Двенадцать минут тьмы

Глава 3. Человек из прошлого

Во дворе пахло прогретым маслом и капустой. Кто-то ужинал в сторожке, оставив дверь открытой; на столе под лампой лежали хлеб и две алюминиевые ложки. Константин видел их через стекло фургона, пока Филипп спорил с хозяином гаража.

— Не в ремонт, — повторил Филипп. — До утра оставить. И забрать серый.

— Ты мне утром его вернёшь?

— Верну, когда смогу. Сейчас можешь назвать цену, которая тебя утешит.

Хозяин заглянул в грузовой отсек. Он был в домашних тапках, с полотенцем на плече, и после одного взгляда на Ярова перестал торговаться.

— Серый у вторых ворот. Ключ под козырьком. Только он на поворотах ведёт вправо.

— Спасибо, Устин.

— За спасибо я тебе в прошлом месяце ремень привода менял. Деньги потом занесёшь.

Лада не дала Константину выйти самому. Глеб подхватил его с другой стороны, и вместе они пересадили его в серую машину, положив поперёк задней скамьи. Серов устроился рядом с передним сиденьем, на полу; свою больную ногу он вытянул между ящиками. Филипп перенёс футляр и сумку. Через девять минут они выехали через вторые ворота в другой переулок.

Константин попытался запомнить повороты. На третьем понял, что считает их неправильно, и перестал.

Вера встретила их у чёрного входа небольшой хирургической лечебницы. На ней были очки с одной толстой дужкой, короткий халат и резиновые сапоги. При виде сапог Филипп осторожно спросил, не помешали ли они уборке.

— Затопило подвал. Проводите его сюда, сами стойте у стены. Тот, кто уронит оружие на чистый стол, оплатит новый стол.

Константин уселся на край кушетки. Вера разрезала остатки рубашки, сняла мокрый пакет и велела ему лечь. Он попробовал что-то сказать о времени.

— У тебя его достаточно, чтобы дослушать врача, — ответила она. — Если перестанешь двигаться.

Она работала быстро, обращаясь в основном к Ладе. Попросила фонарь, повернула Константина, провела над боком плоским прибором с молочно-белым стеклом. Затем долго смотрела в стекло, переставляя прибор на несколько пальцев.

Ярову хотелось спросить, где именно находится пуля. Он не хотел услышать это от врача, которая только что вернулась из затопленного подвала. Потом Вера сказала, что рана сквозная, прошла по наружной стороне рёбер и не вошла в грудную полость, и он ощутил такую благодарность к её сапогам, что сам себе показался нелепым.

— Тебе повезло с углом, — сказала она. — Это не означает, что можно идти получать следующую.

— Когда я смогу встать?

— Когда я закончу.

— Я имею в виду…

— Я поняла, что ты имеешь в виду.

Она закрыла дверцу шкафа ногой и позвала сестру. Константин увидел над кушеткой рамку с лицензией, два обычных светильника и маленький знак лечебного контура, закреплённый на стене. Он работал от общего поля и тихо потрескивал. Это был не боевой щит и не чудо, которое вернёт его на мост здоровым: контур помогал врачу удерживать края повреждённой ткани, пока она делала свою работу.

Вера предупредила, что обезболивание притупит ощущение натяжения. Можно разорвать шов и обнаружить это только по крови на одежде. Полный разворот корпуса пока исключался. Перенос тяжестей тоже. Оказалось, Константин планировал делать преимущественно запрещённые вещи.

— Если тебе понадобится на кого-то напасть, сначала пришли сюда этого человека, — добавила она. — Я объясню ему, что ты занят.

Лада отвернулась к стене, пряча улыбку. Вера заметила, как она держит левое плечо, и велела остаться после него.

Филипп вышел позвонить. Глеб остался у двери, не садясь. Серов тихо сидел в коридоре, положив футляр на колени. На этот раз никто не ставил перед Константином часы.

Когда Вера закончила, в лечебнице стало слышно, как в подвале работает насос. Константину дали чистую рубашку, застёгивавшуюся слишком высоко, и разрешили пить воду маленькими глотками. Он удержал стакан обеими руками. Правая дрожала.

— Запись о ране я сделаю настоящую, — сказала Вера. — Если твои друзья хотели падение с лестницы, им придётся искать другую лечебницу.

— Делайте настоящую.

— Уведомление уйдёт с утренней сменой. Больше ничего обещать не могу.

Лада кивнула. Она привела его к Вере именно потому, что здесь могли помочь, а не потому, что здесь умели уничтожать бумаги.

