«Осколки завтра. Как я собрал себя по кусочкам»

кресло. На экране караоке пульсировали слова песни, а перед глазами

плыло лицо Натальи в родзале: «Ты слышишь? Она сказала

“папа”…»

Телефон выпал из кармана. Видео запустилось само: Лиза тянулась к

экрану, а пьяный хор орал: «We are the champions!» – смешивая

прошлое и настоящее в коктейль из стыда.

Утром уборщик нашёл его спящим в луже конфетти, обнимающим

фрагмент кружки. На столе лежал контракт с Ли Вэем, подписанный

кровью из порезанного осколком пальца. Рядом – детский рисунок, промокший от виски: «Папа, приходи на утренник».

P.S.

Через неделю Наталья прислала фото: Лиза в больнице держит

плюшевого слона. На боку игрушки – пятно, похожее на виски.

Рейс в никуда

Самолёт вибрировал, как перегруженный жёсткий диск, а холод от

иллюминатора пробирался сквозь рукав пиджака, напоминая

прикосновение Лизы в день её рождения – тогда он забыл снять часы, и

металл оставил на её щеке красную полосу. Артём прижал ладонь к

стеклу, пытаясь поймать отражение луны, но вместо неё поймал блики

экранов: десятки пассажиров, уткнувшихся в сериалы, мерцали синим, как глубинное море. На откидном столике дрожал стакан с томатным

соком – жидкость колыхала крошечный айсберг льда, словно тонущее

сердце.

– Вам подушку? – голос стюардессы вспорол тишину. Она стояла, держа в руках белую подушку, которая казалась мягче облаков за окном.

Её бейдж «Анна» был поцарапан, а на шее поблёскивала цепочка с

подвеской-самолётиком – точь-в-точь как у Лизы, только та носила

кулон в виде звёздочки.

– Нет, я… привык без мягкости, – ответил он, сжимая в кармане

ингалятор. Пластик был липким от конфетти, прилипшего к пальцам

после вчерашнего ивента.

Она кивнула, оставив на соседнем кресле шоколадку «Счастливого

пути!» – ту самую, что Лиза разворачивала в аэропорту, пока он

проверял почту. «Пап, смотри, внутри игрушка!» – но тогда он не

услышал. Теперь фантик торчал из папки с контрактами, как высунутый

язык.

Сон настиг его внезапно, как аварийная посадка. Артём бежал по полю, засыпанному конфетти вместо одуванчиков. Лиза в платье с

единорогами махала рукой: «Пап, здесь!» – её голос звенел, как

колокольчик в видео, которое он пересматривал тысячу раз. Он

ускорился, спотыкаясь о коробки с подарками – кукла в ханьфу, плюшевый кит, набор красок. Каждая коробка, едва он к ней прикасался, взрывалась блёстками, осыпая его лицо колючей пылью.

– Держи меня! – закричала Лиза, протягивая руки, но пальцы

коснулись её плеча – и оно рассыпалось, как песочный замок. «Па-па…» – её голос растворился в свисте ветра, уносящего конфетти к

чёрному небу, где вместо звёзд горели экраны с рекламой его

компании: «Освещаем ваши мечты!»

Пробуждение ударило турбулентностью. Ремень впился в живот, а в

ушах завыла сирена «Пристегните ремни». На коленях лежала

раскрытая папка – контракт, подписанный кровавым отпечатком (порез

от бокала на прошлой презентации). На полях, рядом с пунктом «Сроки», он неосознанно вывел: «Вернусь к 7-му» – день рождения Лизы.

– Господин, вам плохо? – Анна наклонилась, и её духи – смесь

жасмина и металла – напомнили аромат Натальи в день их свадьбы.

– Нет, – он потянул рукав, скрывая следы от запонок «Л.А.», впившихся в кожу. «Просто… аллергия на высоту».

В кармане завибрировал телефон: видео запустилось само. «Па-па-па!» – Лизин смех сплелся с рёвом двигателей. Артём достал ингалятор, но вместо него в руке оказалась зелёная звёздочка конфетти – та самая, что прилипла к щеке дочери во сне.

