- -
- 100%
- +
Вот оно, отличие, – поймал он себя на мысли. Остальным – Камневу, Белову, Степанову, Беляеву – нужно было вспомнить, как держать медиатор, как ставить аккорды. Пусть тридцать лет не брали инструмент в руки, мышечная память где-то там, в глубине, должна была сохраниться. Ему же предстояло научиться с нуля. По-настоящему. Никто в их группе тогда не был настоящим барабанщиком. Конь, Иван Левин, после того, как пришел в подвал, захватил единоличное право распоряжаться ударными. Но где он сейчас никто не знал, и никакой поиск по соцсетям результатов не дал. А до него они все по очереди колотили по картонкам и пластиковому чемодану, выдавая какофонию, которую гордо называли ритм-секцией. Он, Новиков, был таким же «ударником», как и все остальные, кроме Коня. То есть никаким. Теперь же он был единственным добровольцем, взявшим на себя эту ношу. Задача казалась астрономической. Но именно это и подстегивало его дикий, почти мальчишеский энтузиазм. Смог же я восстановить этот Juno? Смогу и барабаны освоить! Мысль о возможном концерте, о шуме в сети вокруг их записи, о том, что они могут это сделать, зажигала в нем оптимизм, которого так не хватало другим. Он верил. Верил в проект, верил, что их старая запись – не просто мем, а искра, из которой можно разжечь огонь.
Но энтузиазм натыкался на суровые стены реальности. Он снова посмотрел на экран. Аренда приличной акустической установки на месяц – цифры заставляли свистнуть. Стоимость новой стиральной машины. И это без учета доставки и настройки. Но главное было не в деньгах. Главное было в месте и звуке. Их квартира, пусть и просторная по меркам Москвы, не была звукоизолированной студией. Представить себе репетицию с настоящей акустической ударной здесь было равносильно объявлению войны всему дому. Визг жены, гнев соседей, жалобы в управляющую компанию – этот сценарий прорисовался в его голове с пугающей четкостью. «Игорь, ты с ума сошел? Ты же всех окрестных детей перебудишь! Соседи убьют!» – он почти слышал голос Натальи. Да и где ее поставить? Балкон был забит его «сокровищами». Гостиная? Детская? Кухня? Бред.
Его взгляд упал на раздел электронных ударных. Roland TD-07KV, Yamaha DTX6K-X, Alesis Nitro Mesh… Компактные модули с резиновыми пэдами, имитирующими барабаны и тарелки. На экране они выглядели как футуристические игрушки рядом с монументальными акустическими собратьями. Но в глазах Игоря зажегся огонек.
– Эврика! – пробормотал он, щелкая по ссылке Roland. – Вот оно! Решение!
Электронная установка. Ее можно было поставить хоть в углу комнаты. Играть в наушниках – хоть ночью, не разбудив ни жену, ни детей, ни соседей сверху. Звук – не настоящий, конечно, но… программируемый! Можно выбрать любой тембр, от джазового малого барабана до мощнейшего металлического кик-барабана. И главное – аренда стоила в разы дешевле акустической. А если втянется… может, потом и купить свою?
– Игорь! – Голос Натальи прозвучал уже ближе, из дверного проема балкона. Она стояла там, в спортивных штанах и футболке, держа в руках танцевальный рюкзак Маши. Ее взгляд скользнул по заваленному столу, по открытому ноутбуку с изображением барабанов, и остановился на лице мужа. В ее глазах читалось привычное недовольство, смешанное с усталостью. – Мы опаздываем. Ты же знаешь, как Ирина Петровна не любит, когда опаздывают. Это же Машино первое выступление в группе!
– Да, да, конечно, солнышко! – Игорь вскочил, резко закрыв ноутбук, словно скрывая улику. – Сейчас, мгновение! Я… я почти определился с вариантом для барабанов. Электронные! Тихие! В наушниках! Никому мешать не будут! – Он затараторил, пытаясь заручиться поддержкой или хотя бы нейтралитетом.
