Квадрология симбиотической микологии. Третий мир запутоницы

На обратном пути они заехали к ювелиру, чтобы забрать «чёрную звезду». На улице уже смеркалось, и поднималась небольшая метель.

Зайдя в мастерскую, фон Голь подошёл к стойке — за ней никого не было. Тогда он трижды ударил тростью о половицы. Послышался глухой и медленный шаг, из подсобки вышел уставший и изрядно сонный ювелир.

— Добрый вечер, я вам оставлял чёрную звезду, — произнёс барон, разглядывая ювелира.

— Добрый… Ах да, минуточку, — ответил тот и побрёл обратно в подсобку медленными, шаркающими шагами.

Из-за стены доносились кряхтения, подозрительные шорохи и странные стуки. Барон насторожился и решил пойти следом за ювелиром. Стоило ему лишь подойти к тяжёлой портьере, прикрывавшей проход, как ювелир выскочил из-под неё подобно блохе.

— Пройдёмте поближе к свету, — сказал он, неся на красной бархатной подушке звезду.

— Барон фон Голь, я сделал для вас чёрный кожаный шнурок в виде готического узла. Исходя из сложной формы камня, этот узел пришёлся весьма уместен.

— Вы меня удивили… — барон поднёс подвеску ближе к свече.

Восхищённый работой ювелира, фон Голь вылетел из мастерской настолько одухотворённым, что крикнул:

— Ханс, едем на постоялый двор, а потом домой! — и запрыгнул в карету так легко, словно ему было восемнадцать лет.

Зимняя тьма опускался на мостовую тяжелым, сырым туманом. У постоялого двора «Красный медведь» гудело людское море: знать и торговцы в пропахших пылью дорожных плащах, подмастерья с испачканными сажей лицами и усталые крестьяне со скрипучих телег сбились у входа плотной, ворчащей массой. Дверь то и дело хлопала, выпуская клубы теплого воздуха, пахнущего жареным луком, хмелем и теплой выпечкой, но внутрь пускали лишь по двое-трое за раз, отделяя знатных гостей от простолюдинов.

— Ханс, останавливайся у парадного входа и пошли со мной, — голос барона прозвучал ровно, без малейшего раздражения, свойственного людям его положения при столкновении с уличной толчеей.

Ханс молча натянул поводья, конь тяжело присел назад, разворачивая карету поперек узкой улицы. Ханс спрыгнул на брусчатку с такой легкостью, не издав ни единого звука, развернул экипаж точно по приказу и привязал коня к чугунному столбику-тумбе. Металл гулко звякнул о трензель, когда животное попыталось переступить с ноги на ногу, тянясь к соломе.

Барон выбрался из экипажа неспешно, расправляя затекшие ноги. Его дорожный камзол из плотного сукна был безупречно чист, а тяжелые сапоги ступили на грязную мостовую так уверенно, будто это был паркет столичной гостиной. Он встал чуть впереди лошади, скрестив руки за спиной, и принялся ждать слугу — неподвижная темная фигура, источающая ауру непререкаемого достоинства.

У самого крыльца их встретил помощник хозяина — юркий малый с залысинами, блестящими от маслянистого пота, и цепким взглядом лавочника. Не говоря ни слова приветствия, он властно вскинул руку, требуя внимания, затем указал перстом на свободный пятачок между бочкой для дождевой воды и сточной канавой:

— Обождите здесь, господа. И стойте вон там, где помост повыше, чтоб вам ног не замочить.

Барон даже не повернул головы, лишь едва заметно повел бровью. Ханс же покорно шагнул в указанную лужу, подбирая полы своего длиннополого кафтана. Помощник хозяина нырнул в душное нутро трактира, растворившись в густых клубах пара и запахов.

Прошло несколько тягучих минут, наполненных шумом толпы, ржанием коней и лязгом кухонной утвари. Наконец дверь снова распахнулась, обдав ожидающих волной спасительного тепла.

— Добрый вечер, барон Генрих Хольцман фон Голь, — протянул помощник, мгновенно сменив тон на хозяйский подобострастный. В его голосе прорезались медовые нотки профессионального угодничества. Он низко поклонился.

— Чем можем помочь нашему многоуважаемому гостю?

Взгляд помощника, только что изучавший облупившуюся штукатурку фасада, скользнул вбок и зацепился за Ханса. Брови трактирщика удивленно поползли вверх, губы искривились в снисходительной усмешке. Он явно пытался понять, кем может приходиться родовитому дворянину этот простолюдин в потертых кожаных крагах — неужто шут? Или новый выездной лакей, которого еще не успели обрядить в ливрею?

— Я с другом хотел бы отведать ваш чудесный штрудель с вишней, — ровным тоном произнес барон, делая легкий нажим на слове «друг».