Когда самолёт пошёл на снижение, он открыл багажник над сиденьем.

Среди папок лежала коробка с куклой-балериной – подарок, купленный

год назад. Лента сползла, обнажив надпись: «Лизе, которая танцует в

моей голове». Внутри, под слоем смятых газет, он нашёл рисунок: семья из трёх палочек на фоне дома. На обороте – «Папа, когда мы

будем вместе?»

Самолёт тряхнуло, и коробка упала, рассыпав конфетти из

прошлогоднего корпоратива. Блёстки прилипли к лицу, как слезы, которые он не позволил себе пролить. А за окном, в чёрном зеркале ночи, мелькнул последний блеск – то ли звезда, то ли огонёк детской

надежды, которую он так и не успел поймать.

Бумажные раны

Конверт лежал на столе, придавленный хрустальной пепельницей в

форме глобуса – подарком от клиента, чьё имя Артём забыл через пять

минут после вручения. Юридическая печать, красная, как след от

поцелуя вампира, перекрывала адрес. Он разрезал конверт ножом для

писем (подарок Натальи на первую годовщину), и лезвие соскребло

краску с рисунка на обороте: Лиза изобразила их троих в виде цветов —

он, с лицом-подсолнухом, Наталья с лепестками-косами, а сама Лиза —

маленький одуванчик, улетающий в угол листа.

– Опять эти шакалы хотят нажиться, – бросил он конверт юристу, чей голос из телефона напоминал шуршание наждачной бумаги. —

Выбросьте им кость. Миллион, два…

– Пятнадцать, – поправил юрист. – И это только старт. Они

требуют признать вашу нейросеть «плагиатом». Приложили

примеры…

Артём перевернул письмо, и детские каракули заставили пальцы

задрожать. Краска с рисунка, нанесённая акварелью «Лазурь мечты», отпечаталась на подушечках – синева, как на руках Лизы в день, когда

они красили забор на даче. «Для папы, чтобы не грустил!!!» – было

написано с тремя восклицательными знаками, словно SOS.

– Плагиат? – он засмеялся, сминая письмо. Бумага хрустела, как

конфетти под каблуками. – Скажите, что мы купим их компанию. Или

их детей. Им ведь тоже нужны новые айфоны?

– Артём Сергеевич, это серьёзно. Они прислали…

Голос юриста потонул в щелчке зажигалки. Артём поджёг уголок письма, наблюдая, как огонь пожирает цифры «15,000,000». Дым пахнул

миндалём – ядовитым, как обещание «Я вернусь к ужину». Но когда

пламя добралось до рисунка, он затушил его ладонью. Кожа на

костяшках покраснела, как тогда, когда Лиза впервые схватила его за

палец.

– Решим как всегда – деньгами, – прошипел он, разглядывая

обгоревший край, где у Лизы-одуванчика теперь не было головы. – Вы

же знаете, где их болевые точки. Семья, репутация, чёрт возьми, собаки…

В углу кабинета, на полке с наградами, стоял нераспакованный подарок

– набор для создания бальзама для губ. Лиза прислала его с

запиской: «Чтобы не трескались, когда говоришь неправду».

Целлофан уже пожелтел.

– Хорошо, я подготовлю контр-иск, – юрист замолчал, услышав на

фоне детский голос: «Па-па-па!» – видео на ноутбуке Артёма

запустилось само. – У вас… всё в порядке?

– Идеально, – он швырнул пепельницу в экран. Удар! Глобус

разлетелся на осколки, а видео Лизы продолжило играть в трещинах. —

Просто аллергия на идиотов.

Когда связь прервалась, он прижал обгоревший рисунок ко лбу.

Акварель перекочевала на кожу, оставив синее пятно, как стигмат. В

ящике стола, под пачкой контрактов, лежала распечатка: результаты

обследования Лизы. Строка «психосоматика на фоне стресса» была

подчёркнута красным, как цена в иске.

