- -
- 100%
- +
поганая молодёжь
Они блюют портвейном на почтенных граждан -
поганая молодёжь
Они ломают окна и втыкают члены -
поганая молодёжь
Они орут истошно – кушать невозможно -
поганая молодёжь.
Слова били в такт спору. На ящике из-под стеклотары валялась смятая пачка «Примы», рядом – обрывок газеты с карикатурой на Горбачёва. Фунтик, сидя на своем шатком троне-стуле, чиркнул спичкой о коробок. Огонек дрогнул, осветив его сосредоточенное лицо. Он закурил новую сигарету, выдохнув струю дыра в потолок, где копоть смешивалась с тенями.
– Гласность, пацаны, – произнес Фунтик с неожиданной серьезностью, будто защищал диссертацию. – А что? Перестройка закончилась, а гласность – осталась. Все могут говорить, что хотят. И петь тоже. В тему. Политически. Прям в тему эпохи. – Он сделал паузу, впитывая одобрительный кивок Глобуса. – Коротко, понятно, всем ясно, кто мы есть.
Мопс, отгрызая огромный кусок от черствого батона (крошки, как конфетти, посыпались на липкий пол), фыркнул так, что чуть не подавился:
– Гласность? Серьёзно, Фунт? – Он ткнул батоном в сторону воображаемого телевизора. – Из каждого утюга эта хрень по телику сколько я себя помню с первого класса! «Гласность дала», «Гласность показала»… Надоел уже, этот собачий пердеж в лифте! Мы ж группа, а не съезд народных депутатов!
Маха, развалившись на софе, как римский патриций на пиру, стукнул кулаком по продавленному подлокотнику:
– Во-во! Эта «гласность» меня по телевизору уже за***ла! – заорал он поверх Летова. – Съезды КПСС, перестройка, гласность – достали! Как заезженная кассета! Нам нужно что-то… не от мира сего! Как… как инопланетяне прилетели и назвали группу!
Сова, прищурившись потягивал пиво из бутылки:
– Вот в том и суть, Махмуд, – процедил он сквозь дым. – Название должно бесить. Раздражать всех. Как песок в трусах. Как вот Летов сейчас. Чтоб услышали – и вздрогнули. «Гласность»… – Он поморщился. – Слишком уж… легально. Как разрешение. От детской комнаты милиции.
Мопс, все еще давясь смехом и крошками, подхватил, махая батоном, как дирижерской палочкой:
– Двадцать восьмой съезд КПСС! Вот это да! – выкрикнул он. – Круто звучит, пацаны! Точняк! «Группа „28-й съезд КПСС“»! Это ж символ! Конец эпохи! Как… как надгробная плита на могиле совка! – Он гордо выпрямился, ожидая оваций.
Все замолчали на секунду, переваривая. Даже Летов в магнитофоне как будто притих. Фикус, не обращая внимания на хаос, скрипел карандашом по страницам своей потрепанной тетради. Он методично записывал ВСЕ предложенные названия. Услышав «28-й съезд…», он хмыкнул, не отрываясь от строк:
– Съезд? – пробормотал он. – Это ж символ, пацаны. КПСС сдохла, а вы – её могильщики. Типа… археологи от панка. Раскапываете труп и тырите кости на сувениры. – Он поставил галочку напротив варианта Мопса.
Глобус, ставя пустую бутылку «Жигулевского» на пол с таким видом, будто устанавливал памятник, кивнул:
– Двадцать восьмой съезд – норм. Конец коммунизма. Символично. Звучит… весомо. Как кувалдой. По этой… Как ее.. Стене. Как у Пинк Флойд. Только ваша стена – в головах.
Какое-то время подвал гудел, как растревоженный улей. Спор разгорелся с новой силой. Сторонники «Гласности» (Фунтик, Глобус) яростно спорили с адептами «28-го съезда КПСС» (Мопс, частично Сова). Жук бессмысленно бренчал на гитаре, пытаясь сыграть что-то эпическое, но получались лишь обрывки «Всё идет по плану». Фазер запутался в проводах магнитофона так, что казалось, вот-вот родит электросхему.
