Навстречу солнцу. Повести и рассказы

Глава первая

Ненужный деятель

Среди бескрайних цветущих лугов и тучнеющих хлебных полей пригрелся под солнцем крохотный захолустный городок Выдрин. Три столетия дремлет он на берегу тихой серо-зелёной реки и видит прекрасные сказочные сны.

Бывали времена, когда географы обходили городок вниманием при составлении своих карт: мал, дескать, Выдрин, от дороги далеко, да и кому он вообще нужен. В брежневском атласе, например, его нет. Но повсюду дышит прогресс, и нынче с какого-нибудь глазастого спутника можно запросто разглядеть это мирное поселение – все его одноэтажные улочки, выстроенные в незапамятные времена уездными лабазниками. Вот эти улочки полого спускаются к прогнившей лодочной пристани. Вот в городских палисадниках уснули акации. Вот на лавках почивают коты. Из распахнутого окошка засмотрелась в мир любопытная герань. В каком-то закоулке – почерневший дощатый забор. Он весь заплёлся хмелем и вечерами наводит тень на заросли лопуха. Белая коза, что пасётся себе под водонапорной башней, всякую погожую пору уныло наблюдает живописный закат.

Воскресными днями гулкий благовест древнего городского собора так же, как всегда, пробуждает ленивых цепных собак. Ворчливый пенсионер, заслышав церковный звон, зевает в своём домике над оврагом, вздыхает: «Ага, ещё недельку прожили, чтоб её в печень», – и переворачивается на другой бок.

На подъезде к городку на путника непременно нападает зевота. Воздух ли здесь такой или, может, солнце светит по-особому?

Не так давно, было дело, наведывался областной краевед. Он нашёл себе провожатого, побродил вдоль реки, подышал, пофотографировал. Послушал лягушек, ожёгся крапивой. Тщетно толкнулся в закрытую с советских времён чайную. В переулке против автостанции его – трезвого и уставшего – укусил угрюмый шершень. А потом в своей брошюрке «Города и веси нашего края» в главе «Достопримечательности» этот чудак написал, что достопримечательностей в Выдрине нет.

В чём в чём, но в этом я с ним совершенно не согласен! Есть, есть и тут на что посмотреть! Нужно только хорошенько вглядеться.

Но обо всём по порядку.

Теперь напротив собора – главный в городе магазин «Денежка». В двадцатом веке в этом здании размещался городской оперный театр. Кажется, что большей нелепости, чем Выдринский оперный театр, выдумать невозможно, однако горожане в те времена гордились своим театром, хвастались, мол, есть у нас эдакое, чего у других нет. Хотя едва ли находился среди них такой, кто добровольно проходил внутрь театра дальше буфета. Как это уникальное явление существовало? Очень просто. В те советские времена ведь об этом не думалось. Существует и существует себе, значит, так надо. Впрочем, самые дошлые говорили, что вся эта оперная жизнь держится в городке только лишь на энтузиазме одного-единственного одержимого музыкой человека. Будто бы он – этот приезжий человек, что театром руководил, – по своему почину где-то вербовал музыкантов и певцов, сам ими дирижировал, сам организовывал культпоходы в свой театр местных пионеров и окрестных колхозников. И, главное, сам доказывал в райкоме, что театр – дело нужное.

Этот выдающийся человек здравствует в городке и теперь. Зовут его Аркадий Беркович. Справа от собора, возле одноэтажного здания бывшего райисполкома, на стенде «Ими гордится город» по сию пору висит его выгоревший за четверть века портрет. Там Аркаша не похож на себя теперешнего – с портрета соколиным взором сияет кучерявый брюнет, а вовсе не старый, сутулый, плешивый еврей, каковым он сделался в нынешнюю пору. Говорят, что и подпись внизу фотографии частично сохранилась:

Заслужен..й ..ртист РСФС.. Б… ич

Как-то совсем недавно дрейфовали, пошатываясь, возле этого ржавого стенда два залётных заросших бородищами маргинала. Один поводил пьяным пальцем под фотографией Аркаши, что-то помычал и сообщил своему оборванному приятелю:

– Вот смотрите, э-э… этот вот мужчина, так сказать, – заслуженный бич. А вы утверждали, что…

Его спутник не поверил и присмотрелся к ущербной подписи:

– Нн… да… Ну, коллега, выходит, нам с вами, так сказать, есть к чему стремиться. Хе-хе!

