Сага о Первом Цветке. Книга Первая. Конец и Начало

Глава 1. Падение.

Горы Урала здесь не вздымались острыми пиками, а стелились древними, сглаженными временем хребтами, поросшими густой, темно-зеленой хвоей. Воздух, даже в конце мая, еще хранил прохладу, смешанную со сладковатым запахом ягод и влажной земли. Между двух таких хребтов, в ложбине, которую местные называли просто «Долина», и ютился поселок Верхняя Гореловка.

Он был похож на игрушечный: два десятка деревянных домов, почерневших от времени и дождей, с резными наличниками, и несколько двухэтажных блочных «казарм» советской постройки. Все они смотрели окнами на главную и единственную улицу — Стахановскую, которая вела к гиганту, определявшему весь ритм жизни. К шахте.

Трубы цеха, откуда добытый уголь отправляли на обогатительную фабрику в соседний город, сегодня, в воскресенье, были бездымны. Сама клеть, опускающая людей в недра, замерла. Но даже в выходной день поселок жил своим особым, размеренным бытом.

Главная улица в это утро была пустынна. У магазина «Уголок», вывеска его давно уж потускнела, стояли два велосипеда. Внутри Анна Петровна, продавщица со стажем, раскладывала свежий, привезенный рано утром из райцентра хлеб. Пахло солью, резиной и сладкой ватой. Рядом с кассой, как обычно, толпились ребятишки, выбирая, на что потратить накопленные деньги.

У здания школы,которое всем служило верой и правдой, было оживленнее. На первом этаже, в части, отведенной под детский сад «Колокольчик», галдели малыши, выбегая на прогулку на свой крошечный дворик с ржавой каруселью. На втором этаже, в кабинете физики, старшеклассник Андрей, сын главного инженера шахты, корпел над моделью для будущего проекта — он мечтал о вузе в Екатеринбурге и хотел удивить комиссию.

У дома №7дымила баня. Ее топил Василий Иванович, бригадир проходчиков. Пахло березовыми вениками, запаренными с утра.

На завалинке у дома старика Николая собрались пенсионеры. Они не работали на шахте уже лет десять, но все еще говорили о пластах, породе и заработке, как о чем-то живом. Николай постукивал самокруткой о портсигар и смотрел куда-то вдаль, на синеющую вершину сопки.

В центре поселка,у памятника шахтерам, погибшим еще в 80-х, лежал скромный, венок с Дня Победы. Рядом на скамейке сидела молоденькая учительница Катя, приехавшая сюда два года назад по программе «Земский учитель». Она читала книгу, греясь в лучах редкого, но уже по-летнему теплого солнца. Ей нравилась эта тишина, прерываемая только смехом детей из садика и далеким стуком дятла в лесу.

Все знали всех. Знали, у кого корова отелилась, кто вчера вернулся из города с покупками, а у кого сын-шахтер слег с температурой. Работа была тяжелой, опасной, но честной. Она кормила, давала чувство общности и цели. Поселок спал и просыпался под гудок смены, и это был привычный, почти родной звук.

Быт Верхней Гореловки в этот майский день был прочным, как угольный пласт, и таким же предсказуемым. Казалось, так будет всегда: смена дня и ночи, рабочих и выходных, снежных зим и короткого уральского лета.

***

Утро начиналось как обычно. Смена уехала в шахту в шесть, к восьми жизнь в поселке вошла в будничную колею. Дети собирались в школу, из труб вились тонкие струйки дыма. Небо над Долиной было ясным, прохладным, почти синим.

Первым его увидел старик Николай. Он, как всегда, вышел на крыльцо с утренним чаем, прищурился, глядя на дальнюю вершину высокой горы — ту, что маячила на востоке, километрах в двадцати. И замер.

Сперва было лишь странное мерцание у подножия горы, будто гигантская сварочная дуга. Потом — ослепительно-белая вспышка, за ней еще одна, и еще. Не молнии, нет. Более плотные, резкие, будто кто-то щелкал феноменально мощным фотоаппаратом где-то за горизонтом. Они не сопровождались громом. Был только нарастающий, низкочастотный гул, похожий на движение невероятно тяжелого грузовика по трассе, которой здесь никогда не было.

— Что за черт?.. — пробормотал Николай, поставив чашку на перила.

За ним, из дома напротив, выскочил подросток Витя с телефоном, начал снимать на камеру невиданное явление. Но главное было впереди…Свет.

Вспышка, короткая, болезненная вспышка, от которой все отвернулись. А следом — медленный, живой столб из пыли и обломков, начавший подниматься над горой. Только спустя долгие, тягучие секунды до поселка докатился звук.