Маха морщился, как от зубной боли, нервно теребя свой Zippo. Щелк-чик, щелк-чик. Пламя вспыхивало и гасло, ритмично освещая его лицо.
– Достали! – рявкнул он, перекрывая гул. – Достали эти лозунги бессмысленные! Это ж не митинг на площади 50-летия Октября, а группа! Нам имя надо, а не политическую программу! Чтоб звучало! Чтоб запоминалось! Чтоб… чтоб как понос – неожиданно и мощно!
Фазер, наконец вынырнув из клубка проводов с торжествующим видом первооткрывателя, предложил:
– А может, не спорить? – Он воздел руки, как мессия. – Гласность двадцать восьмого съезда! Компромисс, пацаны! Два в одном! И политика, и… и съезд! Полный фарш! Типа… Синтез!
Савва, только что отхлебнувший из бутылки, фыркнул пивом прямо на свои колени. Он вскочил, отряхиваясь, и тут же впал в образ, пародируя горбачевскую манеру, растягивая слова:
– Това-а-арищи! – закатил глаза, изображая вдохновение. – Гла-а-асность два-а-адцать восьмо-о-ого съе-е-езда, блин! Утвержда-а-аем! Единым поры-ы-вом! – Он помахал рукой, как будто приветствуя восторженные овации несуществующего Пленума.
Смех взорвал подвал. Жук дернулся и выронил свою гитару. Она грохнулась на бетон с душераздирающим дребезгом. Бутылка из рук Саввы полетела вниз, ударилась о пол и разбилась, пиво бурой лужей растекалось по бетону, смешиваясь с крошками и окурками. Запах сырости, табака и теперь еще пива стал густым, почти осязаемым. Холодный воздух из щели колол щеки, но жара спора и смеха была сильнее. Жук, поднимая гитару, ударил по струнам, выдавая кривой, режущий слух аккорд, и заорал сквозь смех:
– Компромисс? Это ж плакат на заборе, Фазер! «Сдаём макулатуру – получаем гласность съезда»! Ты охренел совсем! Группа «Бюрократический Коллапс»!
Фикус, сидевший на ящике, оторвался от тетради и посмотрел на них с выражением человека, наблюдающего за взрывом сумасшедшего дома. Он морщился, листая страницы с бешено растущим списком безумных названий.
– Вы охренели? – спросил он с ледяной вежливостью . – «Гласность двадцать восьмого съезда»? Это как записывать-то? Три этажа названия! В афише не влезет! В газету объявлений – только заголовком! Это ж не имя группы, а диагноз!
Лампочка под потолком, и без того полумертвая, вдруг затрепетала. Тени заплясали на стенах, покрытых граффити «Гр.Об.» и «Slayer», будто сами буквы ожили в эпилептическом припадке. Маха, словно пробудившись от транса, вскочил с софы. Патлы липли ко лбу. Он чиркнул Zippo. Пламя выхватило его лицо из полумрака – скулы напряжены, глаза горят лихорадочным блеском подозрения, что в этом безумии есть смысл.
– Гласность двадцать восьмого съезда… – он произнес медленно, ухмыляясь, как будто разгадывал шифр. – …в до-миноре. – Он сделал паузу для драматизма, глядя на их растерянные лица. – Мы ж про музыку тут собрались, а не про политику! А на улице, блин, п****ц. Мажором не пахнет. Минор – наше всё. Как жизнь.
Жук, все это время бездумно бренчавший, резко провел по струнам, фыркнув:
– Угу. До-минор. Класс. Давай ещё нотный стан прикрепим к названию. Си-диез, б***ь! Чтобы вообще полный пакет! – Он дернул гитару, издав скрежещущий звук.
Сова, докурив «Приму» до того момента, как уголек стал обжигать губы, швырнул окурок на пол и наступил на него каблуком с презрением:
– У «си» нет диеза, идиот, – процедил он сквозь зубы, будто объяснял очевидное младенцу. – Такого звука не существует в природе. Это как… как квадратная сфера. Физически невозможно. Написать можно – услышать нельзя. Там вместо диеза нота «до» следующей октавы.