И странствующие граждане Вселенной покинули городок, меланхолично улыбаясь, довольные тем, что где-то на планете всё-таки проживает и здравствует заслуженный бич РСФСР.

Каким распределяющим ветром занесло брюнета Аркашу в центральное российское захолустье, теперь уже никто не вспомнит…

Когда подули новые ветры, которые переместили Аркашиных соплеменников в жаркие Давидовы края, Беркович уехать не отважился. Он это объяснял просто: не хватило духу. А может, он влюбился в провинциальный Выдрин, но скрывал это? Такое ведь тоже возможно. Но, скорее всего, и это больше похоже на правду, соплеменники от него постепенно отвернулись. Была причина. До неё тоже доберёмся.

К концу двадцатого века в городок проникли независимость, разруха и безденежье. Когда исчезли невольные театралы – пионеры и когда не стало руководящей партии, которая по просьбе Аркадия записывала колхозников в меломаны, провинциальному руководителю оперного театра стало ясно, что классическая музыка и хозрасчёт, что твои гусь и свинья, – не товарищи. Он было сунулся за поддержкой к новым властям, но те сослались, опять же, на хозрасчёт. Мол, ставь то, на что будут ходить. Советовали:

– Держи нос по ветру. Коли не идут на этого твоего «Князя Игоря», тогда напиши и поставь порнографическую версию. Точно придут. Представляешь, тут голые по сцене скачут, там голые! Тут – солист без штанов, гы-ы! Или пусть твой князь Игорь с бабами развлекается. Успех, аншлаг, новаторство! Мы о тебе в газету сообщим, рекламу тебе устроим!.. И на телевидение, опять же. Тебе – слава, нам – почёт, в кассу денежка течёт…

Аркаша советом пренебрёг, театр вскоре обнищал, и власти его у Аркадия отобрали.

«С деньгами не так хорошо, как без денег плохо» – это всем известно, не только евреям. С горя Аркадий подумал играть в переходе на контрабасе, да на беду не было тогда в Выдрине переходов, даже наземных. Впрочем, и теперь их нет. Попытался наняться дирижёром в похоронный оркестрик, а там командиры без надобности. Он не отчаялся и сунулся в единственный местный ресторан – думал подрядиться баянистом, играть на свадьбах. Его с радостью взяли. Разрешили даже не делиться гонораром. Вот только ближайшая свадьба намечалась в городке аж после Нового года.

Прошло совсем немного времени, и к середине девяностых Аркадию не на что стало даже запить. «Бог таки защищает бедняков, по крайней мере, от дорогостоящего греха».

Как-то вечером он бродил вокруг бывшего «своего» городского оперного театра. Самосвалы сгружали перед крыльцом щебень, фасад почти уже весь скрылся под пластиковыми панелями. Подле, на афишной тумбе, красовалась новая афишка новых хозяев:

Открытие магазина «Денежка»

