«Осколки завтра. Как я собрал себя по кусочкам»

крапивой. Чернила с фамилией чиновника расплылись, превратив

«Сергеева» в «Серпента» – красные капли проступили сквозь ткань, как

кровь из застарелого шва.

– Пап, а когда мы поедем к пчёлам? – Лиза перевернула ложку, капая супом на скатерть с вышитыми лебедями. Один из них теперь

плыл в кровавом болотце. – Ты же обещал!

– Послезавтра, – выдохнул он, хотя в календаре уже стояла встреча с

теми, кто «решает вопросы». – Купим улей. Большой, как замок.

Наталья фыркнула, достав из холодильника «Боржоми» – бутылка была

покрыта инеем, как окно в их спальне после последнего скандала. —

Послезавтра у Лизы репетиция. Ты забыл.

– Перенесём, – он впился ногтями в трещину на кружке «Лучший папа», стоявшей рядом с вилками. Керамика впитывала запах тмина, как губка

– яд.

Лиза вдруг встала на стул, качнув свечу в центре стола. Воск капнул на

чек в кармане, сквозь ткань, припечатав к коже цифру с шестью нулями.

– Пап, а зомби едят мозги? – она наклонилась к его уху, пахнущему

дезинфектором и страхом. – У тебя в голове давно только пчёлы!

Жж-ж-ж!

Наталья резко встала, и её стул заскрипел, как дверь в кабинет

аудиторов. – Хватит клоунады. Лиза, ванна. Артём… – она

посмотрела на его карман, где восковой каплей прикипел чек. – Убери

это. Или съешь. Может, станешь человеком.

Он схватил её за запястье, но тут же отпустил: кожа Натальи пахла

лавандой и чужими духами. – Я всё исправлю. Мы поедем на море.

Построим замок из песка…

– Песок уже в часах, – она вытерла руку салфеткой, бросив её в

тарелку с недоеденным борщом. – И в твоих лёгких, кажется.

Когда они ушли, Артём достал чек. Чернила смешались с воском, создавая узор, похожий на крыло чёрного лебедя. За окном, в свете

фонаря, метнулась тень – то ли птица, то ли силуэт Михаила с

ламинирующей плёнкой. Он сунул бумагу в рот, разжёвывая целлюлозу, но проглотить не смог: комок застрял в горле, как ложь.

А Лиза, купаясь, напевала за стеной: «Зомби-папа, зомби-папа, съел все

мозги у чёрного лебедя!» – и где-то в подвале, среди коробок с

фейковыми договорами, зазвенели настоящие пчёлы. Их улей,

купленный в спешке, уже треснул, выпуская на свободу сладкий, липкий

хаос.

Слепящий клик

Экран ноутбука светился, как прожектор на допросе. Курсор дрожал над

заголовком: «Event-менеджер года под подозрением: бумажный

замок Артёма Громова». Фотография ниже была вырезана ножницами

ярости – Артём держал Лизу на руках, её лицо уткнулось в его шею, а

справа зияла пустота, где когда-то стояла Наталья. Теперь в этом белом

провале виднелись пиксели, словно цифровая плесень. Лизина рука на

снимке тянулась к обрезанному краю, как будто пыталась схватить маму, которая превратилась в призрака.

– 500 тысяч, и статья исчезнет к утру, – голос PR-менеджера

Марины шипел из колонок, как газировка, открытая после встряски. На

заднем фоне звенела ложка о фарфор – она помешивала кофе с

сиропом, который Артём когда-то заказывал для Натальи. «Но нужно

срочно. Редактор уже нашел новую „ласточку“ – ваши переговоры

с мэрией».

Артём ткнул пальцем в фото, и экран завибрировал, размывая Лизу в

пятно. Его ноготь оставил царапину на дате публикации: 12 октября

2023 – день, когда они должны были лететь смотреть пчёл. «Плати, —

выдохнул он, сдирая с кружки «Лучший папа» засохший скотч. Трещина

на ручке впилась в ладонь, как напоминание о разбитых песочных

часах. «И купи Лизе… что-нибудь дорогое. Куклу. Или тот набор

юного пчеловода».

