«Осколки завтра. Как я собрал себя по кусочкам»

Он ещё не знал, что в кармане найдёт осколок сапфира, выпавший из

кольца, что метроном в пустой квартире будет отсчитывать секунды до

визита коллекторов, а осколки стекла из разбитой копилки сложатся в

слово «папа» на подоконнике. Но крылья уже проданы. Осталось только

падать.

Пельмени с осколками вместо начинки

Кухня пахла лавандой из пакетика, который Наталья сунула в ящик ещё

тогда, когда здесь висели рисунки Лизы – теперь на стенах остались

лишь прямоугольники чистых обоев, как могильные плиты. Артём сидел

за столом, чья поверхность была исцарапана её ножницами («Пап, смотри, я вырезаю звёзды!»), и тыкал вилкой в пельмени, плавающие в

луже воды – они напоминали слепые глаза куклы, выброшенной в

мусорный бак. «Помнишь, как ты лепила их сама? – он поднял вилку, и капля жира упала на печенье-сердечко, лежащее вместо салфетки. —

С картошкой и… жареным луком. Лиза тогда обожгла палец, но

смеялась…»

Наталья, стоя у плиты, чьи конфорки ржавели, как брошь с разбитым

сердцем, бросила в раковину шумовку. «Это были другие времена. —

Её голос звенел, как осколки стекла от рамки, разбитой в день, когда

судебные приставы вынесли телевизор. – И другие люди. Ты теперь

даже соль путаешь с сахаром».

Артём раздавил пельмень, и начинка вытекла, как гной из раны. «Другие

люди? – он поднял крошку печенья-сердечка, прилипшую к ладони. —

А это помнишь? Ты пекла его, чтобы…»

«Чтобы ты перестал рыться в моей сумке в поисках колец! —

Наталья ударила ложкой по кастрюле, и эхо ударило в виски. – Ты

съел его, а потом вырвал у меня из рук деньги на морфий!»

Метроном из соседней комнаты (оставленный сборщиками мебели) отсчитывал: Тук-тук-тук – будто Лиза стучала костяшками пальцев по

двери туалета, где он прятался от кредиторов. Артём встал, зацепив

ногой коробку с надписью «Лот №45: хлам», и осколки разбитой

ёлочной игрушки рассыпались по полу, смешавшись с крошками. «Ты

всё продала… даже её ёлочные шары. – Он наступил на осколок, и

кровь проступила сквозь носок, как чернила сквозь строку «Права на

отцовство». – Ты ненавидишь меня или себя?»

Наталья повернулась. В свете люстры, мигавшей, как ЭКГ-аппарат, её

лицо казалось восковым. «Я ненавижу то, во что ты нас превратил. —

Она сняла часы «Tissot Le Locle» (подарок адвоката) и бросила на

стол. – Этими стрелками можно измерить, сколько раз ты

предпочёл ей дозу. Три года. Сто шестьдесят уколов. Ты…»

«Не смей! – Артём швырнул вилку, и она воткнулась в стену, где когда-то висел календарь с Лизой. – Ты думаешь, я не слышу её? Она

здесь! – Он указал на пустой угол, где метроном ускорил стук. —

Смеётся! Говорит: “Пап, давай слепим пельмешек!”»

Наталья засмеялась, и смех рассыпался осколками. «Слепи их из

своего морфия. – Она вывернула кастрюлю в раковину, и пельмени

утонули в ржавой воде. – Ты давно уже не видишь разницы между

тестом и бинтами. – Она сняла фартук, вышитый Лизой («МАМА +

ПАПА»), и бросила его на пол. «Это наш последний ужин. Ешь свои

крошки. Может, найдёшь в них ту самую Лизину радугу».

Артём поднял печенье-сердечко, но оно рассыпалось, как прах из урны, которую Наталья отказалась забирать из крематория. «Лиза… – он

упал на колени, собирая крошки, смешанные с осколками. – Прости…»

«Она простила, – Наталья вышла, хлопнув дверью. Стекло в окне

треснуло, и через щель пролез ветер, унося последние

крошки. Метроном затих. Артём остался один, жуя осколок с надписью

«папа», а в раковине, среди пельменей, плавало её заветренное

сердечко – розовое, как губы Лизы в день, когда она перестала дышать.

Навеки, разбитое на тиканье

Чемодан пахнет плесенью и больничным антисептиком – будто в него

сложили не рубашки, а гниющие лепестки тех роз, что Артём дарил

Наталье в день, когда Лиза впервые сказала «папа». Он нащупал на

дне часы – тяжёлые, холодные, как рука судьи, – и гравировка

«Навеки» впилась в ладонь ржавыми буквами. Циферблат треснул

ровно пополам: левая половина показывала 7 лет (их свадьба под

ливнем), правая – 3 месяца и 14 дней (последний визит Лизы в

реанимацию). «Тик-так, – шептали шестерёнки, высыпаясь сквозь

трещину, – ты разбил нас об пол, когда она кричала: “Верни

деньги!”»