Маха замер. Пламя Zippo дрогнуло в его руке. Глаза расширились. Он хлопнул себя по лбу ладонью так, что звук щелчка эхом отдался в подвале.
– Жук! – заорал он, и в его голосе была чистая, неразбавленная эйфория. – Ты… ты гений! Полнейший, безбашенный гений! Гласность двадцать восьмого съезда в си-диезе! То, чего не существует! Пойди туда, не знаю куда! Найди то, не знаю что! – Он задрал голову, будто обращаясь к потолку подвала, как к небесам, и процитировал Филатова голосом, полным пафоса, который тут же съехал в истерический хохот:
Исхитрись-ка мне добыть
То-Чаво-Не-Может-Быть!
Запиши себе названье,
Чтобы в спешке не забыть!
Хохот подхватили все. Не просто смех – это был рев освобождения, катарсис после тупика спора. Савва, подпрыгнув, размахивал пустой бутылкой, как знаменем:
– Это оно, пацаны! Точно! Как взрыв! То, чего нет! Абсолютно точно!
Фикус, сидя на ящике, морщился, листая свою тетрадь. Его лицо выражало чистейший ужас.
– Вы окончательно охренели? – спросил он ледяным тоном. – «Гласность двадцать восьмого съезда в си-диезе»? Это как записывать-то? Три этажа названия плюс нотная грамота! В афише места не хватит! В памяти – тем более! Это же не имя, это – приговор стенографисту!
Сова отмахнулся, как от назойливой мухи:
– А мы сократим. До сути. До ядра.
Фикус поднял брови:
– Как?
Глобус, молчавший последние минуты, вдруг встал. Лицо его было сосредоточенным, как у сапера, разминирующего бомбу. Он подошел к относительно чистой части стены, где плесень еще не съела штукатурку, и поднял с пола здоровенный обломок белого силикатного кирпича. Начал рисовать:
– Гла.С. – вывел он угловатые буквы. – Как «Гражданка» – «Гр.Об.». А у вас – «Гла.С». Гласность… Съезда. – Он показал на «С».
Маха, словно его ударило током, подскочил к стене. Вырвал обломок кирпича у Глобуса.
– Точняк! – закричал он. – А по-английски можно как… писаться! Типа «Стекло»! Как KISS! Гласность, Съезд. Си! – Он с азартом дописал «SS» рядом с «Гла». Потом добавил «Gla» в английском написании. Потом зачеркнул, оставив только «ГлаSS».
Фунтик, скептически наблюдавший за художествами, покачал головой:
– Съезд по-английски convention или congress, гений, а не «Си». И «Си» – это «Би».
Жук, не вставая со стула, прокричал сквозь гул:
– Да по хер! Звучит-то как? «Гласс»? «Гласс Би»? Прикольно! А можно вообще, чтоб не звучало! Чтоб загадка! Как шифр у шпионов! Г28С! – Он ткнул пальцем в воздух. – И попробуй догадайся, что это! Точняк!
Мопс, до этого жующий батон, вдруг оживился. Он подскочил к стене, выхватил кирпич у Махи.
– Жук, гений! – завопил он. – Г28С-Си-диез! Кстати, звучит офигенно! Г28С-Си-диез! – Он начал выводить на стене рядом с «ГлаSS»: Г28С-Си-диез
Савва, не отставая, втиснулся между ними, вырвав кирпич у Мопса.
– Можно еще и с диезом! – заорал он. – Там решеточка такая, диез обозначает! – Он с азартом зачеркнул надпись «диез» и дорисовал рядом с «Си» значок #. Получилось: Г28С-Си#
Жук, не выдержав, вскочил и подбежал к стене. Он схватил кирпич у Саввы.