– Куклу? – Марина фыркнула, и в трубке посыпались крошки

печенья. «Лучше бриллиант. Или акции её имени. Чтобы СМИ

переключились на „трогательную отцовскую любовь“».

– Она ненавидит бриллианты. Говорит, они похожи на глаза паука,

– он закрыл ноутбук, но изображение жгло веки: Лиза смеялась, обнимая воздух, где раньше была Наталья.

На столе, рядом с мышкой, лежал конверт с деньгами – края были

измазаны кофейными кольцами, как годичные кольца на спиле его брака.

Артём сунул внутрь чек на взятку, случайно попавший в стопку, и бумага

слиплась, словно пропиталась ложью. «Forbes… – провёл он пальцем

по глянцевой обложке прошлогоднего номера со своим

портретом. «Event-магия: как превратить пепел в фейерверк». Теперь

пепел лип к подушечкам пальцев, оставляя серые следы на клавиатуре.

– Артём Сергеевич, – Марина снизила голос до шёпота

конспиратора. «Есть ещё вариант. Устроим утечку: скажем, это

Наталья слила данные. Жена-предатель – всегда хит».

– Нет! – он ударил кулаком по столу, и песчинки, застрявшие в

трещинах, подпрыгнули, осыпаясь на ковёр. «Ни слова о ней. Только…

только про пчёл. Скажи, что я спонсирую заповедник».

Он открыл ящик, вытащив подарок Лизе – стеклянный улей с

механическими пчёлами, купленный вместо настоящего. Насекомые

бились о стенки, жужжа, как неисправный принтер. «Пап, они же

мёртвые!» – услышал он её голос и швырнул улей в стену. Стекло

разлетелось на осколки, в которых отразились десятки чёрных лебедей

– логотип статьи множился, заполняя комнату.

– Хорошо, – Марина вздохнула. «Оплатите до 18:00. И… купите

дочери ту куклу. Для прессы».

– Куклу, – повторил он, собирая осколки улья. Один вонзился в палец, и кровь смешалась с фальшивым мёдом из разбитой капсулы. «Скажи

ей, что это пчелиная королева. Она поверит».

Когда связь прервалась, Артём запустил статью снова. Фото Лизы

медленно грузилось, как старый фильм. На месте Натальи теперь

маячила тень – силуэт чёрного лебедя, который плыл по экрану, пока не

слился с трещиной на кружке. В углу, за стеклом, мелькнула настоящая

ласточка. Она ударилась в окно, оставив перо на подоконнике —

маленькое, серое, бесполезное.

Хореография пепла

Пламя в металлической урне танцевало, отбрасывая на стены тени, похожие на скрюченные подписи. Артём швырнул в огонь папку с

надписью «Корпоратив-2022» – фотографии загорались, как

промасленная бумага. На верхнем снимке он смеялся, обнимая коллег, чьи лица теперь плавились, превращаясь в чёрные капли. «Смотрите, Громов! Настоящий феникс!» – кричал кто-то тогда, тыча пальцем в

ледяную скульптуру лебедя. Теперь птица таяла в огне, а её крылья

стекали по стенке урны, как слепые чернила.

– Бросьте всё, – Алёна подтащила ящик с папками, её голос хрипел

от дыма. «Они уже едут. Через час будут здесь…»

– Час – это много, – Артём разорвал распечатку переписки с

чиновником. Буквы «взаимовыгодное сотрудничество» вспыхнули

синим, как ядовитые грибы. «Ты когда-нибудь видела, как горит

виниловая плёнка? Пахнет детством. Пластиковыми солдатиками».

Она молча поднесла к урне кружку «Лучший папа», наполненную кофе.

Пламя отразилось в трещинах, создавая иллюзию, будто внутри горит

лава. «Пейте. Или… хотя бы притворитесь живым».