Это был глубокий удар, от которого задребезжали стекла в домах, зазвенела посуда в буфете у Анны Петровны, и с полки в школе упала старая карта. Вслед за ударом пришла волна, она прошла по траве, закачала верхушки сосен и ворвалась в поселок сухим, горячим ветром.

Тишина, наступившая после, была оглушительной. На несколько секунд Верхняя Гореловка замерла. Даже дети в школьном дворе замолчали, уставившись на восток, где над знакомой с детства горой теперь клубилась странная, желтовато-бурая туча.

Потом начался гвалт.

— Что это было? Взрыв? На военном полигоне? — крикнул кто-то из окон «казармы».

— Да полигон в другой стороне! Это в гору ударило! Я видел!

— Метеорит? По телевизору говорили, звездопад должен быть…

— Никакой это не метеорит, взрывы же сначала были! Как артподготовка!

Люди высыпали на улицу. Кто в рабочих спецовках, кто в домашних халатах. У всех в руках засверкали экраны телефонов. Но там не было ответов. Пропала сотовая связь. Пропал интернет. Индикаторы на смартфонах показывали лишь зловещий крестик «Нет сети».

У здания школы собралась толпа. Выбежала учительница Катя, бледная, с круглыми от испуга глазами, пытаясь собрать перепуганных детей внутрь. Анна Петровна, забыв про магазин, стояла на крыльце, крест-накрест обняв себя руками.

Старик Николай не сводил глаз с горы. Его опыт, его подземное чутье, молчало. Это было не из его мира. Не из мира пластов и пород. Это было что-то чужеродное, жестокое и громкое, вторгшееся в их тихую Долину.

Со стороны шахты послышался гудок — не сменный, а прерывистый, тревожный. Сигнал аварийной сборки. Дежурная смена и администрация наверняка пытались связаться с райцентром по рации, понять, что произошло.

Но в тот момент, стоя под странно помутневшим небом, глядя на непонятное облако над горой, жители Верхней Гореловки поняли только одно: их предсказуемый, прочный мир дал трещину. А что было там, за горизонтом, и что это значит для них — не знал никто. Лишь тревога, густая, как угольная пыль, осела в сердцах.

***

Тишина в поселке была неестественной, звенящей. Не слышно было ни привычного гула техники с шахты, ни перекликания соседей через улицу. Люди говорили шепотом, будто боялись спугнуть хрупкое спокойствие или привлечь внимание того, что пришло с неба.

Центром жизни теперь была контора шахты. Там, в кабинете начальника, стояла единственная на весь поселок мощная рация, обычно использовавшаяся для связи с горноспасателями и райцентром. С утра вокруг здания собралась почти вся Верхняя Гореловка.

Из динамика лился сбивчивый, прерываемый жутким шипением и помехами, голос дикторов — то мужской, то женский. Они, казалось, сменяли друг друга в студии, голоса были сорваны от усталости и ужаса.

«…повторяем экстренное сообщение… множественные падения неопознанных объектов по всей территории… предварительно классифицируются как метеоритный дождь аномальной интенсивности…»

Шипение. Потом другой голос, женщина, почти плача:

«…ГУ МЧС по Дальневосточному региону сообщает о цунами невероятной силы… Владивосток, Находка… связь прервана… просим население немедленно…»

Взрыв помех, из которого вырвалось:

«…прямое попадание в жилые районы Екатеринбурга… объявляется режим чрезвычайной ситуации федерального уровня… всем оставаться…»

И снова шипение, на этот раз долгое и пустое.

В толпе стояли, не двигаясь. У кого-то текли слезы по пыльным щекам. Женщина прижала к груди маленькую дочь, хотя та уже не плакала, а смотрела большими, непонимающими глазами. Андрей, старшеклассник, сжал кулаки — его мечты о Екатеринбурге, о вузе, теперь испарились.

Начальник шахты,Сергей Петрович, вышел на крыльцо. Лицо его было серым, как шлак. Он поднял руку, требуя тишины, хотя все и так замерли.

— Связи с районом нет, — сказал он хрипло, но четко. — Телефоны молчат. Дорогу на перевале, завалило взрывной волной, проверим насколько всё плохо. Электричество пока есть, но от дизель-генератора. Из рации ясно одно: мир… мир там, снаружи, рухнул.

Он сделал паузу, глядя на знакомые, испуганные лица.

— Наш поселок цел. Наша шахта цела. У нас есть вода из артезианской скважины, есть свои запасы в магазине и складах, есть дизель. Мы — на отшибе. Это, возможно, сейчас наше спасение.

Слово «спасение» повисло в воздухе. Оно не принесло облегчения, но дало точку опоры. Есть задача: выжить здесь и сейчас.