Наталья вздохнула, поставив рюкзак на пол.
– Барабаны… – она произнесла это слово без энтузиазма, как диагноз. – Игорь, ну когда ты играть-то будешь? Работа, дом, Маша, мои поездки… А тут еще этот ваш клуб пенсионеров-рокеров… – Она не договорила, но все было ясно. Его увлечение виделось ей еще одной обузой, еще одним пожирателем и без того дефицитного времени и сил.
– В перерывах! Ночью! – горячо заверил Игорь, натягивая куртку. – Утром, пока все спят! Это же электронные! Ни звука! Я не буду мешать, честное слово! И проект… это же важно. Для всех нас. Для памяти Фикуса. – Он добавил последнюю фразу тише, надеясь на отклик.
Наталья покачала головой, но в глазах смягчилось.
– Важно… – она повторила без особой веры. – Ладно, разбирайся со своими барабанами потом. Сейчас – Маша. Она ждет в прихожей. И волнуется.
– Иду! – Игорь бросил последний взгляд на закрытый ноутбук, под которым таилось решение его ритмической проблемы. Электронная установка Roland TD-07 в аренду. Компактная. Тихая. С возможностью подключения к компьютеру. Идеальный вариант для квартирного партизана, решившего освоить ударные с нуля почти в пятьдесят лет.
Он выключил свет на балконе, оставив в полумраке ряды старой аппаратуры и недостроенный Juno-106. Запах канифоли и остался позади. Впереди был запах автомобильного салона, волнение дочери перед танцем и тихая уверенность: он нашел выход. Путь к ритму лежал не через дорогую аренду и войну с соседями, а через тихие, тактильные пэды электронной установки. И он был готов стучать по ним даже ночью, в наушниках, отбивая ритм их общей, такой хрупкой и такой важной попытки вернуться. Хотя бы на один вечер. Хотя бы для одного концерта. Оптимизм, как маленький барабанчик, упрямо стучал у него внутри, заглушая сомнения и голос жены, напоминавший о бесконечных взрослых заботах. Он верил. И этого пока хватало.
Глава 6
Воздух был колючим и густым, пахнущим снежной колючей пылью и едкой гарью выхлопов. Суббота, декабрь девяносто четвертого, и Москва застыла в этом привычном для себя состоянии – между вчерашним днем и неясным завтра. Улица Исаковского делала тут резкий поворот, и на этом изломе, ровно напротив двухподъездного панельного дома, в подвале которого не так давно было их убежище, они сегодня собирались.
Остановка «Аллея дорога жизни». С одной стороны дороги – их микрайон, Лимитник, бело-голубые четырнадцатиэтажки, и одна, режущая глаз, коричневая, прозванная «шоколадкой». С другой – серо-зеленые панельки пониже, в восемь-десять этажей. Иней узором расползался по грязным стеклам остановочного павильона – своеобразным доскам из толстого зеленоватого стекла вставленным в металлические направляющие, больше половины которых были разбитыми, и бетонным стенам домов.
Ребята топтались на месте, переминаясь с ноги на ногу, кутаясь в куртки. Джинсы – черные, балахоны – черные, на балахонах – нашивки, пугающие обывателей логотипы. Маха и Сова – в косухах, настоящих, кожанных, потрепанных, главных своих сокровищах. Фазер – в коричневой кожаной куртке, смотревшейся чужеродно на фоне черного братства. Фикус – в длинном, почти до пят, зеленом пальто, в котором он казался юным диссидентом-неформалом из семидесятых.
– А почему у тебя кожаная куртка зеленая? – Фунтик, всегда аккуратный и вопрошающий, ткнул пальцем в Савву.
Тот осклабился, его харизматичная физиономия выразила неподдельное удовольствие от вопроса.
