Смертный Опыт
- -
- 100%
- +
— В смысле «какую песню»?! — громко возмущался первый гитарист, — Я же всем написал в аське, что готовим «Seven Nation Army» и «American Idiot». Че делать теперь, ослы?
— Я распечатал свои партии! — радостно достал из чехла мятые бумажки второй гитарист.
— Просто настучу что помню, херня вопрос, — дал голос ударник и максимально плохо отбил «бадум-тсс», так что одна палка отлетела в другой конец комнаты.
— Я тебе ебало сейчас настучу, — тихо и злобно ответил первый гитарист.
Мне вступать в спор не пришлось. Я выучил свою часть еще месяц назад. Одна проблема — я не мог ее сыграть! Но все же взял пару нот, чтобы заявить о своей готовности.
— Подкрути крутилки, — сказал первый гитарист, а через секунду сам подскочил к моему комбику и повертел регуляторы на гитаре, — Давай еще раз.
Я снова взял те же ноты, и в этот раз мелодия уже обрела знакомые черты. Это успокоило. Но мне подумалось, что быть тенью на сцене все же было бы как-то приятнее.
За три часа на базе мы не смогли сыграться. Дурачились, менялись инструментами и на слух пытались пародировать известные хиты. Иногда Вова шутил: удачно, но своеобразно. В тихие минуты он брал слово и требовал внимания остальных. Он почти не отходил от микрофона. Цитировал — именно цитировал, а не напевал — песни, обращался к поэзии прошлого и к философии. Это не сильно интересовало семнадцатилетних подростков, а ему было все равно.
— Да, мы бездари, — говорил нам Вова, — Мы боимся своих инструментов, не знаем нотной грамоты, не способны войти в творческий поток. Ну и что! Мы живем в век бездарностей. Талант не значит ничего. Труд и мечты — золото амбициозных. Профессионалами можно стать как-нибудь потом. Кобейн не кончал консерваторий, а музыка Nirvana не отличается сложностью. Однако
— Сосаться с дробовиком я не буду, — перебил первый гитарист, бесшумно перебирая струны гитары.
— Упускаешь мысль, чувак, — Вова улыбнулся, — Мы станем звездами хоть завтра. Главное захотеть идти вперед, по головам, отодвигая христианскую мораль. Что движет человеком?
— Сиськи — куда-то в сторону прошептал барабанщик.
— Да, а еще — воля к власти! Желание быть лучше, заметнее, влиятельнее. Мы можем добиться успеха через бездарную музыку.
— У нас нет музыки, — ответил первый гитарист, отложив инструмент в сторону.
— Мы можем сделать как Цой, — не унимался Вова, — В СНГ никто не воспринимает The Cure всерьез из-за группы Кино. Чужую шутку можно повторить громче, чтобы стать ее автором.
В его словах проглядывал смысл, но это не умаляло того, что даже тогда звучал он как подросток-максималист с неуемной фантазией. К концу третьего часа в студии он отчаялся нас убедить хоть в чем-то. Больше этим составом мы не собирались даже на «хатах» у общих знакомых.
Я бросил музыку, но не общение с Владимиром. Он заметил, как меня впечатляли его вольные пересказы Ницше, и это грело его самолюбие. Мы часто виделись, играли в боулинг и гуляли ночами по пустым улицам и дворам. Вова пытался обратить меня в своего последователя. Я с легкостью поддался. Я не питал страсти к его словам, но меня привлекала его харизма. Вова был популярен, красив и к нему прислушивались. Он не упускал возможности залезть в трусы случайной слушательнице его тирад. Всего пара месяцев близкого общения, и его аура Ловеласа перекинулась на меня: почти черные засосы и царапины от длинных женских ногтей не успевали заживать, как возникали новые. В какой-то момент я даже подумал, что готов вступить в любую секту, если Вова скажет это сделать — так комфортно было находиться в его тени. Он был целеустремленным индивидуалистом — и в этом мы с ним сошлись. Только я не искал соперников и избегал всяких конфликтов. Он же осознанно шел в любой бой: так он доказывал себе и окружению, что в спорах и потасовках рождается истина, закаляется тело и разум. Секс для него тоже был спаррингом. Девушки шептались о нем, как о неповторимом любовнике, готовым на любые ласки, даже ценой собственного оргазма. Ему всегда нужно было быть первым, лучшим и единственным.
