Призраки на верфи

Найти самого Билла Роджерса оказалось непросто. Он не скрывался, но будто растворился в тумане и в лабиринте такелажных мастерских. Фолкнер обнаружил его в полутьме сарая, где он с невероятной, медитативной аккуратностью плел сложнейший кноп – украшенный узел. Его большие, исцарапанные пальцы двигались с изяществом ювелира.

– Вас ищут как главного подозреваемого, – сказал Фолкнер, не делая вступлений.

Роджерс даже не взглянул на него.

– Ищут того, кому выгодно, чтобы искали меня.

– А вам это невыгодно?

– Мне не выгодно, когда на верфи льётся кровь. И когда хорошего, хоть и строгого, инженера убивают как собаку.

– Вы называете его хорошим. Но ваши люди его ненавидели.

– Мои люди ненавидят то, чего не понимают. А Максвелл не утруждал себя объяснениями. Он показывал чертёж и говорил: «Делай». Для мастера это обидно. Но… – Роджерс наконец оторвал взгляд от узла, – …он был прав. Его методы работали. «Тандерер» должен был стать чудом. Теперь не станет.

– Кто-то очень не хотел, чтобы это чудо родилось.

Роджерс тяжело вздохнул.

– Узлы говорят, капитан. Этот, в его руке… это не наша речь. Это крик. Крик того, кто хочет сказать что-то важное, но не знает слов. Или боится их произнести.

Вечером, когда туман сгустился до состояния мокрой ваты, Фолкнера настигли. Не в открытую. Из густого марева вынырнула тень и прошептала ему прямо в лицо, едва он вышел за ворота верфи:

– Спроси про «Серую чайку». Про французского купца.

Прежде чем Фолкнер успел схватить незнакомца, тот исчез в белой пелене, словно его и не было. Только слова повисли в холодном, солёном воздухе.

«Серая чайка». Портсмутская таверна в самом грязном квартале у порта. Логово контрабандистов, дезертиров и прочего сброда. И французский купец…

Возвращаясь к себе, Фолкнер почувствовал, что за ним следят. Не конкретное присутствие, а ощущение множества глаз из тумана. Рабочие, боящиеся потерять работу. Агенты, боящиеся разоблачения. Убийца, боящийся правосудия. Он был здесь один, со своей тростью и своей виной, в центре этого всеобщего, непроницаемого страха. И единственной нитью, ведущей из тумана, был теперь кривой, неряшливый узел и название вонючей портовой таверны.

Глава 7. Чертёжная палата

Кабинет Эдгара Максвелла после опечатывания превратился в склеп. Холодный, пропитанный запахом старой бумаги, чернил и чего-то неуловимого – может, горечи, а может, гения. Фолкнер сорвал печати и вошёл внутрь, оставив за дверью недовольную, но покорную тень Джонатана Клейва. Он хотел остаться один с призраком убитого.

Стол был завален чертежами. Виды «Тандерера» с борта, сверху, в разрезе. Стройные линии, идеальные пропорции. Фолкнер, знавший корабли как свои пять пальцев, видел изящество, даже революционность в этих линиях, но не понимал её сути. Это было как видеть красивый почерк, не умея читать.

Он методично обыскивал стол. Под стопкой ватмана нашёл тетрадь в кожаном переплёте – дневник расчётов. Страницы были испещрены колонками цифр, формулами, стрелками сил и давления. Но ключевые страницы… были вырваны. Аккуратно, по линии переплёта. Кто-то опередил его.

Фолкнер откинулся в кресле, которое скрипело под ним, словно протестуя против чужого веса. Его взгляд упал на большую, висевшую на стене схему набора корпуса. Обычно шпангоуты (ребра корабля) устанавливались перпендикулярно килю и были параллельны друг другу. Здесь же… они слегка, почти незаметно для неопытного глаза, сходились к носу и корме под едва уловимым углом. Это было невиданно. Это должно было радикально изменить распределение нагрузки.

И тут его осенило. Он порылся в столе, нашёл валявшийся в стороне угольник и приложил его к чертежу. Измерил углы. Его сердце забилось чаще. Это была не просто эстетика. Это было решение вековой проблемы: как совместить прочность корпуса с его обводами для максимальной скорости? Максвелл придумал, как заставить корпус работать как единое целое, как пружину, а не как набор разрозненных деталей. Такой корабль был бы не только быстрее – он был бы прочнее при меньшем весе. Он выдержал бы более мощное артиллерийское вооружение или, что ещё важнее, лучше переносил бы ответные удары.

«Революционная технология, меняющая всю отрасль» – теперь эти слова обретали плоть и кровь, вернее, дерево и металл. С таким изобретением Англия могла бы строить линейные корабли, превосходящие любые аналоги на голову. Или… такие же корабли мог бы строить кто-то другой, заполучив чертежи.

Но где доказательства? Где финальные расчёты? Фолкнер снова взялся за дневник. На обороте обложки, почти невидимой, была нацарапана химическим карандашом фраза: «V-образный изгиб. Ключ – в продольных связях палубы и киля. Без них – катастрофа. Расчёт нагрузки в красном».

Красного на столе не было. Фолкнер начал методично простукивать стены, заглядывать за картины. И нашёл. Не потайную нишу, а нечто более простое и гениальное. Максвелл использовал как сейф… огромный, пыльный фолиант «Принципы навигации» на нижней полке. В нём был вырезан прямоугольник, и в этом импровизированном тайнике лежала тонкая папка из красной сафьяновой кожи.