– Это, юноша, не просто куртка. Это кожа зеленого зулуса. Лично мною добыта в жестоком бою. Он был большой и зеленый, а я – быстрый и хитрый.
Все флегматично хмыкнули. Байки Саввы были кислородом этой тусовки.
Жук, в теплой джинсовке с нашивками разных групп, молча наблюдал за дорогой, нервно постукивая пальцами по бедру, отбивая невидимый ритм.
Мимо них, пыхтя дизелем, проследовал желтый «Икарус-280» с резиновой гармошкой посередине – двести семьдесят седьмой маршрут до «Щукинской». Они даже не пошевелились. Потом еще один. Дождались своего – старенький, выцветший желтый «ЛиАЗ-677», шестьсот двадцать шестой маршрут, пролегавший по самому краю света, по ремонтируемому МКАДу.
Автобус, скрипя всеми своими разболтанными деталями, остановился, двери с пневматическим вздохом распахнулись. Они ввалились внутрь, принося с собой запах мороза, дешевого табака и подростковой безнадеги.
Салон трясло и бросало по ухабистой дороге. За окном мелькали сюрреалистичные пейзажи лужковской стройки: экскаваторы, похожие на доисторических ящеров, вгрызались в промерзшую землю, краны тянули к серому небу стрелы, повсюду – грязь, снег и ковыряющиеся люди, как яркие пятна на блеклом полотне. Уже стояли новые фонари и глухой бетонный отбойник, но вокруг все еще был хаос. Вместо будущего съезда на Новорижское шоссе – голый лес, а за ним – поселок Рублево.
Водитель, отделенный от салона лишь низенькой перегородкой, включил радио. Из динамика полился слащавый, танцевальный хит:
«All that she wants is another baby… She’s gone tomorrow boy…»
– Выключи эту хероту! – рявкнул Жук, обращаясь через перегородку к водителю. Его голос, резкий и нервный, разрезал унылую атмосферу.
И водитель – послушно, без возражений, просто повернул ручку. Времена были такие – толпа подросших парней в черном вызывала у взрослых мужчин тихую опаску. Эфир захлебнулся помехами, а затем из динамика полился ровный, казенный голос диктора: «…продолжается наведение конституционного порядка на территории Чеченской Республики… Отряды боевиков Дудаева оказывают ожесточенное сопротивление… Напомним, федеральные войска были введены одиннадцатого декабря…»
Новости о войне. Полторы недели, как она началась. В салоне на секунду стало тише, будто все прислушались. Но всего на секунду. Женщина на мягком сиденье сразу за водителем покачала головой и тихо сказала соседке:
– Только недавно из Афганистана ушли. Опять мальчишки умирать пойдут непонятно за что. Уходят на два года, а потом навсегда.
ЛиАЗ характерно качнулся на повороте и на этом все забыли про новости о войне. Или сделали вид, что забыли.
Спустя минут пятнадцать автобус, скрежеща изношенными тормозными колодками остановился на остановке «Рублево». Двери распахнулись, впуская внутрь заледеневшего салона порцию колючего, декабрьского воздуха и фигуру Коня. Он влетел внутрь, запыхавшийся, а его лицо было красно от мороза.
– Наше вам с кисточкой, братва! – выдохнул он, с силой хлопая дверью ладонью, чтобы та захлопнулась, и принялся пробираться сквозь толчею, здороваясь на свой манер – не рукопожатиями, а короткими, увесистыми, братальными шлепками ладони по плечу, по спине. Каждый удар отдавался глухим стуком по замерзшей, насквозь прокуренной одежде. – Все живы, все при своих? Бабушка пирожков с капустой дала, потом поедим.