Ночью, разбирая бумаги, он нашёл под ковром конфетти – зелёную

звёздочку, прилипшую к полу ещё с прошлогоднего триумфа. Она

сверкнула, когда он поднял её, смешав с пеплом от письма. В темноте за

окном горел неон рекламы: «Освещаем ваши победы!» – но свет не

достигал рисунка на столе, где семья-цветок так и осталась

недорисованной.

Чернильные крылья

Стейк остывал на тарелке, залитый соусом цвета старой крови, а

Наталья положила на скатерть бумаги так аккуратно, будто

подкладывала бомбу. Лезвие ножа скрипело по фарфору, оставляя

следы, как на школьной доске, где Лиза впервые вывела «папа».

Девочка сидела под столом, обняв плюшевого слона с пятном на боку —

подарок, который он привёз вместо себя на последний утренник.

– Он настоящий! – Лиза просунула голову между бокалами, тыча

пальцем в игрушку. – Смотри, у него сердце бьётся! – и правда, внутри что-то тикало: Артём когда-то вшил туда старые часы, пообещав, что «время всегда с тобой».

– Артём, – Наталья подвинула разводные документы, задев салфетку

с отпечатком губной помады «Красный манифест». – Ты даже не

спросишь, почему?

– Спрошу у юриста, – он отрезал кусок мяса, но нож застрял в

жиле. «Как в том случае с Ли Веем», – мелькнуло в голове.

Лиза вылезла из-под стола, рассыпав конфетти из кармана платья —

блёстки прилипли к её коленям, словно чешуя. – Пап, слон хочет с

тобой летать! – она сунула игрушку ему в руку. Набивка хрустела

полиэтиленом: внутри были свёрнутые детские письма, которые он не

распечатывал.

– Лиза, иди на кухню, – Наталья вытерла ладонью крошки с

документов, но девочка упёрлась лбом в его плечо:

– Ты обещал научить слона рисовать звёзды!

– Потом, – он отстранился, и бант в её волосах развязался, упав на

строку «Раздел имущества».

Телефон завибрировал: контракт. Новый проект. «Сомнительный» —

предупреждал юрист, но Артём уже достал перо Montblanc (подарок на

день рождения, который Наталья выбрала вместо него). Лиза, всхлипывая, вывела на уголке страницы фиолетовым

фломастером: «Папа» – буквы расползлись, как медузы.

– Сотри, – он сунул ей салфетку, но та размокла от слёз. – Это не

для игр.

– Ты же говорил, что мои рисунки приносят удачу! – она прижала

ладонь к надписи, оставив отпечаток, похожий на карту разрушенной

страны.

Наталья встала, и её тень накрыла документы, как крышка гроба. —

Подпишешь сейчас – успеешь на рейс в Шанхай. Или…

– Или что? – он зачеркнул детские каракули, превратив их в чёрную

молнию. Чернила слились с её слезами, создавая новые

узоры: «Прости», «Нет», «Стой». – Ты же знаешь, у меня нет выбора.

Печать ударила по бумаге, как приговор. Лиза, схватив слона, побежала

к двери, и в воздухе остался шлейф конфетти – зелёная звёздочка

прилипла к его запястью, как браслет. Наталья бросила ключи на

стол: «Не возвращайся».

А он ещё не знал, что через месяц эти каракули станут единственным, что у него останется. Всё остальное – дом, награды, даже часы слона —

превратится в пепел. И только детское «папа», пробивающееся сквозь

чёрные чернила, будет жечь карман ежедневно, как флешка с видео, которое он теперь боится включать.

Глава 2: «Чёрный лебедь»

Наведи на QR-код и получи музыкальное сопровождение к Главе 2:

«Черный лебедь» (Название: «Песок и пепел»).