***

Магазин «Уголок» за день опустел наполовину. Анна Петровна, под присмотром двоих мужчин, выдавала товары по списку, строго по норме на семью. Консервы, крупы, соль, спички. Деньги уже не принимали. Люди молча, с благодарностью, забирали пайки. Ссор не было. Была тихая, ошеломленная солидарность.

У школы Катя и еще две женщины организовали круглосуточный пост для детей. Родители, которые были на смене или помогали разбирать завалы на единственной дороге, приводили сюда малышей и школьников. Здесь их кормили, пытались занять рисованием или играми, ограждая от взрослых разговоров и голоса из рации. Окна на восток, в сторону сопки с облаком, завесили одеялами.

К вечеру ветер сменился и потянул с востока. Он принес странный запах — гари, но не лесной, а химической, едкой, и мелкую, колючую пыль, оседавшую серым налетом на подоконниках. Люди стали заклеивать щели в рамах мокрыми тряпками.

Вечером в конторе собрался совет: начальник шахты, бригадир Василий Иванович, старик Николай, как самый уважаемый старожил, и учительница Катя.

— Завтра отправляем разведку на двух «Уазах» к перевалу, — говорил Сергей Петрович, тыча пальцем в карту. — Надо понять, можно ли проехать. И… и посмотреть, что там.

— А если можно проехать? — тихо спросила Катя.

— Если так, значит, оттуда могут прийти. И беженцы, и… кто похуже, — мрачно ответил Василий Иванович. — Шахта — это убежище. Глубоко, прочно. И еду хранить можно.

— Но это и цель, — добавил старик Николай, задумчиво крутя в пальцах коробок спичек. — Все захотят спуститься в безопасное место, если с неба падет еще.

Они смотрели на карту, на крошечную точку Верхней Гореловки, затерянную в складках Уральских гор. Рация на столе снова зашипела и выплюнула обрывки фраз о гуманитарных коридорах и эвакуации в несуществующие, по их мнению, пункты приема.

***

Работа в поселке кипела, но это была уже не прежняя, устоявшаяся трудовая жизнь, а лихорадочная, сосредоточенная деятельность, продиктованная необходимостью выжить.

На складе шахты «Глубокая», в бывшем инструментальном цеху, царил порядок, наведенный железной рукой Анны Петровны и бригадира Василия Ивановича. Они, как бухгалтер и практик, составили точную опись всего, что было в поселке. Мешки с мукой, крупы, консервы из магазина и личных запасов, соль, сахар, спички, медикаменты из фельдшерского пункта, бочки с дизелем, канистры с водой. Все было аккуратно расставлено по стеллажам, велся строгий учет. Шахта с ее постоянной прохладной температурой была идеальным хранилищем. Глубоко под землей, в боковых выработках, теперь лежало не только угольное богатство, но и продовольственное — куда более ценное в новых условиях.

А наверху, у въезда в поселок, грузились «Уазики». В машины положили ломы, пилы, тросы, аптечки и две рации ближнего действия с подсевшими аккумуляторами — их зарядили кое-как от генератора. За руль сели самые опытные водители, знавшие серпантин как свои пять пальцев. С ними поехали четверо крепких шахтеров, в том числе Андрей, который настаивал, что он уже не школьник. Их задача была проста: добраться до перевала, оценить состояние дороги и, если возможно, узнать что-то о ситуации дальше.

Дорога петляла по склону, открывая все более тревожный вид на восток. Над сопкой по-прежнему висело бурое, неподвижное облако. Воздух был чистым, но в нем висела та самая колючая пыль. Ехали медленно, вглядываясь в каждый поворот.

Завал нашли километрах в пяти от поселка, на самом крутом участке. Взрывная волна повалила с обочин несколько старых, подгнивших сосен. Они легки поперек дороги, переплетясь ветвями, как гигантская баррикада.

— Ничего страшного, — хмыкнул водитель первого «Уаза», дядя Женя. — Поправимо. Куда хуже, если бы скала обрушилась.

Работа закипела. Включили бензопилу, и ее пронзительный визг, такой знакомый и в то же время нелепый в этой новой тишине, разнесся по горам. Стволы распиливали на бревна. Ветки и сучья не бросали в кучу, а аккуратно складывали в сторону.

— Эй, пацаны, — крикнул один из шахтеров, Миша, вытирая пот со лба. — А давайте их в кузов? Дрова же отменные. Уже сухие, почти. Печку в конторе топить, или в баню.

Мысль была верной. Зачем выбрасывать то, что может согреть? В новых условиях каждая ветка обретала ценность. Бревна, очищенные от сучьев, погрузили в кузова поверх инструментов. Работали молча, слаженно, как на обычной расчистке просеки. Никакой паники, только расчетливый труд.

Через два часа дорога была свободна. Завалы убраны, бревна аккуратно уложены. Поехали дальше, до самого перевала. Вид, открывшийся с высоты, заставил их замереть.

