Петрович, вы опять умерли

Он набрал на экране: «Сегодня позвоню».

Не отправил. Ещё одно обещание выглядело неприлично.

В коридоре висела аптечка. Ирина когда-то расставила лекарства по небольшим коробкам: простуда, желудок, давление. Петрович продолжал пополнять их по тому же правилу, хотя некоторые упаковки давно требовали проверки.

Он достал тонометр.

Манжета никак не хотела ложиться ровно. Пришлось снять рубашку, сесть, подождать, как было написано в инструкции. Он не смог подождать и нажал кнопку почти сразу.

Прибор выдал повышенное значение.

Он отсидел несколько минут и измерил снова. Цифры снизились. Собака всё ещё стояла у клумбы. Сомов только что произнёс те же слова. Давление не объясняло этого.

В телефоне нашёл номер поликлиники. Приём начинался в восемь. До этого, наверное, можно было вызвать скорую, сказать про удар в грудь и потерю сознания. Врач спросит, когда был удар. Что ему отвечать?

Вчера, которого ещё не было?

Петрович убрал манжету.

Если он начнёт объясняться сейчас, шестой продолжит работать. Сначала машина. Потом здоровье. Порядок был привычный, почти успокаивающий. Именно так он объяснял себе любую задержку у врача последние десять лет.

Возле аптечки на полке лежала старая фотография. Лена в школьной форме держала букет, Ирина стояла рядом. Петрович фотографировал их сам и потому на снимке отсутствовал. Он помнил, как спешил тогда после линейки на работу.

Дату линейки не вспомнил.

Сегодняшние секунды до аварии помнил безошибочно.

* * *

У старого моста снова стояла маршрутка.

Водитель пинал переднее колесо.

Петрович затормозил раньше, чем требовалось. Машина сзади недовольно просигналила. Он посмотрел в зеркало, перестроился и проехал мимо. Маршрутка осталась на месте. Капот открыт. Водитель приложил телефон к другому уху.

Петрович помнил этот жест.

На следующем перекрёстке коммунальная машина поливала чистую полосу. Женщина у больницы прижимала сигарету к краю металлической урны.

Он всё время искал различие. Не потому, что разница могла помочь. Хотелось увидеть хоть что-нибудь, чего не было в памяти.

У проходной Виктор поднял шлагбаум.

— Доброе утро, Алексей Петрович.

Петрович приложил пропуск, въехал и сразу поставил машину за будкой. Вышел.

— Витя, тебе жена сейчас позвонит.

Охранник посмотрел на него.

— Что?

— Документы на машину дома забыл.

Виктор машинально похлопал по карманам.

— Она вам звонила?

Петрович не ответил.

Телефон в будке заиграл мелодию.

Охранник поднял аппарат. Посмотрел на экран, затем снова на Петровича.

— Да, Свет. Нет, не надо, я...

Петрович пошёл к раздевалке.

За спиной Виктор объяснял жене про документы. Петрович уже не верил в сон.

В раздевалке Семёныч выглянул из своего ряда.

— Петрович, сигарета...

— Есть у Жилина. Ты всё равно не куришь.

Семёныч замер.

— А что ты такой?

— Какой?

— Будто тебя переехали.

Петрович застегнул куртку не с первого раза.

— Почти.

* * *

В диспетчерской передавали смену. Максим сидел за боковым столом, рядом с блокнотом и бумажным стаканом.

Живой.

Петрович остановился у двери.

Максим поднял голову.

— Доброе утро. Сомов вас уже...

— Где шестой?

— В работе. Костя сказал, вы велели готовить к остановке. Я сейчас данные...

— Готовить закончили. Останавливаем.

Оператор у центрального пульта обернулся.

— Алексей Петрович, производство не подтвердило. У них потребитель в режиме.

— Переводите на резерв по своей схеме. Нужен Лебедев. Сейчас.

— Он на селекторе.

— Я тоже на работе.

Максим встал и подошёл ближе. На его лице не было ни испуга, ни радости от того, что жив. Он просто видел раздражённого начальника аварийной службы, который с утра мешал спокойно закончить передачу.

— Что вы обнаружили?

Петрович посмотрел на часы. 08:43. До удара оставалось пятьдесят пять минут. Он точно помнил время на местном пульте: 09:38. На работе часы показывали секунды. Именно секунды вчера оказались бесполезными.

— Разрушение в опорном узле. Через пятьдесят пять минут машина не должна вращаться.