Артём схватил со стола фото Лизы на пляже – её ведёрко с песком, улыбка, заляпанная солнцезащитным кремом. «Нет, это не…» – начал

он, но Алёна выхватила снимок:

– Хотите, чтобы она это увидела? – её рука дрожала, и песок с

фотографии посыпался в огонь, шипя, как змея. «Сжигайте. Или я

сделаю это за вас».

Он швырнул в урну последнюю пачку документов. Пламя вырвалось

наружу, лизнув потолок, где висел плакат «Команда – наша сила!».

Чёрный лебедь из логотипа обуглился, став силуэтом, похожим на

висельника.

– Помните, как вы уволили Петрова? – Алёна помешивала кофе

обгоревшей ручкой. «Он сказал: „Вы все сгорите“. Вы тогда

смеялись…

– А ты плакала в туалете, – он поймал летящий пепел – хлопья

оседали на рукаве, как снег на том корпоративе. «Потому что боялась, что следующей буду я».

Она поднесла кружку к губам, не замечая, как пепел прилипает к

помаде. «Я до сих пор боюсь. Но теперь… – глоток оставил на

керамике кровавый след. «Теперь мне платят за страх».

Внезапно урна опрокинулась. Горящие обрывки поползли по ковру, цепляясь за нити, которые Лиза когда-то выдернула, играя в «паучка».

Артём затоптал пламя подошвой, и запах горелой шерсти напомнил ему

мёртвого щенка, которого дочь хоронила в песочнице. «Всё… кончено»,

– прошептал он, но Алёна уже стояла у двери, держа в руках

последнюю папку:

– Это ваши переписки с Натальей. 2021 год. Вы пишете: „Лиза

будет гордиться нами“.

– Брось в огонь.

– Огонь кончился.

Она открыла папку. Лепестки засохших роз – те, что он дарил Наталье в

день примирения – рассыпались на пепел. Алёна наклонилась, собирая

их в горсть: «Отдадите Лизе. Пусть сделает гербарий».

Когда она ушла, Артём поднял с пола обгоревший уголок фото. Там

осталась только его рука, обнимающая пустоту. В кружке, куда упал

пепел, плавало насекомое – то ли муха, то ли крошечная пчела. Он

выпил залпом, раздавив её на языке.

А за окном, в чёрном небе, пролетела стая лебедей. Или это пепел

взлетел, чтобы найти тех, кто смеялся на том корпоративе.

Эхо невыбранных дорог

Телефон завибрировал, заставив поплыть тени на стене – силуэт

кружки «Лучший папа» растянулся, как крыло чёрной птицы. Артём

поднял трубку, и запах сигарного дыма ударил в ноздри, будто Игорь

курил прямо в прошлом.

– Слышал, тебя подсиживают? – голос бывшего партнёра скрипел,

словно плёнка старого проектора. «Как там твой принцип „клиенты

прежде всего“? Сгнил в овраге с фейковыми договорами?»

Флешбек: 2019. Солнечный луч режет кабинет через жалюзи. Игорь

разливает коньяк в хрустальные стопки, похожие на миниатюрные

урны. На столе – схема офшоров, испещрённая красными стрелками, будто карта побега из ада.

– Клиенты не заметят, – Игорь ткнул сигарой в цифры. «Мы

сэкономим миллионы. Купишь Лизе целый остров, а не этот

дурацкий набор пчеловода».

Артём тогда потрогал новую кружку «Лучший папа» – гладкую, без

трещин. В окне мелькнула тень: стая лебедей над прудом, куда они с

Лизой бросали хлеб.

– Я не предам их доверие, – он отодвинул схему, оставив на бумаге

жирный след от стакана. «Деньги не стоят запаха гнили. Даже ради

Лизы».

Настоящее. В разбитых песочных часах на столе застряла песчинка

– последняя из тех, что Лиза насыпала в карман после пляжа. Артём

сжал кружку, и трещина впилась в ладонь, как шов между прошлым и

настоящим.