«Навеки – это пока не кончится морфий, – он бросил часы обратно, и они ударились о печенье-сердечко, завёрнутое в обрывок детского

рисунка. Крошки просыпались на фотографию Лизы в кукольном платье

– теперь лицо покрылось трещинами, как её керамическая лошадка, разбитая в ту ночь. «Ты сохранил это? – голос Натальи прозвучал из

угла, где метроном (оставленный приставами) отсчитывал секунды до

её ухода. – Печенье заплесневело. Как и ты».

Артём провёл пальцем по гравировке, и заноза вонзилась под

ноготь. «Ты сама испекла его… после того как я вырвал трубку из её

носа. Говорила: “Съешь – и прощу”. – Он развернул бумажку: на

рисунке Лиза изобразила их троих в виде птиц, но его птица была

зачёркнута синим карандашом. – Ты тогда уже начала делить

имущество?»

«Нет. Я делила боль. – Ветер ударил в окно, и осколки стекла от их

последней ссоры запели, как ножницы по металлу. – Каждый день

отрезала по куску: вот это – моё, это – твоё. А её… её нельзя

разделить. Потому и отдала целиком».

Он поднял часы, и стрелки, дрожа, замерли на 14:27 – время, когда

Лиза перестала дышать. «Она звала меня… – он прижал циферблат к

уху, но вместо тиканья услышал хрип: «Па-па… больно…» – – Ты

слышишь? Они всё ещё идут… эти часы…»

Наталья засмеялась, и смех рассыпался осколками. «Это не часы. Это

метроном. – Она щёлкнула замком чемодана, и звук ударил, как

выстрел. – Он считает, сколько дней ты украл у неё. Сто

шестьдесят три тика. Хочешь, вернёшь?»

Артём рванул цепочку часов, и шестерёнки высыпались на пол, превращаясь в чёрные таблетки. «Возьми! – он швырнул их в

Наталью, но те прошли сквозь неё, оставив дыры в стене в форме

цифр 1-800-000. – Возьми всё! Санки, кольцо, даже её последний

вдох! Но часы… часы мои!»

«Твои? – Наталья наступила на циферблат, и трещина разделила

«навеки» на «на» и «веки». – Ты разбил их, когда бил меня этим

чемоданом. Помнишь? Грозился вышвырнуть мои вещи на улицу. А

вышвырнул её…»

Метроном затих. Артём поднял осколок с цифрой 7 – она обожгла

ладонь, как сигарета в день, когда он продал Лизин ингалятор. В щели

чемодана, меж носков, пропахших морфием, белел уголок письма: «Пап, когда ты придешь? Я слепила тебе пельмешек…»

«Навеки кончилось, – Наталья вышла, хлопнув дверью. Стекла в

окнах треснули, и ветер унёс шестерёнки, смешав их с пеплом от писем

Лизы. Артём засунул в рот печенье-сердечко – оно рассыпалось, как

её прах, – и завел часы ключом в форме слезы. Стрелки пошли вспять, но время, как Лизино дыхание, уже не вернуть.

Он ещё не знал, что в кармане найдёт осколок с надписью «веки», что

метроном в пустой квартире взорвётся тишиной, а осколки

стекла сложатся в слова: «Прости. Но я жду». Но «навеки» – это всего

лишь цифры. И они больше не его.

Сердце из фольги и звёздной пыли

Фольга блестит на ладони Лизы, как обёртки от конфетти, что Артём

бросал в небо в день свадьбы – теперь её пальцы, испачканные в тесте, дрожат, заворачивая печенье-сердечко. « Мама сказала, что ты

уезжаешь к звёздам, – она протянула свёрток, и фольга зашелестела, как платье Натальи в ту ночь, когда они танцевали под «Луну» Земфиры.

– Вот. Чтобы не голодал… там».

Артём взял подарок, и холод металла обжёг кожу. В кармане его рваной

куртки билет в Нижний Тагил (рейс 666, место 13) зашелестел, как

осенние листья под окнами больницы, где Лиза родилась. «К звёздам?

