- -
- 100%
- +
- Бывший каменщик.
- Камень долго не выходит из рук, - сказав это, индус сложил левую руку в замысловатый жест, соединив мизинец с большим пальцем и вытянув остальные три так ровно, что они казались продолжением руки.
- Это называется мудра, - тихо добавил он, заметив, как Иисус завороженно следит за его пальцами. - Замыкание круга. Ты всю жизнь строил стены, чтобы отгородиться от хаоса, а теперь пытаешься разомкнуть пальцы. Но твоя ладонь всё еще помнит вес молота. Она всё еще сжата, даже когда ты думаешь, что она пуста.
Он слегка качнул рукой, и в неверном свете костра показалось, что пальцы индуса не принадлежат плоти - они двигались с той же неумолимой грацией, с какой змея скользит по камню.
- Посмотри на этот жест, мастер. Мизинец - это ты, малая искра. Большой палец - это то, что вы, западные люди, называете Богом. Когда они соприкасаются, течение жизни становится ровным. Нет больше удара, нет сопротивления материала. Есть только поток.
Иисус невольно посмотрел на свои руки. Его ладони, широкие, загрубевшие, с расплющенными кончиками пальцев и въевшейся серой пылью, казались на фоне этого жеста обломками скалы. Они были созданы для захвата, для удержания, для преодоления.
- Мои руки знают только работу, - глухо отозвался Иисус. - Они не умеют танцевать в воздухе.
- Работа - это тоже танец, просто ты привык к тяжелой музыке, - Ашока чуть развернул ладонь, и шрам на его запястье, тот самый белый след, блеснул, как лезвие. - Твоя беда в том, что ты ищешь истину в сопротивлении. Ты думаешь, что, если камень не поддается, значит, в этом есть смысл. А истина - она как вода в том колодце под Капернаумом, о котором ты вспоминал. Она просто есть. Ей не нужно, чтобы её высекали из скалы.
Он внезапно разогнул пальцы, и мудра рассыпалась.
Только сейчас Иисус заметил на запястье индуса тонкий белый шрам, опоясывающий руку кольцом, словно след от кандалов. Или от старого шва.
- Ты правда был там? - спросил Иисус. - В тех землях за восточными дорогами?
Индус улыбнулся уголком рта.
- Люди любят спрашивать о далеких землях так, будто истина живет только за горизонтом. Но человек приносит свою слепоту с собой в любую страну.
Он говорил медленно. Не поучая. Просто укладывая слова, как путник кладет вещи в дорожный мешок.
- Сегодня я оставил всё, - сказал Иисус. - Но вместо свободы чувствую только пустоту.
- Хорошо. Полный сосуд нельзя наполнить. Только пустой.
Иисус поднял с земли маленький камень и сжал его в пальцах.
- У нас говорят иначе. Пустой человек опасен. В него входит что угодно.
- А у нас говорят: опаснее всего человек, уверенный, что уже наполнен истиной. Зачем тебе возвращаться в эти сухие земли, Иисус? Где люди душат друг друга буквами Закона? Там, за Индом, Бог не требует крови. Он требует только тишины. Я помогу тебе дойти. Дорога будет легкой. Поверь, я уже видел её финал. Ты умрешь в глубокой старости, в окружении учеников, под сенью кедров, которые выше этих гор.
Один из верблюдов вдруг тревожно заревел, проходя мимо индуса, и попятился, натягивая повод. Чужеземец даже не повернул головы.
- Ты говоришь так, Ашока, будто уже высек мое имя на надгробии, - тихо произнес Иисус.
Индус засмеялся - легко, но в этом смехе слышался лязг металла.
- Я просто не хочу, чтобы такое чистое сердце разбилось о камни Иерусалима.
Иисус замолчал. В памяти вспыхнуло всё: руки матери, покрытые мукой, лицо отца в вечернем свете мастерской, Авишаг под гранатовым деревом. Грудь сдавило, словно внутрь загнали клин. И тогда Иисус заплакал. Без стыда. Слезы текли тихо, оставляя чистые дорожки на пыльной коже.
- Камень тоже трескается прежде, чем стать дорогой, - прошептал Иисус.