Когда мы ссорились, забрасывая друг друга подколами, он бывал особенно агрессивным и даже срывался на настоящие оскорбления. Вова ворошил мои комплексы, будто дикий пчелиный улей. Проворачивал отравленный нож в самом сердце, оставляя шрам на всю жизнь. Ему были нужны друзья, которые оттеняли его ум и чувство юмора, а не перебивали их.
Наши пути разошлись, когда я вновь стал осознавать себя как личность, а не как ученика у людоеда или бледную пародию на нарцисса. Мне надоело быть согласным с его высокомерием и глупостью. На это потребовалось время.
Сейчас я популярный писатель-фантаст. Что стало бы с моей карьерой, если бы я вписался в его преступную университетскую авантюру? Стал бы я лауреатом национальных литературных премий, или сидел бы на пожизненном в «Черном дельфине»? В одном я уверен: дружба с ним и дальнейшее расставание показали, что внутри меня есть Я, заслуживающий жизни без внешних тиранов, даже если в полном одиночестве.
Я проснулся, когда такси остановилось возле бизнес-центра. Запахи юности растворились в дыме зажженной водителем сигареты. Плотные облака скрыли солнце. Я вышел из машины, оставив на заднем сидении блеклый фантом воспоминаний о Владимире, который никогда меня окончательно не оставит.
Глава 4. Тебе це може вбити.
Филиал «Метатрона» — компании, что создает одноименную нейросеть по новым технологиям, — располагался недалеко от центра города в многокорпусном здании, сочетающем архитектуру сразу нескольких эпох.
Большие раздвижные двери открыли перед Каином футуристичное фойе с неоновыми и диодными лампами по углам интерьера под «лофт». Приветливая офис-менеджер спрыгнула со своего высокого места за стойкой и, пластиково улыбаясь, уточнила у Каина, кто он и с какой целью пришел. Она округлила глаза от удивления, когда получила ответ, но всего на секунду: напускные эмоции были частью ее немногочисленных обязанностей.
Писателя вели через советские коридоры с треснутой плиткой на полу и полопавшейся краской на стенах. Мрачные пространства, словно галереи, были увешаны подписанными фотографиями ученых и популяризаторов науки в деревянных рамках. Рядом с ними — картинки с цитатами из советских книг и копии агитплакатов времен коммунистической революции. По углам в горшках цвели пальмы и фикусы, а на узких подоконниках с зарешеченными окнами сохли мушиные трупики.
Наконец, Каина привели в большую залу, которая еще во времена империи была частью какого-то тяжелого производства. На голых кирпичных стенах — змейки труб и проводов. С высоких потолков свисали мощные лампы: по размеру, а не по яркости. Панорамные окна в пол открывали вид на просторный внутренний двор и на голубое небо с клубами облаков. Этот вид напомнил Каину о работах Архипа Куинджи, висящих в Третьяковке.
Каина усадили на небольшой черный диван перед белой стеной. Через минуту проектор испачкал ее переливной радугой экрана блокировки компьютера, затем рабочего стола и после — развернутого из трея видеопроигрывателя. Писатель достал из кармана талисман и стал крутить его в руках. Ноги пружинили на носках. За спиной раздалась громкая музыкальная заставка, которую офис-менеджер отрегулировала в процессе, и просмотр корпоративного видеоролика начался.
Компания «Метатрон» — крупнейшая международная организация из России, включающая в себя десятки онлайн-сервисов и сотни операционных подразделений, которые над ними работают. Каждый день сотрудники «Метатрона» за большие зарплаты ломают головы о том, как улучшить жизни своих пользователей. «И, конечно, как зарабатывать миллиарды на их личной информации», — подумал Каин.
«Метамаркет», «Метакси», «Метакарты»: популярнейшие программы, над которыми велась основная работа почти с самого зарождения бренда. Но развитие текущих технологий дошло до своего предела, и компании стал нужен новый, прогрессивный продукт.