— Вы её уже смотрели?

— Максим, у нас два варианта. Сначала спорить, потом останавливать. Или остановить и спорить сколько хочешь.

— Вы не можете по воспоминанию о звуке утверждать, что там разрушение.

Петрович схватил молодого инженера за рукав. Не сильно, но оба заметили.

Он отпустил.

— Могу ошибиться. Давайте сделаем так, чтобы я получил за это выговор, а не чтобы кто-то умер.

Максим посмотрел на его руку, потом на лицо.

— Хорошо. Я позову Сергея Андреевича.

Главный инженер пришёл через семь минут. Не с распечаткой. Без куртки, в рубашке с закатанными рукавами.

Вот различие, подумал Петрович. Хотелось его получить, теперь получил. И это ничего не решило.

— Объясни, — сказал Лебедев.

— На шестом механический дефект после ремонта. Его не видно на штатном тренде. Выводим и смотрим.

— Сомов говорит, параметры в норме.

— Сомов ещё говорит, что машину слышно. Вчера...

Петрович остановился.

— На прошлой смене её так не слышали.

— Сколько нужно на перевод?

Оператор назвал время.

Лебедев посмотрел на Максима.

— Сырые значения есть?

— Сейчас выгружаю. В архиве короткие пики сглажены. Но без переносного измерения...

— У Жилина прибор с четвёртого. Пусть снимает, — сказал Петрович.

Максим поднял голову.

— Откуда вы знаете, что он его принёс?

— Потому что сам велел.

Он не велел. В этом утре — ещё нет.

Лебедев устало потёр глаза.

— Останавливаем. Костя, запись в журнал. Производству я объясню. Алексей, если ничего не найдём, объяснять дальше будешь ты.

— Напишу.

— Дорогая объяснительная получится.

— Зато без похорон.

Лебедев задержал взгляд на нём, но спрашивать не стал.

Команды пошли по связи. Потребителей переводили, резерв набирал нагрузку. Сомов стоял у пульта, отвечал мастеру участка и каждый раз проверял полученное подтверждение. Петровичу хотелось ускорить всё руками. Встать между людьми и заставить их двигаться быстрее.

Он сел на край свободного стула.

Это было труднее, чем нажать кнопку.

В 09:01 шестой начали выводить.

По громкой связи назвали номер машины и предупредили смену. Голос звучал совершенно буднично. Петрович ожидал, что само произнесение этих слов изменит площадку, как если бы можно было отменить удар объявлением. Но в окне ничего не менялось. Люди шли по дороге, над эстакадой стоял слабый пар, монтажник внизу нес кабель на плече.

Телефон зазвонил.

Начальник производства.

— Алексей Петрович, чем обоснована остановка?

— Возможным механическим дефектом.

— Возможным или подтверждённым?

— Через час будет подтверждённым. Или я ошибся.

— Мы сейчас теряем выпуск.

— Знаю.

— Кто компенсирует?

Петрович посмотрел на Максима. Тот стоял у пульта, просматривая список готовности.

— Сначала убедимся, что есть кому считать.

— Алексей Петрович, это неконструктивно.

Он хотел объяснить про колонну. Про секунду, в которую человек видит лица и уже ничего не успевает. Хотел заставить начальника производства представить то же самое, хотя бы мысленно. Тогда вопрос о компенсации показался бы ему таким же нелепым.

Но у начальника была собственная работа. Выпуск, договоры, простаивающие люди. Он ещё не видел повреждение, а услышал только человека, который отказывается отвечать по существу.

— Основание оформим, — сказал Петрович. — Вывод согласовал Лебедев. Дальше я вам доложу.

Он отключился раньше, чем получил ответ.

Сомов посмотрел на него.

— Зря вы так. Он сейчас к Сергею Андреевичу.

— Пусть.

— Он всегда так.

— Сегодня можно.

Петрович положил телефон на стол. В другой день он считал бы этот разговор неприятным, но обычным. Сейчас ощущал почти физическую невозможность объяснить людям, что их нормальные вопросы относятся к миру, который для него уже закончился.

Максим подошёл и подвинул аппарат подальше от края.

— Уроните.

Петрович посмотрел на него.

— Спасибо.

Молодой инженер будто не знал, куда деть это слово. Кивнул и вернулся к пульту.