запланировано на воскресенье

Стало быть – на завтра. Беркович плюнул и от досады забрёл в собор…

Вот тут-то заслуженному музыканту и стало по-настоящему тошно – забылись и безработица, и отчаяние: три старухи, что голосили с хоров, наполняли величественный новозаветный храм невообразимой какофонией. Пренебрегая элементарными правилами сольфеджио, не ведая интервалов, престарелое трио самозабвенно издевалось над простейшим музыкальным произведением. Все динамические оттенки певицам заменил один-разъединственный – форте-фортиссимо. И оно, это фортиссимо, казалось, сверлит стены. Аркадий увидел – удивился, – как старцы, изображённые на колоннах, ещё больше ссутулились, серафимы на фресках скукожились-зажмурились, показалось, зашторились крыльями. Бабушки надрывно голосили, а в какой-то момент взвыли так, что кислота хлынула Аркаше в оба уха, ожгла череп. Беркович стиснул свои золотые зубы, до боли зажмурился. Хотел развернуться к выходу, а ноги свела судорога. Он сдавил уши ладонями так, что хрустнули плечевые суставы. Адреналин хлынул в кровь, и музыкант подумал о том, долго ли способно его сорокалетнее одарённое сердце выносить этакую трёпку. Но певчие вдруг смолкли, и чтец дробно затараторил непонятное. Аркаша оглядел прихожан. Те – ничего. Стоят, крестятся, вздыхают. Музыкант отёр со лба испарину, удивился своим трясущимся рукам. Собрался было выйти, но с хоров вероломно хлынула кислота и парализовала.

– Боже! Опять!

Аркаша зажмурился до синих пятнышек. Ему вдруг почудился скрип сотни деревенских телег, трение пенопласта о поролон, елозание железной щётки по стеклу. О, эта сила музыки! …И припомнилась бормашина его мамы Розы Альбертовны. Живо всплыло воспоминание, как в детстве в её кабинете он опрокинул стерилизатор с инструментами, и шпатели, зонды, кюреты, пинцеты, боры, тонюсенько звеня, рассыпались по кафельному полу – этот омерзительно-кислый высокий аккорд долго звенел в ушах. И звенела голова от маминого подзатыльника. Маленький Аркаша насмерть запомнил тот светло-сиреневый холодный металлический стерильный зубоврачебный аккорд, пахнущий кварцевой лампой. Вечером он подобрал его дома на пианино. В окна их конотопской квартиры глядел молодой цветущий каштан. Когда зазвучал Аркашин инструмент, каштан постарел, присел, повял, силился отвернуться, зажмуриться. А мальчик всё давил и давил на клавиши! Зубосверлильные звуки летели за окно и сводили скулы прохожим. Маме показалось, что Аркаша бесконечно роняет дома её инструменты, она примчалась со двора… А немного погодя во дворе мама хвасталась тёте Циле, какой таки абсолютный у её Аркаши слух.

…Аркадий очнулся, открыл глаза и обнаружил себя сидящим на скамье. Чтец уже оттараторил своё, и толстый священник с амвона отпустил прихожан по домам. Беркович не спешил в своё холостяцкое жилище и дождался священника:

– Товарищ… или как бы священник… э… господин…

Батюшка лукаво улыбался и ждал, как же известный в городе бывший руководитель театра ещё придумает его обозвать, но фантазия у того уже иссякла. Тогда священник представился:

– Отец Исаак.

Ой!

Повеяло вдруг теплом. Аркадий улыбнулся:

– Ицхак? Магни́в! Э-э… Слиха́ вы – наш?

– В смысле? Ах, это… Нет, я Божий. Монах. Ну, имя такое, в монашестве – Исаак. Так вы о чём меня это… хотели?

Беркович не знал, как тактичнее сформулировать то, чего ему нынче вдруг захотелось. Он секунду помялся и решил изложить всё кратко и, по его мнению, напрямик:

– Нет, вы таки глухой? Вы таки совершенно глухой, когда так спокойно слышите вот это! Шо это, пение? То есть, по-вашему, это пение? Ладно. Я такой троллейбус, какое это пение. Давайте я займусь вашим пением. Я таки научу их, какое бывает пение.

Священник не удивился. Он только спросил:

– Вы крещёный?

Беркович испугался, что его спонтанная затея и здесь, как в похоронном оркестрике, не пройдёт, и смутился:

– Чтобы таки да, то есть… Не так чтобы уж совсем… – Но тут же нашёлся: – Я в Бога всегда верил. Мой прадедушка тоже, как вы.