– Си? Как там по-аглицки? – пробурчал он. –"Си" – это «Би». Которая как наша В? – Он зачеркнул "-Си" жирной линией и вывел рядом: B. Получилось: Г28СB#
Он отступил на шаг. Обломок кирпича с глухим стуком упал на пол. Все замерли, уставившись на стену. На влажной, покрытой плесенью и старыми граффити поверхности, белели угловатые, небрежные, но четкие буквы и знак, нарисованные обломком кирпича:
Г28СB#
***
Степанов резко наклонился, его рука метнулась в коробку и выхватила одну из кассет TDK. Пальцы обхватили пластиковый корпус так крепко, будто это был спасательный круг. Он перевернул кассету, вглядываясь в стёршуюся надпись шариковой ручкой на наклейке, но губы его оставались плотно сжаты. Безмолвный вопрос повис в воздухе. Новиков потянулся к другой кассете, МК-60 с потрескавшейся наклейкой, но замер, рука зависла в сантиметре от неё. Его губы беззвучно шевельнулись, выдавив почти шёпотом:
– Чёрт подери… Это же… наше…
Новиков попытался не допустить погружения в тишину, выдавив из себя что-то похожее на шутку. Уголки его губ дрогнули в попытке улыбки:
– Может, там… ну, хиты наши? Миллион продаж ждёт? Ха… Типа, наш несостоявшийся «Грэмми» тут лежит.
Смешок прозвучал одиноко, фальшиво и тут же затерялся в тяжёлом молчании. Степанов не шевельнулся, лишь сильнее впился пальцами в пластик кассеты, его взгляд был устремлён сквозь неё, в какую-то точку времени далеко позади. Ольга стояла у окна, спиной к ним, её плечи подрагивали почти незаметно. Васин переминался с ноги на ногу, его взгляд то скользил по коробке, то устремлялся в сторону выхода, выдавая нетерпение человека, мысленно уже сидящего в такси.
– Вы бы забирали уже, – тихо, но чётко прозвучал её голос, всё ещё обращённый к окну. – Я не знаю, что с этим делать. Мне… мне тяжело всё это видеть. Витя ушёл, а я… я тут с его коробками сижу. Как будто он нарочно оставил, чтобы я голову ломала, что к чему. – В её голосе дрогнули слёзы, которые она быстро подавила.
Новиков почувствовал, как слова Ольги впиваются в него. Он посмотрел на Степанова. Тот всё ещё молчал, сжимая кассету, как амулет, но его поза, его напряжённая спина говорили о готовности действовать.
– Да, Оля, заберём, – сказал Новиков, стараясь вложить в голос уверенность и благодарность. – Спасибо большое. Это… это кусочек нашего общего прошлого. Разберёмся, посмотрим, что там. Может, вспомним что.
– Прошлое… – Ольга повернулась к ним. Горечь в её глазах смешалась с усталой иронией и, казалось, обидой. – У всех оно есть, да? Только у меня теперь… только это и осталось. Прошлое. Да коробки. – Она махнула рукой по направлению к кабинету, к заваленным вещами углам, и этот жест был полон такой безысходной усталости, что стало не по себе. – Берите и… и поминайте его добрым словом иногда.
Она сделала шаг к двери в прихожую, ясно давая понять, что аудиенция окончена. Новиков осторожно, почти благоговейно взял коробку. Она оказалась на удивление лёгкой в руках, будто внутри была не материальная память, а сгусток воздуха и времени. Степанов молча кивнул, его рука по-прежнему сжимала кассету TDK – он не собирался класть её обратно. Они пробормотали прощальные слова – «Держись», «Спасибо», «Соболезнуем» – которые прозвучали глухо, неуклюже, потерявшись в пространстве опустевшей гостиной.
На улице, у подъезда, Васин пожал им руки крепким, быстрым движением. На его лице снова вспыхнула та же дежурная, натянутая улыбка:
– Самолёт вечером. Если что срочное – Фейсбук в помощь. – Он помедлил секунду, его взгляд упал на коробку в руках Новикова. – И… ну, берегите этот архив. Видно же, Фикус его хранил не просто так. Наверное, для вас. – Он резко развернулся и зашагал по направлению к выходу со двора, его дорогое пальто развевалось на сыром ветру, как знамя чужой, упорядоченной жизни.