В 09:07 подтвердили остановку. Давление на обслуживаемой секции оставалось. Дальше требовались изоляция, проверка и допуск к осмотру. Петрович смотрел, как мастер открывает журнал, и представлял, сколько лишних секунд уйдёт на каждую строку.

— Он уже не вращается, — негромко сказал Максим.

— Я вижу.

— Тогда перестаньте смотреть на часы.

Петрович повернулся к нему.

— Не командуй.

— Я не командую. Вас от этого только больше трясёт.

Петрович опустил глаза на свою руку.

Пальцы действительно дрожали.

* * *

У остановленной машины было непривычно тихо. Остался гул вентиляции, шум резерва за стеной и стук инструментов в ящике.

Жилин отгородил место работ. Мастер проверил готовность, оформил допуск, и только после этого механики начали снимать защитный кожух. Не тот большой, возле которого вчера разошёлся воздух, а небольшой, открывавший доступ к опоре.

Максим фотографировал показания и отметки времени. Петрович стоял рядом с Сомовым. Старались не мешать. Получалось плохо.

Механик с четвёртого, худой парень по фамилии Рябов, выпрямился над узлом.

— Константин Павлович. Посмотрите.

Сомов наклонился, посветил фонарём.

— Вот зараза.

На доступном участке обоймы была видна тонкая неровная линия. У края металл потемнел. Один из роликов оставил отметину там, где её быть не должно.

Это не давало полной картины. Для неё требовались разборка и дефектация. Но продолжать работу было нельзя.

Жилин тихо выругался.

— Неделю назад принимали.

— Неделю назад её ещё можно было принимать, — ответил Петрович. — Снимите всё как есть. Ничего не мойте до осмотра.

— Брак?

— Сначала посмотрим.

Он сказал это автоматически. Себя узнал по ответу и наконец смог вдохнуть глубже.

Максим долго смотрел на повреждение. Потом на Петровича.

— На тренде этого точно не было.

— Теперь есть основание.

— Основание было уже у вас.

— Жилин звук слышал.

— Звук и срок в пятьдесят пять минут — разные вещи.

Петрович поправил ворот куртки.

— Срок я мог придумать, чтобы вы шевелились.

— Вы не так придумываете.

Максим отвёл его на два шага от механиков.

— Посмотрите на меня.

— Я смотрю.

— Вам кто-нибудь угрожал?

Петрович моргнул.

Такой мысли ещё не было. Подрядчики, договоры, повреждение после ремонта — можно связать всё это совсем обычной ниткой.

— Нет.

— Потому что это тоже причина срочно остановить машину. И нормальная причина не говорить при всех.

— Никто мне не угрожал.

Максим потер переносицу.

— Тогда я не понимаю, что происходит. Вы пришли испуганный. Знали, что найдём. Время назвали. Я не хочу лезть в чужие дела. Но это уже и мои дела тоже.

Петрович посмотрел за его плечо. Жилин с Рябовым готовили второй ящик для снятых деталей. В первой памяти Максим стоял возле машины и разворачивался как раз перед ударом. Теперь он стоял живой и спрашивал, почему чужой страх касается его работы.

Сказать правду было почти возможно.

«Я видел, как здесь всё разлетелось. Потом проснулся дома. Вы ничего не помните, а я помню».

Петрович представил собственный голос и то, как изменится лицо собеседника.

Максим перестанет спрашивать про данные. Позовёт Сомова. Лебедев отведёт его в сторону, и все будут говорить осторожно, маленькими словами. Решение об остановке удастся защитить дефектом. Остальное — ничем.

— Я сам пока не понимаю, — сказал Петрович.

Максим помолчал.

— Это хотя бы ответ.

— Тебе лучше уехать сегодня пораньше.

— Почему?

— Ночь за архивами сидел. Отдохни.

— Я сегодня только утром пришёл.

Петрович почувствовал, как проваливается очередная опора разговора.

— Тогда просто не задерживайся.

— Хорошо, — сказал Максим. — Но вы тоже.

Это прозвучало без вызова. Почти спокойно. От этого было хуже.

Петрович достал телефон и открыл вызовы. Вчерашний разговор с Сомовым, как и ожидалось, был в списке. Сегодняшний тоже. Тот, в котором они обнаружили повреждение и уехали к складу, отсутствовал. Ещё не состоялся.

Он поднял глаза на Максима.

Можно было попросить показать вызовы у него. Посмотреть, осталась ли хоть какая-нибудь запись об аварии. Это выглядело бы странно, но не хуже остального.