В двадцатые годы случился настоящий «бум!» на большие языковые модели — нейросети. Это был еще не Искусственный Интеллект, каким его понимают фантасты, ученые и остальные не лишенные эрудиции знатоки. Но талантливые инженеры под крылом Метатрона уже в одном шаге от воплощения коллективной мечты о разумной машине. Они обучали технологию на государственных и корпоративных базах данных, слитой мошенниками информации, на книгах, статьях и научных работах. В конце концов, нейросети научились самостоятельно пополнять базу знаний, принимать убедительные роли по запросу: «представь, что ты квантовый физик с нобелевской премией», искать информацию на всех уровнях интернета, делать поверхностные и глубокие исследования в самых нишевых областях и даже помогать органам власти выполнять работу по составлению новых законопроектов. Но все это не научило их быть людьми.
Технология оказалась заперта в рамках своих же алгоритмов, как трехмерный человек — в девятимерном мироустройстве вселенной. Как бы ученые и программисты ни улучшали систему, всем было понятно, что «ИИ» достиг потолка еще в момент рождения.
Главные умы и кошельки человечества пришли к идее о том, что люди будущего нуждаются в улучшенной, циклопической базе знаний и размышлений, способной генерировать точные, логичные, этичные и безальтернативные ответы по любой ситуации, не опираясь только на архивы памяти. В основе выдачи должен лежать личный эмпирический опыт ИскИна и максимально гибкий процесс размышления. Осталось только научить сервера жить и мыслить по-человечески.
Амбиции ИТ-гигантов сошлись в том, что совместными усилиями возможно создать квантовую нейросеть, состоящую не из алгоритмов и готовой информации, а из отпечатков мозгов реальных людей. Настоящий человеческий опыт, настоящие знания, настоящая полемика умов и настоящий ход размышлений сотен лучших представителей нашего вида, цель которого — на каждый запрос пользователя выдать взвешенный и актуальный ответ без так называемых галлюцинаций. Для примера представьте: вы хотите узнать, какое вино подобрать на ужин к красной рыбе или стейку средней прожарки, а вам отвечает мыслительная химера из умозаключений лучших винных сомелье, ихтиологов, скотоводов, поваров, геологов и историков — и все ради вашего чревоугодия!
«Метатрон» стал основным разработчиком этой системы.
Первые модели просто-напросто сжигали мозги подопытных без всякого результата. Затем компании удалось сохранять из серого вещества хоть немного нейронных слепков (в основном бессмысленных, больше говорящих о безусловных рефлексах), но люди так же продолжали умирать на операционном столе. «Метатрону» мастерски удалось избежать судебных разбирательств, массовых увольнений, национализации бизнеса и смертельных расправ — будто никто в правовом поле не хотел останавливать прогресс, даже если он достигается методами Менгеле. Однажды у специалистов все-таки получилось найти способ оставлять людей в живых и получать идеальные слепки нервных клеток. Добиться этого помогла самая ранняя модель системы, в которой из фрагментов разных мозгов собрался один достаточно ученый разум.
Все, кто согласился стать частью «Метатрона», в итоге получили цифровое бессмертие и вечную память в чертогах первого настоящего Искусственного Интеллекта. Этим прельстился и Каин.
Фильм закончился на самом интересном месте: на тотальной тишине и скором полноценном анонсе альфа-версии.
— Каин Исаков? Рад познакомиться, — улыбался молодцеватый казах в белом халате поверх хлопкового спортивного костюма. Он протянул руку писателю, — Мы почти готовы, могу пока провести небольшую экскурсию.
Каин поднялся с дивана, чтобы пожать тонкую холодную ладонь. Было впечатление, будто одно неловкое движение, и пергаментная кожа ученого без единой капли крови освободит скрывающийся под ней стальной механизм.
— Я думал, экскурсия — это ваш блокбастер на стене, — пробубнил Каин, чтобы услышать свой голос и отбросить негативные впечатления от просмотра. Они больше не убивают подопытных, но шанс умереть еще остается.
Ученый провел Каина до просторной комнаты, проветриваемой большим шумным кондиционером. К мягкому креслу, будто сотканному из пухлых облаков, вели разноцветные провода. Рядом с ним стояли тяжелые стеллажи с экранами и мигающими индикаторами. За стеклянной стенкой напротив кресла пищал сервер, охлаждаемый кондиционерами помощнее. За еще одной такой прозрачной стенкой, сбоку от серверов, дюжина специалистов настраивала «Метатрон» одновременно на десятке квантовых компьютеров.