Новиков и Степанов остались стоять у подъезда с коробкой между ними. Они не смотрели друг на друга. Когда их взгляды случайно пересеклись – в глазах Новикова читалась тягостная тоска, смешанная с навязчивым любопытством; во взгляде Степанова – глубокая напряжённость. Что скрывали эти потрёпанные кассеты и выцветшие тетради? Призраков их бурной юности, запечатлённых на магнитной ленте? Или просто горький шум ушедшего времени, который уже не разобрать? Коробка в руках Новикова вдруг показалась невероятно тяжёлой.
Пальто Васина мелькнуло напоследок, как крыло улетающей птицы, и растворилось в такси. Новиков аккуратно уложил коробку с надписью «Г28СB#» на заднее сиденье своей «Тойоты», её невесомая тяжесть давила на него, будто внутри лежали не кассеты, а груз их буйной юности. Степанов, не сказав ни слова, побрёл к метро, его фигура утонула в серости панелек. Ветер гнал по асфальту мятый пакет из-под чипсов, а неловкость, повисшая между ними, была гуще братеевской сырости.
Час спустя Игорь Новиков сидел на кухне своей квартиры в Ховрино. Запах остывающего чая смешивался с лёгким душком старой проводки, а за окном солнце окончательно спряталось за тучами, наполняя комнату серым светом. Коробка с «Г28СB#» стояла на потёртой клеёнке, рядом с кружкой, где кофе оставил бурые разводы. Тиканье настенных часов вплеталось в далёкий гул машин с Ленинградки. Новиков крутил телефон в руках. Он открыл Telegram, группу «Витькины похороны» – восемь участников, восемь призраков прошлого. Сфотографировал коробку при тусклом свете лампы, надпись «Г28СB#» выглядела дерзко, как вызов. Пальцы замерли над экраном, он выдохнул и отправил сообщение.
Messi: Были у Ольги. Фикус оставил коробку с маркировкой «Г28СB#». Внутри – десяток кассет, пара видеокассет, тетради, бумаги. Выглядит как наш архив. Записи, наверное. Забрали.
Сообщение ушло, и Новиков откинулся на стуле, глядя на коробку. Он достал кассету МК-60, её потрескавшаяся наклейка крошилась под пальцами, как сухая кожа. Где-то там, под магнитной пылью, спали их голоса – дерзкие, наивные, орущие панк в подвале, на чердаке или у кого-то дома. Он почти услышал, как Мопс лупит по гитаре, а Конь плюёт на пол для антуража перед первым ударом по тарелке из похоронного бюро. Улыбка мелькнула и погасла. Жена позвала из комнаты, попросила помочь с ужином, но он отмахнулся, не отводя глаз от кассеты.
В это время в гараже-мастерской на окраине Москвы Максим Степанов яростно боролся с ржавым блендером. Запах машинного масла забивал ноздри, а груды старой техники вокруг казались надгробиями его собственных надежд. Гаечный ключ сорвался с прикипевшей гайки, скрежет металла резанул по ушам. Степанов выругался, вытер потный лоб ветошью, оставив грязный след. В кармане завибрировал телефон, экран загорелся, высветив его усталое лицо. Сообщение от Новикова. Фото коробки. «Г28СB#». Он бросил ключ, сел на шаткий табурет, чувствуя, как ноет спина. Он вспомнил подвал, запах пива, хохот Фикуса, споры о том, кто круче – Летов или Цой. Тогда всё было просто. Пальцы неуклюже ткнули в экран.
Ремонт бытовой техники: Оцифровать бы это как? Нужна аппаратура. У кого кассетник остался? Я свой ещё в девяностых на помойку выкинул, когда CD купил. Есть у кого что?
Он отправил сообщение, откинулся на табурете, который скрипнул под его весом. Взгляд упал на фотографию сына, приклеенную к стене среди старых счетов. Сын давно не звонил, а Степанов не знал, как начать разговор. Он представил, как они обсуждают с сыном рок-музыку, где-нибудь на нейтральной территории, в московском кафе.