Он временно жил тут, в Рублево, у бабушки, и был на этой остановке своим человеком. Автобус, с надрывом урча изношенным двигателем, тронулся, поворачивая на Рублевское шоссе. За запотевшими, покрытыми слоем грязного инея стеклами поплыли знакомые, но каждый раз заново удивляющие своим контрастом пейзажи. Справа, за забором из металлического профиля стоял недавно отстроенный «дом Ельцина» на Осенней улице – панельно-кирпичная шестиэтажка кремового цвета по индивидуальному проекту, жилище для новой, непонятной им, чужой элиты. Говорили, сам Борис Николаевич тут прописан, хотя и не живет. Молчаливые, ухоженные, слепящие фасады с огромными, темными окнами высокомерно смотрели на заснеженную, ухабистую дорогу.
Сама дорога была забита старыми, облезлыми «копейками» и «девятками», из выхлопных труб которых валил сизый, едкий дым. Среди этого советского автопарка изредка, словно инопланетные корабли, проплывали иномарки – потрепанные «Фольксвагены» или сияющие новизной «Мерседесы». Воздух, проникавший через щели в дверях и никогда не закрывавшиеся до конца форточки, был густым и едким – чад солярки от грузовиков, бесконечной вереницей тянувшихся по МКАДу, смешивался со странной, химической сладостью. Этой зимой дороги посыпали не песком, а чем-то едким, от которого на ботинках оставались белесые разводы. Снег на обочинах был не белым, а серо-коричневым, в грязных, застывших разводах, похожих на гигантскую, ядовитую кашу.
– Лужков расширяет, ладно, дело нужное, – вдруг громко, ни к кому не обращаясь, начал бормотать пожилой мужик в протертой куртке, сидевший рядом и жевавший что-то липкое. – Но эти реагенты… Всю дорогу солью, суки, засыпали! Ботинки разъедает за неделю! Ходишь потом, будто на отраву всю зарплату потратил!
Компания молча, с пониманием кивала, поглядывая на свои заляпанные этой дрянью «берцы» и «казаки». Тряска на ямах «дороги смерти» становилась все сильнее, автобус подбрасывало и швыряло из стороны в сторону, и они вжимались в сиденья, цепляясь за липкие от грязи поручни, стараясь не упасть на соседей.
Доехали до «Молодежной» на удивление без дальнейших приключений. Высыпали на промерзлый, утоптанный до состояния катка асфальт, затянулись морозным воздухом, густо замешанным на запахах солярки, жареных пирожков из ближайшего ларька и вечного подземного дыхания метро – озона, машинного масла и пыли. Потянулись гуськом к стеклянным дверям, за которыми угадывался знакомый гулкий сумрак вестибюля.
У входа началась неизбежная, ритуальная суета с жетонами. У Махи, Совы и Жука они уже были, заранее купленные, желтые пластиковые кружочки с литерой «М» посередине, прозрачные, как леденцы. Остальные – Савва, Фикус, Конь и Фунтик – замерли в нерешительности перед кассой.
Первым, как всегда ответственный, подошел Фунтик. Он уже приготовил аккуратно сложенные купюры.
– Жетон, пожалуйста, – вежливо протянул он 250 рублей в окошко.
Кассирша, женщина с лицом, не выражавшим ровным счетом ничего, кроме хронической усталости и легкого отвращения ко всему роду человеческому, молча, не глядя на него, ткнула коротко остриженным, облупленным лаком ногтем в желтое объявление, наклеенное на грязное стекло ее будки. «С 20 ДЕКАБРЯ СТОИМОСТЬ ПРОЕЗДА 400 РУБЛЕЙ».
Фунтик поморщился, его аккуратное, всегда спокойное лицо выразило искреннее и глубокое возмущение.
– Да как так-то? Вчера еще двести пятьдесят было! Это же грабеж!
– А я что могу сделать? – голос кассирши был плоским, безжизненным, как голос диктора, зачитывающего список штрафов по местному радио. – Стоимость проезда не я устанавливаю. Будете брать или нет? Место занимаете, народ задерживаете.