– он присел на коробку с надписью «Хрупкое», и внутри что-то звонко

стукнуло – может, осколки вазы, разбитой в день, когда Наталья

выгнала его. – Да… Там, где всегда тихо. Как в твоей комнате, когда

ты засыпаешь…»

Лиза потрогала его щёку, оставив след муки. «Ты возьмёшь мишку? —

её голосок треснул, как фарфоровая чашка, которую Артём подарил

Наталье на годовщину. – Он боится темноты. Как я…»

Метроном из спальни отсчитывал секунды до отъезда. Тик-тик-тик —

будто капала вода из крана, который он так и не починил. «Мишка уже

улетел, – Артём сунул руку в карман, и осколок стекла от разбитой

рамки вонзился в палец. – Видишь? Он машет нам с Луны».

Она рассмеялась, и смех рассыпался крошками печенья по

полу. «Тогда я испеку ещё! Целую гору! – Лиза потянулась к банке с

мукой, но уронила её. Белая пыль покрыла её туфли, как снег в день, когда он впервые не пришёл на утренник. – Мама говорит, звёзды —

это мёртвые. Ты… ты не умрёшь? »

Артём поднял печенье-сердечко – фольга развернулась, обнажив

трещину посередине. «Смотри, – он разломил его, и крошки упали на

билет, смешавшись с цифрами «13:00». – Оно же сломалось. Как

папины часы. Но я починю… на Луне».

«Обещаешь? – Лиза прижала к груди кусочек фольги, и её отражение

искривилось, как в разбитом зеркале в прихожей. – А то мама плачет.

Говорит, что ты…»

«Врёт! – он вскочил, и коробка «Хрупкое» упала, высыпав осколки синей ёлочной игрушки – «Лизе, 5 лет». – Я… я

просто найду новые звёзды. Для тебя. Огромные. И привезу в

кармане! »

Она кивнула, и в её глазах отразилось чёрное солнце из окна – то

самое, что горело в его венах вместо крови. «Договорились! – Лиза

сунула ему в руку ещё один свёрток. – Это маме. Скажи, чтобы…

чтобы не грустила».

Артём развернул фольгу. Внутри лежало печенье-сердечко, разрезанное пополам – ножом, которым Наталья когда-то намазала

торт с надписью «Навеки». Метроном затих. Он сунул обломки в карман, где осколки впились в билет, оставив кровавые точки на

словах «Нижний Тагил. В один конец».

«Я передам, – он обнял её, вдохнув запах ванили и плесени из углов

этой проклятой квартиры. – Спи спокойно. Луна… она уже близко».

Когда дверь захлопнулась, Лиза подняла с пола осколок синего стекла и

приложила к щеке. «Пап… – она прошептала, глядя, как метроном качается в такт уходящим шагам, – а звёзды ведь тоже

плачут? »

В кармане Артёма два сердца из фольги бились о билет, пока поезд

увозил его туда, где даже слёзы замерзали, превращаясь в осколки.

«Осколки сердец и метроном тишины»

Ключи упали на ладонь холодным грузом – царапающий край брелока

впился в кожу, будто сама дверь сопротивлялась расставанию. Наталья

отвела взгляд к окну, где дождь выписывал на стекле паутину трещин, повторяющих узор разбитой вазы в углу – той самой, что Артём

подарил на годовщину, а теперь её осколки мерцали в прозрачной урне

как абсурдный арт-объект. «Ты стёрла меня быстрее, чем время», – он

сжал ключи до боли, ощущая рёбра металла сквозь след от

собственного кольца: бледная полоса на безымянном пальце

пульсировала, как шов после ампутации. Она потянулась поправить

прядь волос – движение отточенное, репетированное перед зеркалом

– и крошка печенья-сердечка с подоконника упала на паркет, рассыпавшись прахом надежд.

– Ты сам превратился в песочные часы, – голос её звенел, как осколок

под каблуком. – Сыплешься сквозь пальцы, даже когда стоишь на месте.

– Натальина рука дрогнула, задев метроном на книжной полке: маятник

качнулся, отбивая такт «тик-так-тик-так», словно стучал по рёбрам

пустого аквариума, где когда-то плавали золотые рыбки их шуток.

Артём провёл пальцем по шероховатому косяку – там, под слоем краски, всё ещё читались карандашные зарубки роста Лизы. – Ты оставляешь

мне квартиру с призраками? Смотри, – он ткнул ключом в воздух, указывая на солнечный зайчик, ползущий по стене к разбитой вазе, —

они уже собирают осколки, чтобы резать меня по ночам.

– Выбери хоть раз то, что важно! – её ноготь вонзился в печенье на

подоконнике, и рассыпавшаяся половинка сердца упала в чашку с

остывшим чаем. Пузырьки воздуха поднялись к поверхности, увлекая за

собой коричневые крошки – похороны без гроба. – Ты мог бороться за

неё. За нас. Но выбрал… – она махнула рукой в сторону приоткрытой

аптечки, где блестели пузырьки с седативными, – …эту игру в прятки с

самим собой.