Ночные чернила

Экран ноутбука резал глаза синевой хирургической лампы, а цифры в

отчёте пульсировали, как вены на висках. Артём щёлкнул по

строке «12,345,678 ₽» – сумма искривилась, будто отражённая в

разбитом зеркале. За окном, в чёрном зеве ночи, метнулась тень – то

ли птица, то ли обрывок его старой презентации о «неуязвимых

алгоритмах». На столе дрожала кружка «Лучший папа», подарок Лизы, наполненная виски до буквы «а». Ледяной кубик, застрявший на дне, напоминал череп мыши, которую они с дочкой хоронили в саду прошлой

весной.

– Ты вообще спишь? – голос секретарши Елены прорвался через

зубящийся звук колонок. Она стояла в дверях, держа папку с

печеньем «Для гостей», которое никто не ел. Её тенистые глаза

скользнули по бутылке Yamazaki: «18 лет выдержки» – ровно столько, сколько он обещал Лизе показать пчёл в её возрасте.

– Сон – это для тех, у кого нет долгов, – он стёр файл, и иконка

исчезла с экрана, как муха в паутине. «Несоответствия» растворились, оставив после себя пиксельный шлейф.

Наталино сообщение всплыло поверх фото Лизы в костюме пчёлки: жёлтые полоски слипались от дождя в день школьного утренника. «Она

спрашивает, когда ты покажешь ей настоящих. Говорит, что твои

„пчёлки“ в графиках её пугают». Артём потянулся к кружке, но пальцы

промахнулись, смахнув на пол песочные часы – подарок от отца, который всегда твердил: «Песок не вернётся обратно». Стекло

разбилось, и зёрна рассыпались по паркету, смешавшись с крошками от

печенья «Юбилейное», которое Лиза носила в карманах.

– Артём Сергеевич, – Елена подобрала осколки, её голос дрожал, как

курсор над кнопкой «Отправить в корзину». «Может, вызвать

водителя? Или… позвонить Наталье?»

– Позвонить? – он фыркнул, наблюдая, как песчинки прилипают к

подошвам её туфель. «Ты знаешь, что она ответит? „Артём, ты опять

в своём цифровом улье?“»

Он налил виски прямо из горлышка, обжигая горло. Алкоголь пахнул

жжёным сахаром – как карамель, которую Лиза пыталась варить в его

отсутствие. На экране, поверх уведомлений, пчелиные крылья на

костюме дочери вдруг задвигались – глюк или начало белой горячки? В

углу, рядом с часами, мелькнул чёрный лебедь – логотип нового

проекта, который он назвал «Спасение». Птица билась в клетке из

пикселей, как та игрушка в пруду, которую Лиза просила достать: «Пап, она же не умеет летать!»

– Елена, – он швырнул пустую бутылку в мусорку, попав точно в фото

Натальи на флаере развода. **«Закажи ещё. И… купи улей».

– Улей? – она замерла, держа в руке осколок с надписью «папа» от

разбитой кружки.

– Настоящий. С пчёлами, – он ткнул пальцем в экран, где Лиза

улыбалась сквозь сетку из цифр. **«Скажи ей… скажи, что мы будем

смотреть их вместе. В субботу».

Когда дверь закрылась, он достал из ящика старую флешку —

резервную копию отчёта. Металл был холоднее Лизыной щеки в день, когда она ждала его у школы. На флешке болтался брелок в виде

песочных часов – песок внутри давно превратился в камень.

«Чёрный лебедь» – прошипел он, запуская вирусную атаку на серверы

аудиторов. На стене, за спиной, тикали часы с кукушкой – подарок Лизы

на прошлый Новый год. Кукушка выскочила, прокричав три раза. Артём

швырнул в неё кружкой, но промахнулся. «Лучший папа» разбилась о

циферблат, остановив время на 3:15.

А песок на полу всё тек и тек, засыпая следы детских кроссовок, которые

она забыла здесь в день последнего «Пап, поиграй со мной».

Бумажные когти

Конверт упал на стол, задев кружку «Лучший папа» – трещина от

прошлой ночи протянулась к ручке, как дорога на детском рисунке.

Курьер в чёрной униформе, похожий на грача с жёлтым клювом-логотипом, нервно постучал костяшками по дверному косяку: «Подпись

здесь, здесь и…» Артём вырвал конверт, швырнув ручку в стену, где

она оставила синюю кляксу рядом с фото Лизы в пчелином

костюме. «Суд. Дело №…» – бумага порвалась с хрустом, напоминающим звук разламываемого пряничного домика, который они с

дочкой так и не достроили.

– Артём Сергеевич, инвесторы в лифте, – Алёна вжалась в дверь, её босые ноги (сняла туфли, чтобы не стучать) утопали в песке, рассыпанном прошлой ночью. «Они видели фейковые договоры.

Требуют объяснений…»

– Объяснений? – он растёр обрывки повестки в ладони, и бумажная

пыль смешалась с песком на столе. «Скажи, что это клевета. Что мы

подадим встречный иск. Что я лично…»

Она перебила, показывая на экран: «Они уже здесь. Смотрите!» – в

камере наблюдения пятеро мужчин в кашемировых пальто топтались у

двери, словно чёрные лебеди на замёрзшем озере. Один держал в руке

папку с логотипом аудиторской фирмы – та самая, что тонула в виски

вчера.

– Лично я им посажу на клевету! – Артём хлопнул кулаком по

клавиатуре, и на мониторе всплыло видео Лизы: «Па-па, смотри, я как

пчела!» – её голос перекрыл гул лифта. «Ты знаешь, что делать, Алёна. Включи режим «шторм». Вызови охрану. И… – он наклонился, подбирая осколок песочных часов, вонзившийся в ладонь. **«Принеси

кофе. Чёрного. Как их совесть».

Она кивнула, оставив на столе записку: «Лиза звонила. Просила

пчелиный улей поставить у окна». Бумага прилипла к луже засохшего

виски, втягивая жидкость, как губка. Артём швырнул в монитор осколок

кружки, попав в лицо инвестора на экране. Стекло треснуло, превратив

чёрных лебедей в пиксельных монстров.

– Вы уничтожили доказательства! – кричал кто-то за дверью, но

голос потонул в рёве сигнализации. Артём открыл ящик, вытащив

флешку с резервными копиями – та самая, с брелком-песочными

часами. Металл обжёг пальцы, будто внутри был раскалённый

песок. «Шантаж… фиктивные акции… – бормотал он, вставляя

флешку в порт. «Я вас всех…»

На полу, среди песка и осколков, валялся обрывок повестки: «…права

родителя… ограничение…». Он наступил на него каблуком, оставив

след, похожий на крыло чёрной птицы. А в разбитой кружке, упавшей под

стол, застрял мёртвый шмель – настоящий, не игрушечный. Его

полосатое брюшко шевельнулось от сквозняка, будто пытаясь жужжать.

Лабиринт из целлофана

Кабинет напоминал операционную: гул лазерного принтера заменял

анестезию, а вместо скальпеля на столе лежал рулон ламинирующей

плёнки, блестящий, как лента для упаковки трупов. Специалист, представившийся «Михаил», щупал бумаги пальцами в латексных

перчатках – они скрипели, словно кожа змеи. Артём прикрыл

кружку «Лучший папа» папкой с надписью «СРОЧНО.

УТИЛИЗИРОВАТЬ», но трещина на ручке всё равно зияла, как шрам.

– Печатаем на японской бумаге, 120 г/м², – Михаил провёл ногтем по

листу, оставив белую царапину на словах «Акт сверки». – Следы УФ-чернил замажем акрилом. Но если светить лазерной указкой…

– Если кто-то посветит – выключим свет, – Артём потянулся к

термопрессу, но дотронулся до раскалённой пластины. Боль пронзила

ладонь, как тогда, когда Лиза впервые укусила его за палец, проверяя «папину силу».

Принтер выплюнул очередной лист. Бумага пахла жжёным миндалём —

ядовито-сладким, как обещание «это в последний раз». Михаил

аккуратно уложил его под плёнку, и Артёму вдруг представилось, как он

заворачивает в глянец Лизу: «Для сохранности», – шептала бы

Наталья.

– Все так делают, – пробормотал он, наблюдая, как термопресс

выдавливает пузырьки воздуха из-под плёнки. – Особенно те, у кого

есть…

– Дети? – Михаил хмыкнул, доставая из портфеля штамп с гербом. —

У меня трое. Старший спрашивает: „Пап, ты почему документы

хоронишь?“

Артём вздрогнул. В углу, на полке с папками «Ликвидация», стояла

рамка с фото Лизы на пляже – её ведёрко было наполнено песком и

ракушками, которые она собирала, пока он говорил по телефону. Теперь

песчинки застряли в механизме принтера, скрипя, как крошечные

жернова.

– Ваша дочь… – Михаил ткнул штампом в чернильную подушку, оставив кляксу в форме чёрного лебедя. – Если спросит – скажете, что спасали компанию. Дети верят в сказки.

– Она верит, что пчёлы приносят мёд, а не жалят, – Артём схватил

ламинированный лист – края резали пальцы, как

лезвие. «Несоответствия» теперь выглядели как музейный экспонат

под стеклом.

За окном, в чёрном небе, метнулась тень – стая птиц или отсвет от

неоновой вывески «Лебедь & Партнёры». Артём потянулся за виски, но

вместо бутылки наткнулся на забытую Лизой игрушку – пластмассовую

пчелу с оторванным крылом.

– Готово, – Михаил закрыл портфель, застегнув молнию с таким

звуком, будто замуровал гроб. «Совет: сожгите черновики. Или

подарите дочке – пусть рисует на обратной стороне».

– Она рисует только пчёл, – Артём сунул ему конверт с купюрами.

Банкноты пахли кофе и потом – как его ладони после первой встречи с

Натальей.

Когда дверь закрылась, он приложил ламинированную ложь к

треснувшей кружке. Отражение дрожало, словно пыталось вырваться из

целлофанового плена. «Лиза будет в безопасности. Наталья…

простит», – повторил он как мантру, сдирая ногтем крошечный пузырёк

на плёнке. Но пузырёк рос, превращая подпись в бесформенное пятно,

пока не лопнул с тихим хлопком – как лопнувшее мыльное облако в

парке, где Лиза кричала: «Папа, смотри, летит!»

А в принтере, меж тем, застряла песчинка – последняя из тех, что Лиза

просыпала, спеша к нему с пляжа. Она царапала барабан, оставляя

шрамы на каждом новом листе.

Театр мёртвых ложек

Борщ расплывался в тарелке, как рана, а свёкла окрашивала сметану в

розовый гной. Артём уткнулся носом в пар, пытаясь разглядеть в нём

лицо – своё или чужое? – но глаза слипались, будто веки склеила

смола из тех самых сосен, где Лиза собирала шишки для «папиного

офисного украшения». Наталья стукнула ложкой о край кастрюли, и звук

пробил тишину, как гвоздь:

– Ты даже не спросил, почему я сварила борщ.

– Потому что сегодня… – он заморгал, пытаясь вспомнить день

недели, но в голове плавали только цифры: 12 млн, 45%, 23:59… —

…понедельник?

Лиза тыкнула вилкой в его рукав, оставив следы, похожие на пунктир ЭКГ.

– Папа – зомби! – засмеялась она, облизывая с лезвия вилки узор в

виде пчёл. – У тебя лицо как у кикиморы!

– Лиза, не играй с едой, – Наталья бросила салфетку на стол. Она

приземлилась на пятно от вина, мгновенно пропитавшись бордовым, как

та самая ночь, когда он забыл их годовщину.

Артём потянулся за хлебом, но рука дрогнула, и кусок упал в тарелку, подняв брызги. Горячий бульон обжёг запястье, смешавшись с потом. В

кармане пиджака чек на взятку жгло кожу, будто подкладку начинили