Руки Фолкнера дрожали, когда он открыл её. Иллюстраций почти не было. Сплошные формулы, интегралы, дифференциальные уравнения. Но на первой странице – схема. Не просто набор шпангоутов, а их система, связанная сложнейшей сетью продольных балок, идущих по всей длине корабля под палубным настилом. Это был скелет и мышцы в одном. И подпись: *«Система „Ахиллес“. Даёт 20% прироста скорости и 15% прочности при 10% экономии дуба. Патентовать нельзя. Только устная передача мастеру-строителю. Один экземпляр».*

Один экземпляр. А где ещё? В голове Максвелла. Которая теперь разбита.

Дверь скрипнула. В кабинет заглянул Джонатан Клейв.

– Капитан? Нашли что-нибудь? Работа стоит… Адмиралтейство требует отчётов.

Его глаза мгновенно нашли красную папку в руках Фолкнера. В них мелькнула такая жадность и такой страх, что стало ясно – Клейв знал о её существовании. И, возможно, искал.

– Это рабочие заметки покойного, – сухо сказал Фолкнер, закрывая папку. – К делу не относятся.

– Но… но я как преемник должен…

– Вы как преемник должны будете объяснить, почему ключевые страницы из его дневника вырваны, – резко оборвал его Фолкнер. – Или вам уже известно их содержание?

Клейв побледнел как полотно.

– Я… я не понимаю, о чём вы. Я лишь хочу продолжить дело мистера Максвелла.

«И присвоить его славу», – досказал про себя Фолкнер.

Он вышел из кабинета, прижимая к груди красную папку, как самую драгоценную и самую опасную вещь на свете. Убийство было не просто актом ненависти или страха. Это была хирургическая операция по изъятию гения. Кто-то убил Максвелла не как человека, а как носителя знания. И теперь это знание, этот «Ахиллес», было у него. Он держал в руках причину смерти. И, возможно, приманку для убийцы.

Теперь ему было ясно, куда ведёт след. Не только в трущобы к «Серой чайке», но и в самые высокие кабинеты, где решались судьбы флотов и наций. И первый вопрос, на который нужно было найти ответ: кто на этой верфи способен был понять ценность красной папки? Или кому было приказано её заполучить любой ценой?

Глава 8. Допрос в каюте смотрителя

Каюта смотрителя верфи была тесной, душной и походила на капитанский мостик тонущего корабля. Заваленный бумагами стол, потёртые карты, запах пота, страха и старого табака. Здесь, в этом клокочущем котле, Фолкнер решил собрать главных подозреваемых. Не для того, чтобы найти убийцу за один присест, а чтобы посеять панику, наблюдать и заставить кого-то совершить ошибку.

Он усадил их за стол: нервного Харриса, напряжённого и злого Клейва, мрачного Роджерса и агрессивного Брюстера. Сама красная папка лежала перед Фолкнером, как обвинительный акт.

– Мы здесь не для пустой болтовни, – начал он без предисловий. – Инженер Максвелл был убит из-за того, что знал и создавал. Из-за этого.

Он положил ладонь на кожаную обложку. Все взгляды приковались к ней, кроме взгляда Роджерса, который смотрел в потолок, будто считая трещины в штукатурке.

– Воры и шпионы охотятся за этими бумагами. Убийца – один из них. Или их орудие.

– Это чушь! – выпалил Клейв. – Чертежи – собственность Адмиралтейства! Их кража – дело рук вредителей, тех же луддитов!

– Луддит, способный понять дифференциальное исчисление? – холодно спросил Фолкнер. – Или, может, помощник, годами мечтавший занять место учителя?

Клейв вскочил, опрокинув стул.

– Вы смеете…!

– Сидеть! – рыкнул Фолкнер голосом, который двадцать лет назад заставлял юнг замирать в струнку. Клейв, побледнев, опустился обратно. – Вы знали о «Системе Ахиллес». Искали её. Где вы были на рассвете?

– Я… я проверял склад леса! – выкрикнул Клейв.

– Свидетели?

– Рабочие… они подтвердят!

– Они подтвердят то, что ты им прикажешь, щенок! – прохрипел Брюстер, с явным удовольствием видя, как трепещет этот выскочка.

– Заткнись, Брюстер, – глухо сказал Роджерс, даже не глядя на него. – Твои люди тоже не ангелы.

Фолкнер повернулся к Харрису.

– Мистер смотритель. Вам подчиняется охрана. Как человек мог пронести на верфь тяжёлую киянку или унести её, не будучи замеченным? Или орудие уже было здесь?

Харрис был в поту.

– Капитан, протоколы… в ночную смену вход и выход строго учтены… но киянки… их сотни! Любой мог взять…

– Значит, убийца – свой. Тот, кто имеет свободный доступ. Как вы, мистер Харрис. Или вы, мистер Брюстер. Или вы, мастер Роджерс.

В комнате повисла гробовая тишина. За окном доносился приглушённый рёв пилорамы – её наконец починили.

– Узлы, – внезапно сказал Фолкнер. – Мастер Роджерс, вы сказали, что узел в руке Максвелла – пародия. А если это не неумелая работа, а намеренное искажение? Символ.