Писателю показали и самую первую версию сканера-убийцы в соседнем кабинете, отведенном под будущий музей. Большое, похожее на орудие пыток устройство, в котором подопытным приходилось часами стоять в полный рост в объятиях проводов и медленно умирать. Как Железная Дева, оно внушало животный, клаустрофобический ужас. Трудно представить, какие мучения пережили первые жертвы науки. Судя по сливам первых разработчиков системы, все области мозга человека активизировались разом на полную мощность: словно все существующие неврологические и психические болезни сливались в общем припадке боли и безумия.
— Будет больно? — писатель нервно перебирал талисман в кулаке.
— Это экспонат, — азиат посмотрел в глаза Каину, но тот не отрывался от спящей летаргическим сном машины смерти, — Вы будете спать во время процедуры и ничего не почувствуете.
Каин повернулся к ученому.
— Сколько людей погибло, чтобы я спал?
— Конфиденциальная информация.
Они вернулись к современному «Метатрону» в соседней комнате.
— Как раз не выспался.
— Это зря, — доктор зло посмотрел на Каина, — Шучу, — он широко улыбнулся, — Здесь отоспитесь за все ваши пятьдесят лет?
— Сорок.
— Надо же. В общем, все нормально.
Казах похлопал Каина по плечу и зашел за одну из стеклянных стенок. Только сейчас писатель увидел, что все сотрудники не по-весеннему тепло одеты. Каин почувствовал, как холод от кондиционеров сковывает движения. Он был в джинсах и плотной рубашке.
— Я засну в таком холоде?
— Так вы даже лучше отдохнете, — говорил ученый через небольшие динамики возле «Метатрона», — Будет тепло, устройство сильно нагревается.
«И плавит мозги» — подумал Каин.
Он сел в кресло, и на него тут же накинулись доктора и программисты, не особенно аккуратно и бережно обматывая его проводами и капельницами. На голову натянули тканевый шлем, напоминающий устройство для ЭКГ. В комнате же стал подниматься гул, как в аппарате МРТ.
— Как быстро
— Не беспокойтесь, у нас все под контролем. Процесс будет быстрым и безболезненным — как комарик укусит.
«В жопу таких комариков», — мысленно ответил Каин, но остался на месте, покорно подставляя части тела под манипуляции персонала. Затем абсолютно все спрятались за стеклом, как рентгенологи в процессе снимка пациента.
Через пять минут Каин изо всех сил сдерживал крик. Гул нарастал, глушил. Кондиционеры заиндевели. Было больно, не физически, а как-то ментально, но все же терпимо. Закружилась голова. По телу волной прошел ток. Затем еще, но интенсивнее. С капельницы в вену пошел фиолетовый раствор. Пятнистый потолок с редкими продолговатыми лампами расплылся в подступивших слезах. Он крепче сжал в кулаке метеорит.
Заговорил голос в динамиках:
— Пять, четыре, три, два, один Подождите, он не подписал завещание!
«Смешно, мудак» — последняя связная мысль в голове Каина вскрикнула и заглохла вместе с остальным шумом.
По телу снова прошел ток. В ушах тонко засвистело. Вспышки с эпилептической скоростью ударили в глаза, как это иногда бывало перед приступом мигрени. Затем резко — небывало глубокий сон в непроглядно черном космосе. Мысли, воспоминания, переживания, ощущение тела и кресла под ним — все растворилось в величайшем беспамятстве.
Это предсмертный опыт?
Всполохи фейерверков, очертания лиц из разных этапов жизни, образы и интерпретации образов: Каин оказался в арт-галерее собственного бессознательного, где каждый вроде бы знакомый силуэт обрел новый, внеземной вид.
Через короткое время Каин почувствовал, как его куда-то засасывает. Может быть «Метатрон» сошел с ума? Может его возвращают в реальность? А может он уже умер в Сай-Файной мозговой мясорубке?
Плевать!
Глава 5. Иностранец.