Некоторое время они молчали. Ветер шуршал в ущелье. Наверху кто-то коротко свистнул. Погонщики у дальнего костра мгновенно притихли.
Вдруг Иисус нарушил молчание и спросил:
- Когда мы проходили мимо разграбленного каравана… кто-то говорил про волков. Что это значит? Речь шла о настоящих хищниках или о двуногих?
Ашока подбросил в огонь сухих веток. Пламя жадно лизнуло их, осветив его лицо, будто вырезанное из темного дерева.
- Ликаонские волки… старое имя, - начал он, и голос его стал сухим, как шуршание песка. - На западе рассказывают о царе Ликаоне, который был превращен в зверя. Но здесь, в пустыне, это не сказка. Это орден тех, кто вывернул свою душу наизнанку.
Он наклонился к Иисусу, и в свете костра шрам на его запястье стал похож на змею.
- Ты видел срезы на кожаных ремнях той телеги? Ровные, уверенные. Обычный разбойник рвет с мясом, он торопится, у него дрожат руки от жадности или страха. Но «волки» не торопятся. Тот, кто это делал, стоял над телом мастера и смаковал каждое движение ножа. Для них разрушение - это тоже ремесло. Своего рода молитва наоборот.
Индус указал пальцем в сторону чернеющих скал:
- У них есть свои законы, которые страшнее любых запретов Синая. Новички - они называют их «щенками» - не имеют права голоса, пока не совершат первое убийство голыми руками или простым камнем. Они должны почувствовать, как жизнь уходит через кончики их пальцев. А их вожаки… говорят, они вшивают себе под кожу на плечах полоски волчьего меха. Раны гноятся, заживают грубыми рубцами, и плечи становятся бугристыми, как у настоящих зверей.
Ашока замолчал, прислушиваясь к вою ветра в ущелье.
- Они не носят длинных мечей, Иисус. Меч - это оружие воина, у него есть кодекс. «Волки» бьются короткими кривыми клинками - сикками - или кастетами, в которые впаяны осколки черного обсидиана. От них пахнет не только потом, но и прогорклым жиром диких псов. Они натираются им, чтобы их не почуяли караванные собаки. Они верят, что, если ты посмотрел «волку» в глаза в его последнем прыжке, твоя душа больше не принадлежит тебе. Она становится частью их стаи.
Индус усмехнулся, и этот звук был холоднее ночного воздуха.
- В моих землях их называли Тхагами - душителями. Они верили, что каждая капля пролитой крови задерживает приход конца света. Здесь их зовут волками. Но суть одна: это люди, которые нашли свою «свободу» в праве превращать живое в мертвое. Пустота, о которой мы говорили, Иисус, очень прожорлива. Если в человеке нет света, она заполняется жаждой чужой боли.
Костер треснул, выбросив сноп искр.
- Твой караванщик боится их не потому, что потеряет индиго. Он боится, что столкнется с зеркалом. Ведь «волки» - это то, во что превращается человек под этим безжалостным небом, если решит, что над ним нет ничего, кроме его собственного голода.
Ночью Иисус долго не спал.
И вдруг ему пришло на ум, что Ашока ему не представился, но он как-то знает его имя... Надо будет потом поинтересоваться… И еще странность: он никогда не видел его спящим…
Рассвет шестого дня застал караван в пути.
Мир медленно наливался цветом. Воздух стал влажнее. Потянуло водой, зеленью и дымом далеких печей. После недели камня и соли этот запах казался почти непристойным.
- Скоро Дамаск! - крикнул набатеец.
В утреннем тумане впереди начали проступать стены города.
Дамаск лежал среди садов и каналов, как огромный изумруд, брошенный в песок. В арыках щедро текла вода, словно здесь никогда не слышали слова «жажда». Над крышами поднимался дым свежего хлеба.
Этот запах ударил Иисуса сильнее пустынного ветра.
Он напоминал о доме. О жизни, которую можно прожить тихо. Без пророков. Без крови. Без судьбы. И именно поэтому показался опасным.
Иисус остановился перед воротами города. Стены Дамаска были высокими и надежными. Но почему-то именно сейчас он особенно ясно понял: самые страшные стены человек носит внутри себя.
Он сделал шаг вперед. Дорога на Восток была открыта. И она казалась пугающе легкой