Фунтик, покраснев от несправедливости, сунул деньги в окошко и забрал один-единственный жетон. Остальные замерли. Четыреста рублей за проезд – это был серьезный удар по их скудным бюджетам.
– Отходим, – скомандовал Савва, на лице которого уже играла азартная, хулиганская улыбка.
Сова подошел к свободному турникету, но не стал искать жетон в кармане. Вместо этого он вытянул руки вперед, ладонями наружу, и аккуратно, с легким усилием, уперся в две створки, не давая им сомкнуться, одновременно стараясь не перекрыть свет датчиков и не привести к их срабатыванию раньше времени. Мускулы на его руках напряглись, но лицо оставалось спокойным – створки давили несильно, главное было не дать им захлопнуться. Он сделал шаг вперед, проходя между раздвинутыми створками, продолжая упираться в них руками, и оказался по ту сторону турникета, не потратив ни рубля.
– Теперь мы, – Савва схватил за руку Фикуса и Коня. – Паровозиком, за мной!
Маха, Жук и Фунтик, у которых жетоны были, подошли к соседним турникетам. Маха бросил свой желтый кружок в прорезь и сразу же шагнул вперед, а за его спиной, буквально впритык, проскочили Савва и Фикус, слившись в один быстрый силуэт. Турникет, не успев среагировать на одного человека, захлопнулся уже после того, как они были внутри. Ровно ту же операцию проделали Жук с Конем. Фунтик, всегда предпочитавший законность, прошел один, с своим единственным, доставшимся с боем жетоном.
– Надо же, – философски заметил Фикус. – Процент успешного прохода через турникет обратно пропорционален сумме на счету в сберкнижке.
– Гениально, – флегматично хмыкнул Жук. – Запиши.
Они спустились в гулкую утробу метро, втиснулись в подошедший почти сразу вагон старенького типа «Еж». И привычный подземный мир почти сразу же сменился другим, воздушным. Незадолго до станции «Кунцевская» поезд с нарастающим грохотом вынырнул из темноты тоннеля на открытое, заснеженное пространство. За запотевшими стеклами поплыли сюрреалистичные виды спальных районов: серые панельки, похожие на скворечники для людей, промзоны с почерневшими от копоти цехами, крыши бесконечных гаражей, похожие на лабиринты, заледеневшие, голые деревья Филёвского парка. Свистел пронизывающий ветер, забиваясь в щели вагонов и заставляя пассажиров ежиться. Снежные вихри кружили над рельсами, срываясь с крыш и образуя миниатюрные метели. Вагоны, старые, с разболтанными тележками, начинали сильно раскачиваться на стрелках и поворотах, скрипеть и стучать, будто вот-вот развалятся на ходу, разбросав их по сугробам. Это была другая Москва – непарадная, полузаброшенная, переходная, раздираемая между прошлым и будущим. Они ехали, глядя в запотевшие, покрытые узорами стекла, и за окном, как кадры из старой, поцарапанной пленки, мелькали московские здания и станции: «Кунцевская», «Пионерская», «Филёвский парк».
Вагон метро напоминал промороженную консервную банку, болтающуюся на стыках рельсов. Раскачивание иногда было таким сильным, что приходилось вжиматься в сиденья, цепляясь за холодные поручни. Этот ритмичный, почти гипнотический гул и покачивание стали саундтреком для их вечного спора.
– Нет, вы просто не понимаете, – Сова говорил тихо, но с надрывом, его глаза, всегда казавшиеся невыспавшимися, сейчас горели фанатичным огнем. Он сжал пальцы в кулаки, будто пытался выжать из воздуха саму суть своей идеи. – Какие-нибудь Автоматические удовлетворители, или этот ваш металл – это уже пройденный этап. Доисторический мамонт. Мы же андерграунд, черт возьми! Мы должны быть на острие. Надо смешивать не смешиваемое. Вот, смотрите: мрачный, давящий саунд «Гражданской Обороны» – и поверх него психоделические темы The Doors. Или ярость Sex Pistols – и что-то в духе Pink Floyd. Это будет взрыв мозга!