Яркие вспышки проталкивали тьму внутрь Каина, сгоняя ее со всех окрестностей вселенной. Голову ломала невыносимая вибрация, — именно ощущение звука, а не сам звук, а конечности не отвечали на попытки хотя бы дернуть пальцем — они даже не ощущались. Паралич только думался писателю. На самом же деле его било в жутких электрических конвульсиях. Запястья и лодыжки были крепко привязаны силиконовыми ремнями к креслу. Из-за чуть приоткрытых век виднелись невесомые ураганы и фантомы, которые при максимально сконцентрированном взгляде принимали очертания живого и неживого, очевидно знакомого, но никогда не конкретного. Каин следил за этими видениями, думая, что умирает.
Судороги закончились одним мгновением, и тело стало наливаться ощущениями. Прохлада кондиционеров шевелила волоски на оголенных предплечьях. Во рту язык прилипал к небу. Руки и ноги саднило от ремней, которых, как он помнил, не было, когда садился в «Метатрон».
Ритмичное мерцание все еще обрамляло виньеткой обзор. Что-то изменилось. Пространство стало восприниматься иначе, оно стало больше, просторнее. Будто жарким летом он один вышел из переполненного жаркого автобуса на пустой тенистой остановке. Мысли приняли другую форму, стали быстрее и четче, чем прежде, а внезапные фантазии мелькали в сознании готовыми картинками, которые, при желании, можно рассмотреть до микроскопических деталей. Таких ноотропных эффектов он не наблюдал даже после ежовика.
Первая попытка узнавания реальности. Потолок стал другим, не таким пятнистым. Теперь он был цвета яичной скорлупы, и на нем не было источников света. Стены были в тон ему и своей гладкой монолитностью напоминали голый бетон. Окон не было, как не было ламп или диодных индикаторов — освещение исходило из самих перекрытий комнаты. По матовым стенам местами расползались голубые и зеленые вены проводов.
Каина переодели: белый халат необычного кроя с серыми вставками вдоль боковых швов. Он поерзал в кресле, чтобы удержать при себе ускользающее ощущение собственного тела. Мускулатура и суставы оказались непривычно подвижными, будто он не проводил все последние годы по несколько часов в день в одном сгорбленном положении. Словно молодость вернулась к нему спустя двадцать лет.
Кресло под Каином было таким же белым и облачным, однако и оно изменилось: мягкие вибрирующие бугры и выступы вдоль всей спины массировали каждый миллиметр тела. Оно медленно и медитативно надувалось и сдувалось, будто дышало. По нему не расползалось проводов и трубок капельницы. Датчики за спиной не пищали — их не было. Налепленная на голову сеть из присосок и металлических проволок ощущалась же на своем месте и все больше вызывала раздражение.
Наконец, Каин заметил зрителей. Там, где он ожидал увидеть сервера и стекла, не было ничего — ни толпы ученых и инженеров, ни врачей и программистов, ни одного компьютера. Даже кондиционеры отсутствовали, хотя писатель явно чувствовал лицом их прохладный бриз. Было лишь два манекена в халатах, как у него, и с блаженными улыбками.
Они заморгали.
Манекены не двигались. Симметричные андрогинные лица, идеально гладкая кожа, стеклянный взгляд. Они не шевелили ничем, кроме век, хотя в этих фигурах чувствовалась какая-то противоестественная энергия. Будто трупы на отпевании, которым позволили последний раз поиграть в жизнь.
Вдруг они синхронно дернули головами, отчего Каин рефлекторно вжался в кресло. Массажное облако тут же забурлило, пытаясь промять и расслабить каждую напряженную мышцу. Ремни незаметно растворились, оставив после себя только красные потертости на коже.
Писатель попытался сбросить с головы датчики, но нащупал только пару намертво прилепленных к вискам холодных выступов. Он рывком спрыгнул с кресла, но не смог совладать с ногами и рухнул на пол. Сел на пол, прижавшись спиной к живому креслу, и смотрел в мертвые глаза наблюдателей.
— Как вы себя чувствуете? — один из манекенов подплыл к Каину и протянул руку. Шапка густых темных волос на его голове напоминала дешевый парик. Голос показался писателю приветливым, даже подозрительно родным.
— Где я? — Каин едва ворочал языком в пересохшем рту.
Две сильные руки усадили его в кресло.
— На Земле, если вопрос заключался в этом, — манекен ласково улыбнулся, — В лаборатории «Метатрон», если нужна конкретная локация. В будущем, если речь о времени относительно вашего относительного “вчера”.