— Ты мне ночью звонил?

— Нет.

— А кто-нибудь по шестому?

— Нет. Сомов под утро написал в сменной группе. Я дома увидел. Приехал раньше.

— Покажи.

Максим открыл сообщение. Там было всё, что Петрович уже знал: колебание давления, необходимость посмотреть архив. Время отправки совпадало с сегодняшним, не с его памятью о смерти.

Под сообщением стояли две галочки.

Петрович долго смотрел на них.

Если память одна у него, доказательства надо добывать заново. Каждый раз. Фотография, которую сейчас делает Сомов, исчезнет. Запись в журнале, разговор, повреждённая деталь, выговор Лебедева — всё исчезнет. Даже если он сам сумеет не забыть.

Но сейчас он ещё не знал, исчезнет ли. Пока всего одно возвращение. Слово «каждый» опережало факты.

Он вернул телефон.

— Всё?

— Да.

— Что вы искали?

— Проверял время.

— Оно здесь правильное.

Петрович кивнул. Правильное время стало самой ненадёжной вещью на площадке.

КД-17 находился в двух шагах за ограждением. Стрелка стояла чуть выше тридцати семи. Петрович хотел подойти, но передумал. Прибор мог быть чем угодно. У него сейчас был остановленный компрессор и живые люди. Этого хватало.

Лебедев вернулся на площадку, посмотрел повреждение и не стал напоминать об объяснительной. Только распорядился сохранить документацию ремонта и вызвать представителя поставщика.

— Хорошо, что не дотянули, — сказал он.

Петрович кивнул.

В 09:38 ничего не произошло.

Он заметил эту минуту, хотя обещал себе не смотреть на часы. Свет горел. Максим разговаривал по телефону. Сомов поставил подпись в журнале. Где-то внизу монтажник потребовал вернуть бухту кабеля.

Петрович засмеялся.

Совсем коротко. Один раз.

Сомов поднял голову.

— Что?

— Ничего.

— Может, в медпункт зайдёте? Вы белый какой-то.

— Я всегда такой.

— Не всегда.

Петрович отмахнулся, но без раздражения.

Не сон. Что бы ни случилось с ним утром, он изменил событие. Не повторил путь к красной кнопке. Не позволил машине разнести площадку.

Значит, случившееся можно было исправить.

Он даже нашёл объяснение, за которое удалось ухватиться. Ему приснилась авария, совпавшая с настоящим дефектом. Слышал машину раньше, запомнил тревожные признаки, мозг собрал их во сне. Удивительно, но не невозможно. Остальные совпадения объяснялись привычками.

Петрович понимал, как натянута эта версия. И всё же с ней можно было ехать домой.

Он достал телефон и отправил Лене: «Вечером позвоню. Обязательно».

Лена ответила почти сразу.

«Скриншот сделала».

Петрович улыбнулся.

* * *

В 10:08 Сомов спросил, нужен ли ещё резервный подшипник со склада. Для разбора остановленной машины подшипник не требовался, но если тянуть, склад отправит машину с деталями на другой участок.

— Забирайте, — сказал Петрович. — Я с вами пройду. Посмотрю маркировку.

— Рябов сам проверит.

— Он уже один проверил неделю назад.

Это было несправедливо. Он понял по лицу Сомова. Рябов не выбирал поставщика, не принимал подшипник и не подписывал качество металла. Но реплика уже прозвучала.

Петрович мог исправить её. Не исправил.

Из компрессорного корпуса они вышли через боковую дверь, к грузовой площадке. Там работал мостовой кран, перемещая оснастку в соседний пролёт. Под перемещаемым грузом проход был ограждён. Сомов свернул к служебной дорожке.

Петрович задержался у двери. Достал телефон: начальник снабжения прислал фотографию шильдика.

Сверху раздался лязг.

Он поднял голову.

Кран двигался не над дорожкой. До него было несколько метров и ограждение. Но груз ударился о край конструкции, пошёл боком. Что-то оторвалось от него и понеслось вниз, наружу обозначенной зоны.

Сомов закричал.

Петрович сделал шаг назад. Носок ботинка задел порог. Он потерял ровно столько времени, сколько нужно, чтобы не успеть.

На часах было 10:16.

Такого он не помнил.

Именно это успел подумать, прежде чем металл заслонил свет.

* * *

Будильник зазвонил в 06:12.