– Взрыв мозга у того, кто это будет слушать, – флегматично, не глядя на него, пробурчал Жук, уставившись в заиндевевшее стекло и пальцами отбивая на коленке сложный, невидимый рифф. – Или пытаться играть. У нас нет органов и клавишных. У нас есть два «Урала», «Аэлита», советский бустер и ведущий барабан и что там ещё Конь насобирал?. На этом можно играть только три аккорда, да и те фальшиво.
– Именно! – Маха, сидевший напротив, встрепенулся, как будто его ударило током. Его лицо, всегда подвижное и выразительное, сейчас светилось восторгом новой идеи. – Поэтому надо играть метал! Настоящий, агрессивный! Там как раз эти три аккорда – и есть основа. Мощь, скорость, драйв! – он взмахнул руками, чуть не задев сидящую рядом бабушку с авоськой, которая с опаской покосилась на его косуху.
– Мощь? – перебил его Сова, скептически скривив губы. – Маха, наш «Урал» через «Электронику» в лучшем случае хрипит, как астматик на пробежке. О какой скорости ты говоришь? У Коня – тарелки из похоронного бюро. Это будет не Metallica, а пародия на нее.
– Да я в курсе про наше говно! – вспылил Маха. – Но можно же попробовать! Найти какой-то свой саунд, сырой, брутальный…
– А зачем? – вклинился Савва, развалившись на сиденье с видом заправского денди. Он играючи щелкнул замком на своей зеленой куртке. – Зачем лезть в эти дебри, если народ слушает другое? Вот «Кино», вот «ЧайФ», вот даже «Алиса» – это люди понимают. Это берут за душу. А твои задвиги, Сова, – он кивнул в его сторону, – не все в группе то понимают, а уж какие-то левые слушатели и подавно. Мы же не для себя в вакууме играем, вроде как?
Конь, молчавший до этого, лишь ритмично постукивавший каблуком по полу вагона, поддержал Савву тихим, но твердым: «Ага. Я тоже за то, чтобы понятнее».
Фунтик, сжимавший в руках бесплатную «Экстра-М», которую он взял на «Молодежной» сам не понимая зачем, лишь покраснел и сделал вид, что углубился в чтение. Все и так знали, что он алисоман до мозга костей, и его мнение было предсказуемо.
– Вы все мыслите категориями вчерашнего дня! – внезапно заявил Фазер, до этого молча ковырявший пальцем дырку на колене джинс. Он резко поднял голову, и его глаза блуждали, словно он видел не вагон метро, а какие-то далекие техно-тусовки. – Я сейчас в фазе электронной музыки. Слышали новый альбом «Пропаганда»? Или там Haddaway? Вот это – будущее. Можно попробовать что-то такое… вставить в наши песни. Сэмпл какой-нибудь, бит.
– Сэмпл? – Фикус, сидевший у окна и до этого лишь презрительно хмыкавший, наконец не выдержал, глядя на всех с видом профессора, слушающего бред студентов. – Вы вообще в каком мире живете? Какой на хер сэмпл? Какой бит? Людям, – он акцентированно ткнул пальцем в сторону заснеженного окна, за которым мелькали панельные дома, – нужна жизненная музыка. Попроще. О том, что вокруг. О жизни, о судьбе, в конце концов!
В вагоне на секунду повисла пауза, нарушаемая только скрежетом колес и храпом спящего мужика.
– Жизненная? – первым опомнился Маха. – Фикус, ты опять про шансон?
– Ну, типа того, – Фикус надменно поджал губы. – Это ближе людям, чем твой рычащий мудак из-за границы.
Его дружно, почти хором, послали на три буквы. Голоса слились в единое, общее, брезгливое «Да пошел ты!», выражавшее общее отношение к тому, что тогда называлось «шансоном» – даже без откровенной зоновской романтики.