Он поднял с пола осколок стекла – крошечный, с каплей дождя, застывшей как слеза. – Знаешь, почему я разбил вазу? – свет

преломился в гранях, нарисовав на её щеке радужный шрам. – Лиза

сказала, что рыбки грустят в неволе. Теперь они… – щёлкнул

стеклышком по метроному, нарушив ритм, – …свободны.

Тишина вклинилась между ними, острая как лезвие. Наталья потянулась

к сумке, и Артём вдруг вспомнил, как эти же пальцы вязали шарф Лизе

– платок, в котором она сейчас задыхается в больничной палате. —

Возьми печенье, – она швырнула целлофановый пакет с недоеденными

сердечками. – Твоя дочь пекла. Верила, что это… магия.

Пакет шуршал, как больничные занавески вокруг койки. Артём

разглядывал сквозь плёнку кривые сердечки – одно с откушенным

краем, будто любовь оказалась слишком горькой. За окном машина

резко затормозила – где-то посыпались стёкла, и он почему-то точно

знал: ещё одно разбитое обещание катится по асфальту, смешиваясь с

дождевой водой.

«Медведь, хранящий тишину между ладонями»

Плюш медвежьей лапы впился в пальцы колючей памятью – Артём

прижал игрушку к лицу, вдыхая запах детского шампуня и больничного

антисептика, пока из-под медведя не выполз листок, царапающий край

об пол как ноготь призрака. Рисунок лежал под углом, будто сама Лиза

торопилась спрятать его: два силуэта держались за воздух, их пальцы

разделяла трещина на бумаге, заполненная блёстками от старой

помады Натальи. «Смотри, пап, это мы с мамой летим!» – эхо её голоса

ударилось о метроном на комоде, отсчитывающий секунды с тех пор, как

он последний раз обнял дочь.

– Ты что здесь делаешь? – Наталья замерла в дверях, держа в руках

тарелку с крошащимися сердечками, чей ванильный запах смешивался с

запахом слёз. – Это её святыня. Даже я… – голос сломался, как ветка

под тяжестью невысказанного, и печенье закатилось под кровать, где в

пыли сверкали осколки ночника, разбитого в ту ночь, когда Артём

впервые не пришёл на утренник.

Он перевернул листок, и буквы врезались в кожу жгучими точками —

детские каракули, выведенные фломастером, который он подарил

вместо обещанного моря: «Папа, прости, папа, вернись, папа…» —

слова наезжали друг на друга, как падающие костяшки домино, последнее «папа» упёрлось в край листа, не поместившись.

– Она просила передать тебе, – Наталья провела пальцем по раме

кровати, сдирая засохший клей от новогоднего дождика. – В день, когда

ты опоздал на химиотерапию. Сидела, обнимала этого дурацкого

медведя и… – её ноготь зацепил нитку на плюшевом животе, высвобождая клочок ваты, —…перешивала ему сердце. Говорила, что

тогда твоё тоже заживёт.

Артём нащупал грубый шов под медвежьей левой лапой – неровные

стежки синей ниткой, повторяющие контур его татуировки. Из разреза

торчал уголок фотографии: он качает Лизу на качелях, но снимок был

разрезан пополам, оставив от Натальи только руку на краю кадра.

– Ты знаешь, что она слышала? – Наталья раздавила крошку печенья

каблуком, и хруст эхом отозвался в висках. – В ту ночь, когда ты орал, что мы душим тебя. Она собрала осколки твоей бутылки… – указала на

банку с разноцветными стёклышками на полке, где когда-то стояли

витамины, —…и спрятала под подушку. Сказала, что это звёзды для

папы, который потерял дорогу домой.

Метроном участил стук, сливаясь с тиканьем часов в прихожей —

обратного отсчёта до конца перемирия. Артём прижал медведя к шраму

от аппендицита, будто игрушечное сердце могло заткнуть дыру в его

собственном. – Почему ты не выбросила это? – он ткнул пальцем в

список слов, где «вернись» было подчёркнуто так сильно, что фломастер

прорвал бумагу.

– Потому что надеялась! – она рванула простыню с кровати, и в воздух

взметнулись пылинки – миллионы осколков их былых утренних

пробуждений. – Даже сейчас, когда ты воровато копаешься в её вещах, я жду, что ты… – голос сорвался в шёпот, и печенье-сердечко на полу

треснуло пополам от резкого порыва ветра из окна.

Артём поднял обрывок рисунка, прилипший к подошве – половина его

лица, размазанная детской ладонью. За окном засигналила скорая, и он

вдруг ясно представил, как Лиза сжимает в палате осколок стекла,

вырезая им буквы на гипсе: папа, папа, папа – молитва, ставшая

проклятием.