Возможно, в том самом кафе с панорамными окнами, где Виктор Гришин в этот момент поправлял шелковый шарф, ловя мимолётные взгляды с соседних столиков. Его латте с сердечком пены был идеальным кадром для Instagram (#УспешныеВыходные #КофейнаяЭстетика), но вкус казался пресным. Телефон завибрировал, выдернув его из созерцания. Чат «Витькины похороны». Сообщение Новикова, потом Степанова. Гришин закатил глаза, циничная усмешка искривила губы. Кассеты? В 2025-м? Он быстро набрал ответ, пальцы летали по экрану, пока он прикидывал, какой фильтр лучше для фото.
Grishin_VM: Кому нужно это говно в наше время? 😂 Серьезно, Макс? Записи тридцатилетней давности? Качество там – шлак полный. Тратить время на такое? Лучше подкаст запишите, если ностальгия жмёт.
Он отправил, довольный своей язвительностью, и сделал снимок латте. В его серверной на работе, среди гула кулеров и мерцания экранов, не было места для пыльного прошлого. Он отмахнулся от неприятной мысли о том, что действительность не совсем соответствует создаваемому образу, переключившись на ленту Instagram, где всё было ярким и подконтрольным. За окном кафе моросил дождь, стёкла запотели, и город казался размытым, как его воспоминания. Он думал о том, что ему бы сейчас не помешала чья-нибудь поддержка в его мнении.
И, разумеется, такая поддержка нашлась – в чистой гостиной на юго-западе Москвы Роман Мишин сидел на сером вельветовом диване, пахнущем стиральным порошком. С кухни доносился звон посуды и запах томатного соуса – жена готовила ужин, дочь напевала, раскрашивая альбом, в то время как сын пропадал где-то на улице. Телефон на коленях мигнул. Чат. Реплика Гришина вызвала тень улыбки – язвительной, привычной. Он прочитал сообщения Новикова и Степанова, задержался на фото коробки. Что-то шевельнулось в груди, но он задавил это чувство, как всегда. Пальцы набрали ответ Гришину, лёгкий, как маска, скрывающая его настоящие мысли.
Мишин: Ты про кассетники или про группу? 😉 И то говно, и другое – в прошлом. Исторический курьёз, не больше. Гришин, подкаст – это ты загнул. Кто это слушать будет, кроме нас, стариков?
Он отложил телефон, посмотрел на дочь, которая старательно выводила синий фломастер за края рисунка. Жена позвала, спросив, налить ли чай. Он кивнул, но мысли уже были где-то в другом месте – куда он мог уйти «по работе», сбросив маску отца и мужа. Кассета, о которой писал Новиков, казалась нелепостью, но её образ застрял в голове, как заноза. Он вспомнил, как переписывал кассеты в 90-х, как запах пластика и звук перемотки были частью его мира.
Дождь, начавшийся за окном Мишина, уже барабанил по подоконнику квартиры Кирилла Белова на севере Москвы. Он сидел на полу, окружённый стопками альбомов и папок. Запах старой бумаги и затхлого ковра пропитал комнату. В руках – афиша концерта 1993 года, выцветшая, с кривой печатью. Телефон, заваленный бумагами, издал трель Telegram. Белов теребя рукав открыл сообщения. Глаза загорелись слабым огоньком. Кассеты. Не записи, а сами носители – пластик, наклейки, запах 90-х – могли оживить выставку, которую ему поручили организовать в музее, несмотря на его откровенное нежелание хоть что-то делать. Он набрал текст.
Архивариус: Сами кассеты мне бы пригодились для выставки. Не то, что на них записано, а сами кассеты. Артефакты времени. Если оцифруете – отдадите мне носители? Буду признателен.