Там, в долине, куда вела дорога, лежал райцентр. Отсюда, в бинокль, было видно, что несколько домов в его восточной части разрушены, будто гигантский кулак ударил сверху. Дымились развалины. Движения по улицам почти не было. А дальше, на горизонте, вставала стена странного, желтоватого тумана, скрывающая равнину и путь к большому миру.

— Не поедем туда, — тихо сказал дядя Женя, опуская бинокль. — Не сегодня. Дорога есть, но она ведет… в это.

Они развернулись и поехали обратно. Назад ехали быстрее, везя с собой не только тревожные вести, но и практичную добычу — машину сухих дров. Это был хороший, полезный итог.

Когда «Уазы» вернулись в поселок, их уже ждали. Бревна моментально разгрузили и сложили в штабель рядом с конторой — на всеобщее обозрение, как символ того, что даже в беде они не растеряли смекалки и хозяйской хватки.

Но отчет разведчиков, переданный Сергею Петровичу в кабинете, был мрачным. Дорога на большую землю есть. Но большая земля, судя по всему, перестала существовать. И рано или поздно кто-то или что-то двинется по этой дороге к их тихой, запасливой гавани.

***

В кабинете начальника шахты, где пахло старыми картами и махоркой, Сергей Петрович выложил на стол грубые расчеты, сделанные вместе с маркшейдером.

— При нашем текущем расходе, только на отопление и поддержание генераторов, — говорил он, водя пальцем по столбцам цифр, — разведанных пластов хватит на четыре века. А то и больше. Это без учета глубоких горизонтов.

Сначала все просто молчали, осмысливая эту немыслимую величину. Четыреста лет. Их пра-праправнуки могли бы все еще жечь этот уголь, и запаса бы не убыло. В мире, где рухнуло все — связь, государства, привычная жизнь — эта подземная черная громада оказалась незыблемой, вечной основой.

Новость быстро разнеслась по поселку. И она подействовала на людей сильнее, чем любые призывы к спокойствию. Уголь был их жизнью, их проклятием и благословением. А теперь он стал их щитом и гарантией. В топливе нужды нет совсем.Эти слова сняли один из главных, базовых страхов. Холод в уральские зимы больше не был смертельной угрозой.

На улице это ощущение тут же материализовалось в действиях. Раньше дрова, привезенные со вчерашнего завала, бережно складывали, как стратегический запас. Теперь на них смотрели почти с снисхождением.

— Ладно, пусть полежат для бани, для… не знаю…, костров, — сказал Василий Иванович, глядя на штабель. — А так-то… печки-буржуйки в цехах и дома можно топить на совесть. Чтобы жарко было.

В котельной шахты, которая отапливала два жилых блока и контору, истопник Петрович, обычно считавший каждую лопату, с непривычной щедростью швырнул в жерло несколько увесистых кусков. Жаркий, густой жар сразу потянулся по трубам. В домах, несмотря на прохладный май, открыли форточки — не от духоты, а от неожиданной, почти расточительной теплоты.

Но была и другая сторона этой уверенности. За вечерним чаем в конторе, куда принесли самовар, старик Николай мрачно заметил, глядя на пламя в печке:

— Уголь-то он и есть богатство. Раньше за деньги его считали. Теперь, гляди, за хлеб или за жизнь считать будут. Нас отрезало. Но если где-то там, — он кивнул в сторону перевала, — люди мерзнут и гибнут, а тут… печки пышут жаром на четыреста лет вперед… они это учуют. Как волки чуют теплую кровь.

Его слова внесли трезвую, тяжелую ноту. Уголь был их спасением, но и меткой, мишенью. Тихая, теплая, обеспеченная гавань. В бушующем океане хаоса такая гавань не останется незамеченной.

Учительница Катя, сидевшая у окна, смотрела, как дети играют во дворе. Они уже не вздрагивали от каждого шума. Они начали привыкать к новой жизни, где папа не уезжает в забой, а все взрослые всегда рядом и заняты странной, серьезной работой. Она думала о том, что теперь нужно будет учить не только грамоте, но и совсем другим вещам. Как беречь не только уголь, но и людей, порядок, эту хрупкую крупицу мира в их Долине.

А над сопкой, на востоке, в этот вечер закат был кроваво-багровым, окрашивая странное неподвижное облако в зловещие тона. И ветер, поднимаясь, все так же нес с собой едкую, чужую пыль. Но в Верхней Гореловке в домах было тепло. И эта теплота, рожденная в черных недрах, давала им силу смотреть в наступающие сумерки не только со страхом, но и с медленно растущей, твердой решимостью. Они были не просто выживающими. Они были хранителями очага в остывающем мире. И этот очаг будет гореть очень, очень долго.