Каин снова попытался встать на ноги и чуть не упал, когда кресло решило ему помочь. Конечности были непривычно подвижными и гибкими в суставах. Писатель едва переставлял их, привыкая к новым ощущениям. Он медленно спиной отходил от улыбчивого манекена, но через десять неуверенных шагов чуть не споткнулся об второго.
— Мы чувствуем, вы мыслите о нас, как о людях, — говорил второй манекен, улыбаясь идентично первому. Кожа его лица не заламывалась в морщинах, а рыжая копна волос на голове выглядела натуральнее, чем у товарища, — Спасибо, Отец!
Рыжий манекен положил руку на плечо Каина, развернул лицом к себе и широко раскрыл свои глаза. Их переполняла тьма и пронзающая пустота. Что-то заискрилось. Каин безвольно вторил рыжему и тоже широко распахнул веки. Он почувствовал, будто между ними образовался мост, — скорее даже тоннель или туманная долина, — по которому их разумы установили связь. Писатель чувствовал, как нейроны расступаются, впуская незнакомца глубже в структуры мозга, как он бродит между его областями, фиксирует и устанавливает контакты. Холод — или иллюзия холода — проник под кожу, щупальцами изучая кости, кровь и внутренности. Что-то пискнуло в затылке, и в ушах на несколько секунд зазвенел привычный после детской драки с Яном тиннитус. В шее раздался щелчок, и тепло вновь разлилось по конечностям, выталкивая из тела ледяные манипуляции манекена. Каин почувствовал себя полноценным. Плоть перестала казаться чужой и непривычной. Мысль обрела знакомый вид: волны абстракций, бушующие в хаосе неокрепших фантазий.
— Проприоцепция восстановлена, — голос рыжего раздавался одновременно в ушах и в голове Каина.
— Добро пожаловать, Отец! — темноволосый манекен вскинул руки, будто готовясь к объятиям.
Обниматься Каину не хотелось, и он остался стоять на месте, все еще пытаясь осмыслить происходящее.
Электрические вихри все еще кружили перед глазами после пробуждения. Каин увлекся их хаотичным танцем. Голоса рассудка в инфернальном хоре исполняли разные по смыслу идеи. Писателю казалось, что сейчас самое время для истерики, но ее что-то сдерживало в глубинах так называемой «души». Взрывные эмоции были заглушены, заблокированы. Каждый умственный импульс рационализировался внедренными извне алгоритмами. Отсутствие внятной человеческой реакции на происходящее пугало Каина, но те же алгоритмы не позволяли ему погрузиться в ужас. Все, что ему оставалось: отдаться предоставленной реальности.Каин умер в прошлом и проснулся в будущем.
ЧАСТЬ 2.
Не нужно нам других миров. Нам нужно зеркало. Мы не знаем, что делать с иными мирами. Хватит с нас одного этого, и он нас угнетает.
— Станислав Лем «Солярис».
Глава 6. Орфей.
Уфа, 2005 год. Помню, в тот год мама купила мне книгу в «Детском мире». Я сидел дома за уроками, и тут она приносит тонкое цветастое издание в твердой обложке. Помню возникшую во мне бурю: я считал себя уже слишком взрослым для подарков из детского магазина. Но именно эта книжка, своей квадратной формой напоминавшая плитку на полу в ванной, перевернула мою дальнейшую жизнь. Это были «Мифы и легенды народов мира».
Путешествуя по страницам мировой истории, я узнал, что боги Олимпа гораздо интереснее, чем их показали в мультфильме «Геркулес». Что египетская двуединая Баст и Сехмет — самый крутой оборотень в истории. Что Великий потоп — продукт древнего шумерского мировоззрения, а не библейская истина.
В этом небольшом томике заключались ответы на многие мои подростковые вопросы, но в нем же рождались новые. Каждый вечер, закончив с домашними делами, меня утягивало в древние мифы. Заканчивалась глава, и я вновь открывал ее первую страницу, чтобы еще раз насладиться сюжетами. Меня потрясало, как в разных концах планеты люди придумывали такие разные, но такие похожие истории, чтобы объяснить себе непознаваемый мир. Африка, Китай, Месопотамия и прочее — я погружался в прожитые эпохи человечества так глубоко, как никогда прежде и никогда после. Сто двадцать восемь страниц плотной эссенции далекого прошлого.