– Старая идея с офшорами… – он засмеялся, наблюдая, как пыль с

потолка оседает на фото Лизы. «Теперь ты предлагаешь её как

спасение?»

– Спасение? – Игорь хрипло рассмеялся. «Нет. Как месть. Ты же

любишь красивые метафоры… Чёрный лебедь, ха! Ты сам стал им».

Флешбек: Игорь давит сигару в пепельнице-лебеде. Бронзовая птица

почернела от пепла.

– Однажды ты поймёшь: принципы – это песок, – он дунул, и

пепел взвился. «Чем крепче сжимаешь, тем быстрее утекает».

Настоящее. Артём подошёл к окну. На подоконнике – мёртвый шмель, засыпанный пеплом. Внизу, у входа, толпились журналисты с камерами

– их вспышки мигали, как светлячки в банке.

– Сколько? – спросил он, царапая ногтем клей на трубке. «Сколько

возьмёшь за схему?»

– Всё просто: твоя доля – 30%, моя – молчание, – Игорь щёлкнул

зажигалкой. «И… подари Лизе ту пепельницу. Пусть играет в „сожги

совесть папы“».

Флешбек: Лиза вбегает в кабинет с песочными часами: «Пап, смотри, время убегает!» Артём целует её в макушку, пахнущую морем и

детским кремом.

– Я не стану тобой, – тогда он выбросил офшорные схемы в шредер.

Звук напоминал скрежет зубов.

Настоящее. Артём разбивает кулаком песочные часы. Стекло

впивается в кожу, песок смешивается с кровью.

– Присылай документы, – прошептал он, смотря, как тень от кружки

на стене превращается в лебедя с расправленными крыльями. «И…

купи мне новую пепельницу».

В трубке зазвучал гудок. На полу, среди осколков, валялась фотография

Лизы: она строила замок из песка, а на краю кадра – тень человека, который когда-то верил, что честь нельзя упаковать в офшор. Теперь эта

тень плыла по комнате, сливаясь с пеплом, и Артём не мог понять: то ли

это он сам, то ли чёрный лебедь, наконец пришедший забрать долги.

Песочный трибунал

Папка ударила Артёма в грудь, рассыпаясь веером бумаг. Листы с

цифрами, подписями и печатями взметнулись, как испуганные голуби, а

на пол упала детская раскраска – синий лебедь, заляпанный восковыми

карандашами, с подписью: «Папе в офис!». Судья, поправляя мантию, неловко поднял её, оставив на краске отпечаток пальца, и сунул в папку

с исками. Артём узнал рыжий след на углу – Лиза тогда ела мармелад, рисовала и плакала, потому что он опоздал на утренник. Теперь слеза, смешанная с краской, выглядела как клякса обвинения.

– Вы украли у меня будущее детей! – инвестор, мужчина в костюме

цвета пепла, тыкал в воздух ручкой с логотипом «Лебедь & Партнёры».

Его голос скрипел, будто пересыпался песок в опрокинутых часах. «Мои

дочери теперь будут есть кашу вместо частной школы! Вы… вы…»

Артём потянулся к кружке «Лучший папа», стоявшей на столе защиты, но адвокат резко отодвинул её. Трещина на ручке совпала с линией

жизни на его ладони. Кофе внутри давно остыл, покрываясь плёнкой, как

болотная тина.

– Господин Громов, – судья подняла раскраску к свету, и сквозь

бумагу проступили контуры фальшивых договоров. «Объясните эти

транзакции. И… что значит „Спасибо за крылышки, папа“?

– Это детские каракули, – адвокат накрыл рукой рисунок, но судья

уже листала его, будто улику. «Не имеет отношения к делу».