– Что, священник?

– Ну не то чтобы уж совсем. Он у церкви работал, у нас в Конотопе, крестики торговал.

Батюшка улыбнулся:

– Ладно, добрая душа. Подойди завтра перед службой.

Глава вторая

Вера, Надежда, Любовь

В загородной роще отщёлкали своё соловьи. Ни ветерка, ни шороха в листве. Таинственно дремлют пни, тихо жуют во сне. Изредка только донесётся от реки тревожный зов печальной ночной птицы. Здесь – покой. Сползается в овраги сказочный синеватый туман. В мире – сон. А в городке строительное беспокойство. Не спится месяцу над крестами городского собора, морщится месяц.

Келья настоятеля прямо в храме, под колокольней. Ворочается на своём монашеском топчане отец Исаак, то зажмёт ладонями уши, то засунет голову под подушку. За окном его кельи готовится к утреннему открытию новый магазин. Самосвалы навезли горячего асфальта и разъехались. Раскалились прожекторы, тарахтит в их сиянии каток, дымится асфальт. Театр навсегда оделся в пластик, и над его вдруг поквадратневшей кровлей вырос в ночи огромный подсвеченный щит с надписью «Денежка». Бессонный монах походил по комнате, поглядел в окно. Удивился быстрым ночным метаморфозам. Потом присел в чём был к столу и записал в свой блокнот, где копились его крылатые мысли: «Ещё вчера из-за театральной крыши вставало солнце. Теперь на его месте в ночи взошла “денежка”. Реформы продолжаются. Деньги встают над городом, деньги встают над страной! Деньги вознесли свою хоругвь над поверженным рассадником культуры. Куда мы катимся, демократы? Аминь».

Когда в церковь явились первые христиане, у настоятеля от ночного бдения уже раскалывалась голова.

Красно-рыжий луч разбудил в келье образа. Ветхозаветный Исаак в заблестевшем окладе поглядел из-под руки Авраама на своего дородного тёзку. Тот насупился за столом, под глазами мешки. Прочитывает белеющий на столе лист – не верит глазам своим. У стола гордо сгрудилась певчая троица. Настоятель смотрит в бумагу, глядит на них:

– Так вы, сёстры, это что, серьёзно?

«Сёстры» серьёзны:

– Разумеется.

Говорит одна, ей лет сорок. Беркович её вчера за компанию с прочими записал в старухи, а она не старуха:

– Мы тут были всегда. Мы тут пережили всех попов. И тебя переживём. Думаешь взять на наше место еврея, да?

– И не думал. С чего бы?

– Да кого ты обманываешь? Мы видели, как ты вчера его зазывал, приходи, мол, наши петь не умеют. Все слышали, как вы с ним сговаривались. Мне сразу доложили. То есть я – с семинарским загорским образованием – тебя не устраиваю, да? Баба Вера и баба Надя тут испокон – певицы самородные – тебя тоже не устраивают?

Бабки Вера с Надей не моргают, победоносно глядят поверх больной монашеской головы. Люба с ними переглядывается и продолжает:

– Ну что ж, увидим ещё, кто тут кого не устраивает.

– Устраивают, Люба, все меня устраивают!

Люба не слышит:

– Ничего, мы на тебя управу найдём. Ты посмотри в письмо-то, посмотри. Под ним сорок подписей. Всю ночь баба Вера по дворам подписи собирала. Все люди – против тебя. Взгляни, взгляни.