– Ладно, – вздохнул Жук, прекращая барабанную дробь на коленке. – Пока у нас один бустер на всех, мы можем играть только то, на что этот бустер способен. А он способен хрипеть и заводиться с десятого раза. Так что давайте без революций.
Вагон снова загрохотал, подъезжая к «Багратионовской», и спор на время потонул в оглушительном грохоте. С грохотом и скрежетом, выдохнув облако промозглого воздуха, состав замер у платформы. Двери распахнулись, и их выплеснуло наружу – из душного, насквозь пропитанного запахом пота вагона в резкий, колючий холод декабря.
Они высыпали на улицу, и Москва встретила их во всей своей блеклой, зимней красе. Улица Барклая тянулась вперед, упираясь в темнеющую вдали полосу Филевского парка. Они двинулись вдоль нее, не туда, где через несколько лет вырастет монстр «Горбушкин двор» на месте завода «Рубин», а в противоположную сторону – туда, где жизнь кипела уже сейчас, стихийно и беспорядочно.
Воздух здесь был другим. Не просто холодным, а густым, сложным коктейлем из запахов. Сладковатый дым от жаровен с шашлыком смешивался с едким перегаром, доносящимся от компаний у ларьков, и резким ароматом жареного теста от продавцов пирожков. Те стояли прямо на остановках, укутанные в толстые тулупы, их переносные лотки, накрытые полиэтиленом от снега, были полны румяных, пахнущих маслом треугольников. «С мясом, с капустой, с повидлом!» – монотонно выкрикивал один, с сизым от холода носом. Рядом с ним паренек лет пятнадцати, прижав к груди стеклянную бутылку с мутноватым «коктейлем» из ларька, жадно пил, морщась от кисло-сладкого вкуса.
Они шли, громко переговариваясь, их голоса звонко резали морозный воздух. Но главным, доминирующим элементом улицы, ее настоящими обоями, были афиши. Они были повсюду. Их клеили слоями, друг на друга, на заборы, на стены кирпичных домов, на остановочные павильоны, на гаражи – везде, где была хоть какая-то плоская поверхность. Это был пестрый, многослойный архив музыкальной жизни города, хроника в бумаге и краске.
Плакаты анонсировали концерты в ДК Горбунова, в ДК Строитель, в, в каких-то полуподпольных клубах с громкими названиями вроде «ХЗ» или «Тупик», в кинотеатрах. Преимущественно это были отечественные рок- и метал-группы. Пестрили названия однодневных «мини-фестивалей»: «Московский Угар», «Сборняк у Гробуна», «Панк-Фестиваль имени никого». Старые афиши никто не срывал, их просто заклеивали новыми. Поэтому разобраться, что уже отгремело, а что только грядет, было невозможно. Сентябрьские концерты мирно соседствовали с декабрьскими, создавая сюрреалистичную картину вневременья.
– Смотри-ка, – первым остановился Жук, ткнув пальцем в ярко-красный плакат, на котором череп с молнией пробивал земной шар. – «Graveside» в Секстоне. В прошлую субботу, блин. Пропустили.
– Да ну их, – отмахнулся Маха. – Клон Morbid Angel и Deicide. Зло и тжело, но как-то вторично. Хотя… Это если на кассете слушать. А оторваться на концерте – да, прикольно. А так «Necrocannibal» послушай, вот у них хоть своё есть, на стыке дэта и грайндкора.
– Вой блевотины в миксере? – усмехнулся Сова. – Нет уж, увольте.
Они двинулись дальше, и взгляд выхватил другую афишу, черно-белую, с размытым изображением. «Phantasm». Никто из них не был на их концерте, да и не слышал толком.
– Кто это вообще? – спросил Савва, обращаясь ко всем и ни к кому конкретно.
– ХЗ, – развел руками Фазер. – Может, локальные. Или вообще мифические.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».