До утра у них оставалось несколько часов.

Филипп вернулся с квитанцией. Внизу стояла сумма, за которую «Нулевая смена» обычно сопровождала один ночной груз через весь город. Яров прочитал её, затем перевернул бумагу, проверяя, не оказалось ли на обороте продолжения.

— За помощь, — сказал Филипп. — За лечебный контур отдельно. У Веры он принадлежит дому Ланских, они берут за каждое применение.

— Заплатил?

— С ремонтного счёта. Если нам завтра принесут холодильник, попросим человека потерпеть.

Константин протянул ему квитанцию.

— Возместим с моего.

— С твоего я платил за вагонный замок. И за карабинные патроны. У тебя сейчас замечательно чистый счёт.

Лада присела на соседнюю кушетку. До осмотра она успела позвонить постоянному заказчику и перенести сопровождение двух машин на другую команду. Для этого не понадобилось рассказывать о поезде: достаточно было сказать, что один сотрудник ранен, а другой лишился основного оружия. Заказчик не возражал, но отказался оставлять им плату за подготовку.

— Они выехали с «Крепостью», — сообщила Лада. — Тебя просили перезвонить, когда снова сможешь работать.

Константин вспомнил маршрут, который они готовили к следующей ночи. Он был проще сегодняшнего, хорошо оплачивался и не обещал никаких старых ответов. На эту оплату рассчитывали ещё неделю назад.

— Правильно, что передала.

— Я не собиралась отправлять тебя в том виде, в котором ты сейчас сидишь.

Сестра принесла ей стакан воды и осталась у двери, ожидая, пока Филипп уберёт футляр с прохода. На поясе у неё висела связка ключей, каждый подписан маленькой картонкой. Жизнь лечебницы продолжалась: кто-то ждал укола, в подвале откачивали воду, Вера за стенкой объясняла пожилому мужчине, почему нельзя было тянуть до ночи.

Константин попросил Филиппа позвонить Устину и уточнить, не приезжали ли во двор посторонние. Тот отошёл в коридор, вернулся и покачал головой.

— Пока спокойно. Устин запер наш фургон в боксе. Серую машину в журнал не вписывал, но она у него проходит по старым документам. Если придут с настоящим требованием, он её не спрячет.

— И не проси прятать. Пусть говорит то, что видел.

— Он видел нас пятерых. Это неприятно подробный ответ.

Лада убрала квитанцию в карман.

— Если после нас к нему придут люди, которые не покажут требования, он должен позвонить. Я оставила номер.

Константин кивнул. Он хотел защитить свидетеля и очистить имена погибших. До этой ночи легко было представлять оба дела как одну цель. Теперь между ними стояли Устин, Вера, деньги Филиппа и сорванный заказ. Ни у кого из них не было обязанности оплачивать его прошлое.

— Расходы запишем, — сказал он. — Все. Не потом по памяти.

Филипп постучал по квитанции.

— Уже начал.

Когда врача позвали к другому пациенту, Глеб закрыл дверь. Он положил на край пустой кушетки обломок карабина, который привёз с собой. Ствол ещё пах гарью. Часть затворной коробки отсутствовала; в рваном металле застрял кусок пули.

— Хороший был, — сказал Константин.

— Куплю другой.

Глеб повертел обломок, отцепил ремень и убрал его в карман. Константин знал этот ремень. Несколько лет назад Андрей Рудин подарил его Глебу, потому что тот всё время жаловался на казённое крепление. Пряжку подпилили вручную, чтобы не цеплялась за разгрузку.

На мосту ремень пришлось разрезать.

— Ты поэтому его забрал?

— Карабин? Хотел посмотреть, куда попало.

Константин не стал уточнять.

Глеб сел на стул. Со стороны коридора слышался голос Лады: она спорила с Верой, считая свой ушиб недостаточной причиной, чтобы снимать жилет. Врач отвечала тем же спокойным тоном, каким раньше запретила Ярову разворачиваться.

— Ты слышал Серова, — произнёс Глеб.

— Слышал.

— Он подписал.

— Заставили.

— Об этом он сказал сам. Пока всё, что мы знаем.

Константин поставил стакан на пол. Глеб был прав, и соглашаться с ним оказалось тяжелее, чем защищать человека, которого они только что спасли.

— Проверим.

— Ты четыре года ищешь того, кто скажет тебе, что произошло. Он может рассказать почти что угодно.

— Я ищу того, кто был там.

— Я тоже был там.

Константин посмотрел на его руки. Глеб держал отрезанный ремень, пропуская большой палец через пряжку.

Они действительно оба были на Южном. Но Глеб приехал уже после того, как закрылись ворота, и видел наружную сторону узла: спасателей, воду у лестниц, окровавленные одеяла. Андрей остался по другую сторону. Яров тогда ещё стоял у пульта и докладывал, что жилые кварталы удалось удержать.

Позже они договорились работать вместе. Никто из них не произносил слово «прощаю».

— Я не собираюсь менять свой приказ задним числом, — сказал Константин.

— Я знаю.

Глеб убрал ремень и поднялся. У двери он остановился, словно хотел добавить ещё что-то, но вместо этого поправил повреждённый карабин на плече.

Когда Лада вернулась, на её плечо была наклеена широкая повязка.

— Можешь двигать? — спросил Яров.

— Могу. Мне только что пятнадцать минут объясняли, чего лучше не делать.

— Список длинный?

— Для тебя длиннее.

Она помогла ему встать и не отпустила, пока он не оказался в коридоре. Серов поднялся с кресла. Сумка лежала у его ноги, футляр был открыт: он проверял что-то под крышкой, но сразу закрыл её, заметив Константина.

— Не здесь, — сказал Яров.

Инженер согласился слишком охотно.

Из лечебницы они уехали в два часа сорок минут. Филипп успел договориться о помещении на западной окраине: старый склад при мастерской по ремонту холодильных установок. Он снимал его прошлой зимой для большого заказа и оставил оплаченный угол с верстаком. Там были второй выход, обычная проводка и комнаты без окон на улицу. В отличие от собственной базы «Нулевой смены», этот адрес не печатали на договорах с клиентами.

Филипп не называл его убежищем. Он сказал, что там тихо, если не запускать компрессор.

Перед выездом Вера остановила Ладу у двери и передала ей пакет с повязками.

— Приедете завтра, — сказала она. — Оба. Не присылайте вместо себя убедительное объяснение.

Лада обещала.

Склад оказался теснее, чем представлял Константин. Между разобранными установками стояли деревянные перегородки; за одной помещались диван, электрическая плитка и стол с тремя разными стульями. Филипп включил переносной обогреватель и занялся футляром. Глеб осмотрел выходы, а Лада проверила телефон хозяина, висевший на стене. Работал.

Яров сел у стола. Теперь Серов мог говорить долго, но после лечебницы Константин обнаружил, что не в состоянии заставить себя терпеливо слушать издалека.

— Что измеряли? — повторил он вопрос, заданный ещё в машине.

Серов поставил сумку на стул.

— Возвращение поля. Точнее, первые колебания после Тьмы. В обычном узле они невелики. В больших сетях возникают пики, поэтому восстановление ступенчатое. Сначала опорные линии, потом нагрузка.

Филипп поднял голову.

— Это мы знаем. На Южном было шесть распределителей.

— Пять. Шестой числился распределителем, но в тот год его переделали.

— Подо что?

— Под задержку.

Серов провёл пальцем по столу, словно рисовал линию.

— Хотели уменьшить первый удар. Для этого часть узла оставляли без поля ещё немного, пока соседние линии выходили на режим. По расчёту, получалось безопаснее. На стенде получалось.

Константин помнил зелёные огни на пульте. Один загорался, когда включался насос, другой — когда открывалась линия. Третий означал, что работа в тоннеле разрешена. Он не знал, откуда именно приходил третий сигнал. В службе реагирования от него требовали видеть огонь и принимать решение.

— Удержали часть узла без поля, — сказал он. — Туда вошли люди.

— По штатному сигналу. Контрольный пост был снаружи испытательного контура. Он подтвердил своё восстановление, и разрешение ушло на все секции.

— А люди внутри?

— Там насосы ещё не работали. Их резервный двигатель повредило при первом толчке. Когда поле вернулось…

Серов замолчал и потёр запястье. Константин ждал.

— Прибор снял перегрузку, — закончил инженер. — Дальше моя запись обрывается. В измерительной нише замкнуло питание. Я увидел только начало.

— Вы знали, что резерв повреждён?

— Уже потом. До запуска нам показали акт проверки.

— Кто показал?

— Начальник испытаний. Его звали Гранин. Через неделю после аварии его перевели. Больше я его не видел.

Глеб стоял в дверях, опираясь плечом о косяк. Он не задавал вопросов, но Серов всё чаще смотрел в его сторону.

— Восемнадцать человек признали виновными в неправильном подключении, — сказал Яров. — Они действительно что-то подключили неправильно?

— При мне нет.

— При вас.

— Я не видел весь тоннель. Не буду говорить, что видел.

Константин почувствовал разочарование, почти злость. Нужен был ясный ответ, и человек, ради которого они рисковали, отказался его дать. Только через несколько секунд Яров понял, что именно такой отказ делает остальные слова Серова пригодными для проверки.

Филипп положил на стол узкий металлический цилиндр. Его достали из футляра вместе с пружинным механизмом и двумя катушками. На одной была чистая бумажная лента, на другой — тёмная, истёртая по краям.

— Чей прибор?

— Мой учебный регистратор. Я сделал его ещё в институте. У него отдельные часы, механические. Датчик поля двигает перо, но лента идёт, даже когда перо лежит на нуле.

— Его не проверяли?

— Проверяли. Ленту с аварии я спрятал под барабаном привода. Они осмотрели рабочую катушку.

Филипп осторожно повернул цилиндр. Внутри проступил край сложенной полосы.

— Четыре года носили?

— Не всё время. Когда мне возвращали личное имущество. Сегодня разрешили взять его в перевод. Старый прибор никому не нужен.

Лада наклонилась к столу.

— Кому вы собирались его показать?

— Никому.

Серов ответил так быстро, что Константин посмотрел на него.

— Тогда зачем сохраняли?

— Потому что однажды не подписать оказалось тяжелее, чем подписать. Я хотел оставить хоть что-то, что нельзя переписать на совещании.

Филипп развернул ленту на чистом листе. Большую часть занимала ровная линия; ближе к правому краю шли несколько резких зубцов. В полях остались карандашные отметки, дата и номер прибора. После нулевого участка линия поднималась позже, чем ожидал Филипп. Он сверился с двумя рисками и попросил у Серова темп лентопротяжки.

— Тридцать восемь секунд, если часы шли точно, — произнёс он.

— Перед опытом сверяли. После проверить не получилось.

— Значит, пока приблизительно.

Константин провёл ладонью по краю стола. На мосту задержка составила примерно минуту. На Южном, если верить ленте, меньше. Они получили две похожие истории, разделённые четырьмя годами, и ни одной бумаги, которая объясняла бы, кто приказал испытать устройство на живом узле.

— Зачем вас возили после аварии? — спросила Лада.

— Чтобы я помогал исправлять ошибки.

В помещении стало тихо. Даже Филипп перестал перекладывать детали.

— Какие? — спросил Константин.

— Разброс задержки. Неравномерность по границе. Иногда поле возвращалось с одной стороны, пока другая оставалась пустой. Я занимался датчиками, не установкой. Но без моих измерений они не могли проверить, исправили ли схему.

— Вы продолжили им помогать.

Серов сжал ладони между коленями.

— Да.

Лада отступила от стола. Глеб повернулся к выходу, и Константин услышал, как у него скрипнул ботинок.

Яров ожидал найти человека, которого заставили солгать, а потом спрятали от чужих вопросов. Он нашёл человека, который ещё несколько лет помогал делать такую же минуту, какую они едва пережили сегодня.

— Ваша сестра, — сказал он. — Имя и адрес.

— Елена Серова. Живёт на Садовой линии, дом сорок один. Квартира двенадцать. У неё мастерская по ремонту счётчиков на первом этаже.

Лада записала адрес на обороте старой накладной. Константин дождался, пока она закончит.

— Мы проверим, где она. Это не означает, что я согласился с вашим объяснением.

— Я понимаю.

— И больше никаких ответов, которые меняются после выстрелов. Если есть ещё что-то опасное в футляре, скажите сейчас.

Серов обернулся к прибору.

— Приёмный блок заменили в прошлом году. Он регистрирует номер узла, от которого берёт опорный сигнал. Должен быть только приёмником. Схему мне не давали.

Филипп уже снимал крышку маленькой коробки под основанием. Внутри оказались две платы, а между ними — тонкая медная петля. Филиппотсоединил контакт и убрал плату в жестяную коробку из-под крепежа.

— Опорный сигнал? — спросил он. — У приёмника зачем выходная ступень?

Серов побледнел.

Яров посмотрел на часы. Прибор лежал открытым почти двадцать минут. Они включили датчик, чтобы Филипп мог сравнить его ход с лентой.

— Успел отправить?

— Не знаю. Сначала я проверял твою старую запись.

Филипп закрывал коробку так аккуратно, словно от силы его пальцев зависело то, что уже могло случиться.