонов, похоже, была рада встрече. Нет, рада – не то слово, радоваться здешние люди не умели. Скажем так, ей было приятно встретить знакомого.

– А у меня проблемы, – с ходу заявила Анхесенпаамон. – Кошка разлила молоко.

– Какая кошка? Какое молоко? – не понял Боб. Насколько он знал, животные в округе не водились.

– Рыжая кошка. Зовут Буся. Прыгнула на стол, разлила молоко 12 августа 1932 года, оно попало хозяйке на праздничное платье… Столько мороки теперь из-за этого платья… Прямо не знаю, что делать…

– Надо нейтрализовать кошку, – разумно предложил Боб.

– Ну да, а как? – уныло отозвалась представительница древней цивилизации. – Кошкина голова – дело темное. Кто ее разберет, зачем она на стол прыгнула. Может, голодная была, или из вредности… Мотив непонятен.

– А заставить хозяйку переодеться пробовала?

– Исключено. Это – единственное выходное платье, а ей предстоит важная встреча.

Анхесенпаамон совсем поникла духом. К счастью, Боба посетила очередная гениальная идея:

– Собаку не пробовала?

– Как это – собаку?

– Ну, собака, лает на кошку, кошка убегает, залезает на дерево… И молоко цело. А с собаками договориться значительно проще.

– Верно, – просияла Анхесенпаамон. – Спасибо. Так и сделаю.

Никому другому Боб не стал бы помогать. Таковы правила – заботься только о своем рождении, иначе опоздаешь, потеряешь, упустишь возможность. Помогать другим – значит, вмешиваться в чужую судьбу, а тут дай бог в своей разобраться. Но египтянку было жаль – очень уж она хрупкая, беспомощная, наивная. Словом, женщина, которую хочется защищать. Интересно, в земной жизни она будет такой же воздушной, сероглазой, темноволосой? А вдруг родится кособокой, с бельмом на глазу и вреднючим характером? Нет, отмахнулся Боб, не может такого быть. Это было бы слишком несправедливо.

ХХХ

Следующие несколько дней Боб занимался вещами более приземленными, чем поэзия: затянули соседские склоки на коммунальной кухне, где стервозная баба Маня коварно гасила газ под кастрюлей потенциальной прародительницы Боба и не давала бедной женщине приготовить обед к приходу мужа с работы. Родственница злилась, пыталась выяснять отношения, а под конец так разобидилась на вредную соседку, что всю энергию своего молодого здорового организма направила на вынашивание плана мести, вместо того, чтобы думать о продолжении рода.

Боб упорно втолковывал женщине, что есть в жизни вещи поважнее разборок в московских коммуналках, но та отказывалась верить: для того, чтобы убедить ее, понадобилось поднять чуть ли не всю родословную и модифицировать ген скандальности и агрессивности. Когда наконец мадам отказалась от плана мести (а он был хорош – подбросить в соседский чайник собачьи экскременты) и обратила свою энергию в мирное русло, Боб чувствовал себя измученным, словно целый день разгружал вагоны.

Немного передохнув, он разобрал еще пару семейных проблем, задержал в пути поезд, который никак не должен был прибыть вовремя в немецкий город Брауншвейг, выкинул из телевизионной программы очередную серию бразильской мыльной оперы, из-за которой могло быть отложено давно планируемое свидание, и, довольный собой, откинулся в кресле. Каким-то образом он чувствовал, что близок к решению, скоро на рабочем столе загорится красная лампочка, что означает – все, программа завершена. И тогда… даже думать об этом было страшно, но одновременно с тем упоительно. Тогда Боб с полным правом будет называться человеком. Он узнает все радости и горести, испытает боль и великое счастье. Ему предстоят взлеты и падения, любовь, разочарование, признание и критика. Как это прекрасно и как обременительно!

Но рано было предаваться мечтам – необходимо было еще раз все проверить. Боб решил вернуться к австрийской императрице, чтобы удостовериться, что все сработало, как надо. Он часто так делал – прокручивал пленку назад, закреплял успешный результат, прежде чем с легким сердцем взяться за новое дело. В Вене все шло хорошо – поэтическое вдохновение помешало Елизавете продолжить урок иностранного языка, учитель благополучно был сбит лошадью и получил необходимую медицинскую помощь от проходящего мимо студента-медика, который утвердился наконец в своем призвании. Успокоенный, Боб из чистого любопытства вернулся к Сисси – как там ее творчество?

Оказалось, и ей Боб помог. Красивое стихотворение о чайке повлекло за собой дальнейшее развитие дарования: целый цикл меланхоличных произведений был написан Елизаветой, все совершенствующей свое мастерство. Так, хорошо… Образ одинокой мятущейся птицы настолько укоренился в ее сознании, что она еще больше отстранилась от мужа и троих детей, предпочитая затворничество светской жизни и семейным радостям… Ну ладно, что дальше? Забота о собственной фигуре, маски для лица из сырой телятины, кокаин для поднятия настроения… Вот глупость какая…

И тут Боба как током ударило – оказывается, смерть кронпринца Рудольфа, единственного сына Сисси и Франца Иосифа, напрямую связана с той проклятой чайкой, которую черт дернул носиться над морем! Конечно, в этой цепи десятки звеньев, но результат – вот он, прямо перед Бобом, на экране: охотничий домик в венском лесу, тридцатилетний наследник престола со своей возлюбленной и два выстрела. Двойное самоубийство. Официальная причина никогда не была установлена. Историки говорят, что принц не был готов к управлению страной, страдал от возложенного на него бремени славы и ответственности, на него возложенного; что был подвержен психическим заболеваниям; что наконец нашел ту женщину, с которой он хотел бы умереть, поскольку сам был не в состоянии прервать свою жизнь, и поручил это ей. Подозревали также заговор со стороны младшего брата Франца Иосифа. Какой там заговор! Вот она, причина, обнаруженная Бобом – проклятое стихотворение, дело его рук.