Помощник на мгновение опешил, словно услышал явную ересь. На его лице отразилась короткая внутренняя борьба между профессиональной алчностью (гость знатный, заплатит звонкой монетой) и цеховой спесью. Алчность победила.

— Незамедлительно найду вам свободный столик, проследуйте за мной, — засуетился он.

С ловкостью крысы, пробирающейся сквозь амбар, помощник принялся расталкивать столпившихся у дверей людей. Он работал локтями беззастенчиво и грубо, шипя проклятия вперемешку с извинениями:

— «Дорогу благородному господину! Расступитесь, чернь, дайте пройти!»

Толпа неохотно расступалась, образуя живой коридор, полный злых взглядов и тяжелого дыхания. Проведя гостей через порог, он провел их мимо шумных компаний в дальний угол зала, где стоял единственный относительно чистый деревянный стол.

— Прошу вас, присаживайтесь, ваша милость. Я тотчас передам ваш заказ на кухню, — выдохнул помощник, преданно заглядывая барону в глаза.

Генрих остался стоять. Он медленно расстегнул верхнюю пуговицу камзола и положил ладони на грубую столешницу, глядя прямо в бегающие глазки помощника.

— Подожди, — отрезал барон. Слово упало в общий гул зала как тяжелое ядро.

Помощник замер с полупоклоном, растеряв всю свою прыть. Лицо Ханса, стоявшего за плечом господина, осталось абсолютно непроницаемым, но пальцы правой руки чуть дрогнули.

— Нам два штруделя, — продолжил Генрих, чеканя каждый слог и сверля собеседника холодным стальным взглядом.

— Два горячих шоколада. Да побыстрее! — в последних словах зазвенел негромкий, но отчетливый металл приказа.

Это была уже не просьба усталого путника, а суровое распоряжение военачальника, не терпящего промедления. Барон намеренно поставил титулованного себя и своего конюха в один ряд требований, уничтожив невидимую стену между ними одним коротким перечнем заказа.

Лицо помощника пошло багровыми пятнами. Он открыл было рот, чтобы возразить или хотя бы переспросить, но встретился глазами с бароном и осекся. Воздух над столом опасно накалился. Помощник судорожно сглотнул, поклонился еще ниже, чем прежде, почти переломившись в поясе, и метнулся прочь, спиной вперед, чудом не налетев на пробегавшую мимо подавальщицу с подносом. Скрывшись за дверью кухни, он тут же сорвал злость на поварятах, визгливо крича что-то о двух лучших местах.

Барон опустился на жалобно скрипнувший стул. Он бросил мимолетный взгляд через плечо на своего слугу, и в этом взгляде впервые за весь вечер проскользнуло нечто похожее на теплую усталость. Затем Генрих спокойно сложил руки на столе и стал ждать, пока густой, сладкий аромат плавящегося масла, корицы и вишнёвых ягод, наконец заполнит пространство вокруг них обоих, уравняв всех сидящих в зале перед лицом простого человеческого голода.

До дома оставалось совсем немного, когда веки барона начали предательски слипаться. Он лишь бессознательно моргал навстречу тьме, пока по стенам кареты медленно скользили всполохи странного сияние — причудливые лучи, отброшенные чёрной звездой.

Моё синтетическое тело как обычно барахлило и нейроинтерфейс показывал 98% влажности, минус два по Цельсию. Я продрог имитационной программой на ржавой остановке. Вместо обещанного зноя, город накрыло токсичным холодом с пеплом сгоревших дата-центров, редкий синтетический снег испарился за пару часов вместе с бездомными дронами.

Судорожно дернувшись во сне, барон приоткрыл воспалённые глаза лишь для того, чтобы с ужасом осознать — граница стерлась. Сон сгущался, делаясь более реалистичным и настоящим, чем сама жизнь.

Из смога прорисовался шаттл-такси, его разгерметизированного чрева вывалились помятые аватары. Как только салон опустел, толпа хлынула внутрь. Вперед, расталкивая всех титановыми протезами, ринулись бабушки-ветераны корпоративных войн. Не дожидаясь конца посадки, я прошмыгнул в диафрагму дверей.

У грязного окна сидел школьник лет тринадцати с лентой даркнета. Я ткнул его электрошокером и рыкнул через вокодер — пацан уступил место убеленной сединами матроне. Сам же водрузился на сиденье прямо над люком термального ядра. Благословенное тепло начало плавить лед в сухих суставах ржавого тела.

Жгучая резь исторгла хриплый вскрик, и барон выпал из кареты наземь из раскачивающейся кареты. Странные сполохи дрогнули в последний раз и канули, истаяв в непроглядной молочной пелене тумана.