Батюшка опять перечёл письмо, адресованное архиерею:

20.06.1995

Его Преосвященству

Ваше Преосвященство! Наша церковь в опасности! Этот настоятель, которого Вы прислали, опять не такой. Проповеди говорит непонятные, сам толстый (наверняка не постится). С начальниками улыбается, а они бывшие коммунисты. Когда я училась в семинарии, сам архимандрит Макарий сказал мне: «Люба, ты самая лучшая ученица, только ты», а он – настоятель – хочет теперь меня выгнать. Хочет променять весь наш хор на некрещёного еврея, стало быть, на жида, как говорит о нём сам святой евангелист Иоанн Богослов. А этот жид городской театр уже пропил, все это знают. Теперь церковь хотят пропить вместе с настоятелем. Все люди этого боятся. Надо церковь спасать. Ждём от Вас нового настоятеля.

Певчие

Вера Иконникова

Надежда Иконникова

Любовь Козлова.

Настоятель хмыкнул, мол, да, грамотно написано, не зря училась в семинарии Любовь Козлова. Хм…

Его предупреждали, что на выдринском приходе священники долго не задерживаются. А ещё голова после бессонной ночи раскалывается…

Он спросил:

– Кто у вас тут чего хочет пропить? Что это за бред?

– Бред?! Ага, по-твоему, мы втроём и ещё сорок человек бредим? То есть, по-твоему, у нас с головой не в порядке? – Любовь выдержала паузу, подпрыгнула и завизжала: – Вера, Надежда, вы слышали, он нас дурами обозвал! Все слышали? Не позволю! Дурами нас ещё ни один поп не обзывал! Я семинарию кончала, а он мне – дура! То есть отец Макарий, который меня считал лучшей ученицей, по-твоему, дурак?! Вы слышали, он самого отца Макария дураком обозвал!

Бабки синхронно кивнули, мол, слышали. Любовь прыгала, брызгала слюной и высоко-высоко визжала. Наконец выдохнула и подытожила:

– В общем, так. Поём мы хорошо, с народом тоже ладим. Мы вообще лучше всех в этой церкви. И пока мы тебя простим. Но при условии… Короче, если вдруг только этот еврей ещё хоть раз здесь появится, мы тут же письмо отправляем, куда следует. Пусть только сунется…

В келью постучали. Дверь скрипнула, робко приоткрылась. В щель просунулась голова Аркадия Берковича:

– Доброе утро! Вы сказали, чтобы я до службы подошёл? Так я таки подошёл?

Глава третья

По Золотому кольцу

Когда древний Владимир остался позади, знакомые нам маргиналы набрели на богатую загородную свалку. Чего там только не было! И не перечесть всего добра! Но самой главной их находкой стала гора ветхого армейского обмундирования.

Долго выбирали себе одёжку. Надо такую, чтоб днём в ней не увариться, чтоб ночью не простыть и чтобы ногами в одёжке не путаться. Парадные кители и хэбэшки сразу отмели, шинели похерили. Остановились на изношенных, полинялых солдатских бушлатах – на что лучше!

– Вы, коллега, этот примеряли? Что, мал?

– Отчего же, в самый раз, так сказать. Но обратите внимание, коллега, он ведь с сержантскими лычками. Я, так сказать, не считаю себя достойным. А вот этот с чистыми погонами – символом чистой совести – мне вполне по чину. Хе-хе-хе!

– Ну тогда, с вашего позволения, сержантский я беру себе?

– Безусловно, коллега, это будет справедливо. Ведь вы, позвольте, с каких пор бичуете?

– С апреля девяносто пятого, с самого, так сказать, начала. У нас с вами, коллега, не за горами двадцатилетие, юбилей, хе-хе!

– Вот. Выходит, что вы – бич намного заслуженнее меня, на целый месяц карьерного стажа! Хе-хе-хе! Поэтому, так сказать, логично, что вы обогнали меня и в воинском звании тоже. Хе-хе-хе!

– Ну что ж, конечно, до заслуженных бичей России нам ещё далеко… Хе-хе… Но тщеславие, так сказать, всегда требует себе жертв…

Бородатые сержант с рядовым отыскали себе по пилотке и по паре штанов. С обувью вот только не задалось – отправились дальше в своих дырявых домашних тапках, исправно носивших своих обладателей извилистыми российскими вёрстами.