Артём вдохнул запах зала – лакированная древесина, пыль с потолка, пот со лба инвестора. Пахло, как в том кабинете, где Михаил

ламинировал ложь. «Я инвестировал в мечты, – хотел сказать он, но

язык прилип к нёбу. Вместо слов из горла вырвался хрип:

– Я строил не только для своих детей…

Инвестор засмеялся, срывая галстук. «Строили? Да вы песочный

замок возводили! – он швырнул на пол пачку фотографий: Артём с

чиновником у ресторана, Лиза с дорогой куклой, пепел документов в

урне. «А когда пришёл прилив – смыло!»

Судья подняла раскраску, и солнечный луч прожег в ней дыру – прямо

через лебединое крыло. «Где ваша дочь сейчас, господин Громов? —

спросила она, и в тишине зала зажужжала муха, запутавшаяся в

люстре. «Почему её нет на процессе?»

Артём сжал под столом осколок песочных часов, найденный утром в

кармане. Стекло впилось в ладонь, песок смешался с кровью. «Она…

рисует пчёл», – выдохнул он, представляя, как Лиза закрашивает

фломастером его лицо в семейном альбоме.

– Пчёлы? – инвестор истерично хлопнул ладонью по стойке. «Мои

дети теперь боятся жужжания! После того как ваши

„партнёры“ разорили мой бизнес, мы живём над пасекой!»

Адвокат вскочил, опрокинув кружку. Кофе растекся по рисунку Лизы, превратив лебедя в чёрное пятно. «Ваша честь, это давление на…»

– Молчите! – судья прижала раскраску к груди, оставляя на мантии

восковой след. «Этот „лебедь“ теперь часть дела. Как и… – она

потянула за уголок, и бумага разорвалась, открыв слой цифр. «Как и

счета в Швейцарии».

Артём закрыл глаза. В темноте всплыло лицо Лизы: она сидела на пляже, пересыпая песок из ведра в формочку, а он в это время подписывал

роковой договор. «Пап, смотри, башня!» – кричала она, но ветер уже

нёс первые зёрна краха.

Когда заседание закрыли, он поднял обрывок раскраски. На нём

осталось только крыло и половина надписи: «…папа». Адвокат сунул ему

папку, вымазанную кофе: «Готовьтесь к худшему. И… купите дочери

альбом. Пусть рисует вас в чёрных тонах».

На выходе журналисты ослепили его вспышками. Кто-то

крикнул: «Правда ли, что вы обменяли честь на песочные

замки?» Артём наступил на разбитую кружку – осколки впились в

подошву, оставляя кровавые следы на мраморе.

А в кармане его пиджака, рядом с песком из часов, лежала игрушечная

пчела. Её крыло, оторванное ещё тогда, на пляже, теперь напоминало

форму чёрного лебедя – того самого, что плывёт в сердце бури, зная, что волны уже не остановить.

Липкая алгебра лжи

Цифры ползли по стеклу, растворяясь в виски. Артём водил мокрым

пальцем по бутылке, стирая конденсат, чтобы снова увидеть: 15 000 000

– долг, 3 000 000 – взятки, 500 000 – кукла, улей, фломастеры «для

папиных важных документов». Каждая сумма оставляла на стекле

жирный след, словно улитка, проползшая через банковские выписки. Он

приложил ладонь к этикетке «Black Label» – золотой лебедь на чёрном

фоне блестел, как пуговица на гробовом костюме.

– Одна бутылка – один забытый день, – прошипел он, выдёргивая

пробку зубами. Древесная крошка застряла в горле, но первый глоток

смыл её, обжигая пищевод. «Пятнадцать миллионов… это сколько

бутылок, Лиза?»

В углу комнаты, где тень от торшера напоминала силуэт девочки, послышался смех:

– Пап, ты же не умеешь делить! – голос звенел, как разбитая

ёлочная игрушка. «В школе сказали: ты считаешь только чужие

деньги».

Артём швырнул кружку «Лучший папа» в стену. Керамика ударилась, но

не разбилась – трещина расщелила слово «папа» на «па» и «ап», будто крик, застрявший в горле. Из неё вытек остаток вчерашнего кофе, смешавшись с виски на полу. Запах напомнил карамелизированную

ложь.

– Нет, доченька, – он прижал лоб к холодной бутылке, где конденсат

стекал ручейками, как слёзы по этикетке. «Папа считает дни. Смотри: три бутылки – три дня без суда. Пять – без Натальи. Десять…»

Рука сама потянулась к маркеру. Зачёркивая «Label», он вывел поверх

жирное «LIE», прорывая бумагу. Чернила смешались с потом, окрасив

пальцы в синий цвет предательства. Теперь на бутылке

красовался «BLACK LIE», а лебедь казался пятном крови.

– Хочешь поиграть в алхимика? – он налил виски в кружку с

трещиной. «Превращаем долги в пустоту. Три миллиона взяток —

это…» – глоток перебил его, оставив на губах налёт, похожий на

ржавчину. «…это три литра лжи. Выпиваешь – и чиновники

исчезают!»

Тень зашевелилась. Лиза в пижаме с пчёлами подошла, села на

корточки, трогая пальцем лужицу:

– А пятьсот тысяч за куклу – это сколько?

– Полбутылки, – он засмеялся, вытирая рот рукавом. «Видишь, я

почти ангел. Пью только за других».

Он уронил бутылку, и золотая жидкость поползла к порогу, смывая

песчинки из разбитых часов. Артём полез за ними на четвереньках, собирая в горсть вместе с осколками. «Смотри, Лиза, – бормотал он, сыпля песок в виски. «Папа сделал коктейль „время“. Пей – и всё

вернётся…»

Но тень исчезла. Вместо неё на стене появился чёрный лебедь – силуэт

из плесени и пыли. Он раскрыл клюв, и оттуда посыпались цифры: 15, 3, 0.5… Артём поймал одну, попытался раздавить зубами, но сломал

коронку.

– Врёшь! – заорал он в пустоту, прижимая к груди пустую бутылку. «Я

не считал её подарки во взятки! Она… она же не знает!»

Сквозь окно, заляпанное дождём, пробился луч света. Он упал на

этикетку, где «LIE» теперь переливалось всеми цветами нефтяной лужи.

Артём прикрыл глаза, увидев пляж: Лиза лепит кулич из песка, а он, пьяный, пишет на нёбе маркером: «Прости». Волна смывает буквы, и

дочь смеётся: «Пап, ты рисуешь, как слепой!»

Когда будильник прозвенел, напоминая о завтрашнем допросе, он

обнаружил себя на полу. В руке – осколок кружки с буквой «Л». В горле

– вкус, будто глотал песок. А на стене чёрный лебедь плыл в сторону

окна, унося в клюве окровавленную цифру «15».

Сделка с тенью

Дождь стучал в окно, будто пытался выбить код доступа к их прошлому.

Алёна стояла в дверях, держа зонт-трость с ручкой в форме лебединой

шеи. Капли стекали на флешку в её руке – чёрный лебедь с красным

блестком вместо глаза, подарок Артёма на пятилетие работы. Теперь

птица смотрела на него пустотой, как выключенный экран с уликами.

– Они заплатили за мамин диализ. Месяц. Год. Десять лет, – её

голос звучал, как автоматическое уведомление. В рукаве пиджака

шелестел конверт – уголок фотографии Лизы торчал наружу, будто

Алёна украла и её. «Вы же понимаете: бизнес – это сделки. Вы сами

учили…»

Артём сжал кружку «Лучший папа», но ручка отломилась, упав в лужу от

зонта. Керамика впилась в ладонь, смешав кровь с коричневыми

разводами от кофе. «Ты… продала меня? – он кинул осколок в стену, где висел их общий сертификат «Команда года-2021». Стекло треснуло, разрезая фото пополам: его улыбка осталась на половине с Алёной.

– Нет. Я купила своё будущее, – она повернула флешку, и красный

глаз лебедя вспыхнул от света люстры. «Здесь всё: переписки, аудио

из кабинета, даже… – пауза заполнилась гулом холодильника, где