Он отложил телефон, взял другую афишу, но взгляд рассеянно скользил по строчкам. Он вспомнил Горбушку, толпу, запах пота и дешёвых сигарет, кассеты, которые покупал. Фикус тогда был рядом, смеялся, пока Кирилл выбирал кассету с пиратской записью концерта ДК или Водопада имени Вахтанга Кикабидзе. Белов вздохнул, потёр виски. Дождь за окном усилился, стук капель сливался с его мыслями о прошлом, которое он пытался уложить в аккуратные папки. «Возможно кому-то пригодятся и сами записи. Кто-то может быть испытывает к тем временам теплые чувства и с удовольствием бы выпил под эту какофонию», подумал он и в целом был прав.
На подмосковной даче Валерия Федоренко дождь барабанил по жестяной крыше, заглушая скрип старой скатерти на кухонном столе. Пахло сыростью, водкой и немытой посудой в раковине. Бутылка на столе была наполовину пуста, рюмка мутная от отпечатков пальцев. После похорон Мицкевича он взял больничный, заперся здесь, будто водка могла заглушить пустоту. Телефон завибрировал, экран осветил его лицо. Чат. Фото коробки. «Г28СB#». Сообщения сыпались: Новиков, Степанов, Гришин, Мишин, Белов. Он поставил рюмку, не допив, пальцы задрожали. Глаза стали мутными, как стекло под дождём. Он медленно набрал текст.
Отец Fedor: Г28СB#… как тогда. Всё вернулось. Будто вчера орали в подвале. Фикус, блин, почему ты молчал про это? Действительно. Оцифруйте кто-нибудь. Хотел бы послушать под водочку.
Сообщение ушло, и он выпил рюмку залпом, горечь водки смешалась с горечью воспоминаний. Он представил подвал, запах пива, общий хохот, чувство единства. Теперь – только эта дача, эта бутылка и этот чат, где каждый сам по себе. Он закрыл глаза, чтобы не видеть заросший сад за окном, но звук дождя всё равно пробивался, как эхо прошлого. Возможно кто-то и может держать себя в руках, не пить. Но пусть это будет кто-то другой.
Кем-то другим был Александр Камнев, который в этот момент оторвался от монитора компьютера. Суббота, но он сидел за полированной столешницей, заваленной папками и распечатками. Пропущенная пятница из-за похорон подорвала его перфекционистскую натуру – он не мог доверить анализ данных никому другому. Благодаря этой выработанной с годами особенности – «хочешь сделать хорошо – сделай это сам», образующей гремучую смесь с другим его лозунгом – «любой ценой», он и добился этого мягкого кресла в уютном кабинете современного офиса. Эта же особенность была его проклятием, медленно сводящим в могилу, или, как минимум, с ума. Уведомление Telegram резануло, как сигнал тревоги. Чат. Сообщение Федоренко. Камнев криво усмехнулся, пальцы забарабанили по столу – привычка, выдающая раздражение. «Г28СB#». Название, придуманное в шутку. Он набрал ответ, стараясь держать тон лёгким, но пальцы стучали быстрее, чем нужно.
А. Камнев: Г28СB#? Серьёзно? Это наши «хиты» из подвала? Федоренко, ты прям поэт, «всё вернулось». 😏 Игорь, что там ещё в коробке, кроме кассет?
Он отправил, откинулся в кресле, но взгляд тут же вернулся к экрану. Рука продолжала барабанить, ритм выдавал напряжение. Он пытался сосредоточиться на цифрах, но мысли путались. Вспомнил, что тогда он был совсем другим. Тогда он был частью чего-то большего. Теперь – только отчёты, расследования и эта коробка, о существовании которой он не догадывался до вчерашних поминок.
Дождь, барабанивший по окнам офиса Камнева, достигал и парка на западе Москвы, где Геннадий Беляев шёл по аллее, держа за руки младших дочку и сына. Их резиновые сапоги чавкали по лужам, детский смех разрезал морось. Беляев улыбался, но глаза его были усталыми – утомила неделя перекладывания бумажек в офисе РЖД, а теперь он пытался быть просто отцом. Телефон в кармане куртки завибрировал. Он остановился у пруда, где вода рябила от капель, придерживая дочку, чтобы та не упала. Чат «Витькины похороны». Он пробежался по переписке. Задумался. Набрал ответ, стараясь сохранить лёгкость, как будто это могло спасти от тяжести.