К сумеркам достигли Боголюбова, перекусили, чем Бог послал. Следующие сутки провели на лугу, в виду древнего Покровского храма, где дышала прохладой Нерль. Там же провели долгий летний вечер. Лунной ночью слушали выпь за рекой, глядели на звёзды. Когда тема русской истории поднадоела, имели пьяное суждение:

– …То есть вы полагаете, коллега, что слово «бич» нам с вами подходит больше, чем слово «бомж» – без определённого места жительства? Я бесконечно готов вам оппонировать. Посудите сами, ведь какова этимология: БИЧ – бывший интеллигентный человек. Может ли случиться так, чтобы интеллигенция оказалась вдруг бывшей?

– М-м-м… Безусловно. Э-э…

– Веское заявление. Но каковы аргументы? Со своей стороны я предлагаю вопрос: эмигранты эпохи Великого октября – кто они? Неужели Сикорский и Шмелёв – бывшие? Да, однажды утром то, что они всегда делали, стало вдруг не нужно новой власти, как и в нашем случае. По сути, они, как и мы, всего лишь навсего лишились жилья и прописки. Однако ведь интеллигентского своего мировоззрения они лишиться не могли? Потому и поднялись на новом месте. Точнее – не опустились. Выходит, они не бичи, не бывшие! Они – ичи, интеллигентные человеки! Отчего же вы себя именуете бичом? Вы не видите наших параллелей с судьбами тех эмигрантов? Мы ведь тоже – ичи! И пусть мы не поднялись. Но ведь мы и не опускались! На бомжа я ещё согласен, но слово «бич» мой разум отвергает.

– Что-то я не очень вас, дорогой коллега… М-м-м… Но ведь они-то и не бомжи? Э-э…

– Соглашусь, однако и вы согласитесь: стоит нам обрести определённое место жительства, и мы становимся не бомжами. А кем? Правильно, ичами. Впрочем, мы и теперь интеллигентные человеки. Хм… Выходит, что предмет нашей дискуссии…

– Хрр… Хрр…

– Вы спите, коллега?

– Хрр…

– Ну что же, наш диспут, вероятно, продолжится… Потом…

Оратор пискляво зевнул.

Коллеги закутались в бушлаты, воткнули в ночное небо свои седые бородищи.

Звёзды шутливо перемигивались, самолёты неслышно линовали ночь, херувимы над звёздами вечно пребывали в своём ангельском блаженстве…

Снилась корова.

На рассвете «бойцы» омылись в Нерли и просёлками двинули на север.

На подходе к Суздалю маргиналов встретил огромный рекламный щит. Там говорилось, что нынешний 2014 год – год культуры, а не чего-нибудь ещё. Не минуло и двадцати лет, как культура воскресла! До чего же ошибался тогда отец Исаак, полагая, что деньги навсегда вознесли над культурой свою победную хоругвь!

Сержант и рядовой нерешительно обозревали культурный щит. С него туристу вежливо сулилось незабываемое: «Суздальские бары и рестораны, гостиницы и дискотеки, а также сауна и бильярд».

– Знаете, коллега, я рад, что у нас с вами нет денег на ресторан и сауну. Взамен этого обещаю вам незабываемую пешую прогулку. Суздаль, это же… Эх! Надеюсь, не пожалеете. Помните, как мы с вами в Кижах…

Другой перебил:

– Приветствую ваше предложение, коллега. Но вначале надо бы сойтись с местными. Есть хочется.

До темна пировали у радушных оборванных новых своих товарищей на берегу Каменки.

Утром, когда местные бомжи ещё изволили почивать в густой траве, наши искупались в реке, вошли в город и растворились в его древнем великолепии. Бывший доцент кафедры истории и археологии вёл по Суздалю своего друга – бывшего филолога-кандидата: