Навстречу солнцу. Повести и рассказы

Глава четвёртая

Премьера

Над куполами старого собора стрижи рассекают воздух, весело перекрикиваются. Гудит соборный благовест. Пенсионер, разбуженный далёким колоколом в своём мрачном домике над оврагом, бухтит – провожает ворчанием ещё одну прожитую неделю. Похоронный оркестрик – при параде – выстроился на крыльце нового магазина, задорно фальшивит весёлый марш. Вот-вот перережут ленточку, и горожане радостной толпой добровольно хлынут в бывший оперный театр. Привирает помятая туба, безбожно врёт валторна, кларнет чешет за ухом, правдолюб-барабан выносит культёй остатки утренней лени. И благовест возносится над всеми. Благовест летит в заречные луга. Благовест летит прямо в душу.

И летит в архиерейскую канцелярию письмо Любови Козловой.

Торжественно топчутся посреди храма Вера, Надежда и Любовь, на хоры не лезут. Поглядим, дескать, отец Исаак, каково ты справишься: пора службу начинать, а единственные певицы-то – тю-тю. Хе-хе! Ну-ка, как ты выкрутишься? Обратно петь мы просто так не полезем. И не простим этак, даром. Мы – таланты вон с каким образованием, а вовсе не дуры. Сам архимандрит Макарий нас хвалил. Поклонись-ка нам и ты, отец Исаак. Да зарплату подыми. Монополия ведь у нас. А то что же, понимаешь!

Вздыхает настоятель. И можно было б поклониться, да теперь-то что толку, письмо-то улетело. В тот самый миг, как только Беркович показался в келье, и улетело с какой-то сердобольной оказией.

Беркович виновато топчется…

– Ну, Аркадий, раб Божий, что делать будем?

– Шо будем делать? А шо нам надо делать, мы таки то и будем делать.

– Но ты же службу не знаешь, ты ж в церкви второй раз в жизни!

– Ой! Ноты есть? Есть. С листа я умею. Чтец таки покажет, шо и где надо петь?

– Не страшно тебе? А впрочем… И тебе ведь тоже терять нечего… Ладно, будь по-твоему. Дело нужное, Бог поможет.

– Таки поможет?

– Гм!

Настоятель – в алтарь, Аркадий – на хоры. Певицы заволновались: «А вдруг и впрямь выкрутится?»

Чтец сдул пыль с нотного томика, подал Берковичу. И вот…

Священник в алтаре что-то пропел невнятно, и чтец в ответ что-то непонятное затараторил. Аркадий пока пробежал глазами по нотам, вроде не сложно, изготовился. Прихожане – ничего. Крестятся, вздыхают. Чтец отбубнил своё, священник что-то пропел. И вдруг чтец тычет в ноты: «Пой вот это». Беркович вытянул шею и… «Ами-и-и-инь». Глядит на чтеца. Тот – ничего. Крестится, вздыхает. И снова тычет в ноты. Беркович вытягивает шею и… «Го-о-осподи, помилуй»…

Привычно с листа читаются ноты. С подписанными под нотами словами, кажется, тоже беды не возникает. Чтец указывает, и Аркадий – «Благослови-и-и, душе моя, Господа…», чтец тычет, и Аркадий – «И-и-и-иже херу-уви-и-и-имы…» Оглядывает прихожан. Те – ничего…

…Проповедь была про Божью помощь. Аркадию проповедь понравилась. Глядел на прихожан, те – крестились. Глядел на бывших певиц, те – вздыхали. А ещё кряхтели, топтались, шушукались. Трясли кулаком на хоры, на заслуженного артиста РСФСР. Погрозили на амвон настоятелю и с Божьей помощью убрались.

…За чаем настоятель говорил весело. Берковича хвалил, называл дебютантом. Говорил, что его премьера с Божьей помощью прошла успешно, смеялся. Совал Берковичу денежку – слышал, что Аркадий полгода тому как без работы. Предлагал его крестить. Аркадий отвечал, шо он таки чтобы креститься, то и как бы вроде как будто ничего. Говорил:

– В смысле таки давно надо.

Священник удивился:

– Что, давно креститься надо?

– Давно-таки надо вроде подумать…

Когда на столе закончилось абсолютно всё и магазины закрылись, Аркадий пообещал, что непременно крестится. А потом обязательно соберёт настоящий хор. Такой хор, что настоятелю и не снился такой хор. Обнимал чтеца. Говорил, что и чтецу не снился такой хор. И никому не снился такой хор. А креститься непременно надо. Вот только «Божью помощь» надо бы ещё хоть разок увидеть, для достоверности. Тогда и…

День закончился, замкнулись двери в бывшем оперном театре, засияла в сумерках «Денежка». Ангелы зажигают над миром звёзды. Где-то в чеченских горах стих бой. Заперся на засов утомлённый пенсионер в своём доме над оврагом. Залезла головой под свою недобрую подушку Любовь Козлова, скрежещет зубами, кусает губы – не спится Козловой Любе.

И где-то там, за рекой завели перепёлки свою затёртую пластинку: спать пора, спать пора, спать пора, спать пора…

Глава пятая

Под старым каштаном

«Шумит, гремит конец Киева»… Этой сценой начинается твоя «Страшная месть», дорогой Николай Васильевич. Но нынче не «есаул Горобець празднует свадьбу сына своего». Случись подняться тебе из тесного своего гроба, не узнаешь ты Малороссии – иные есаулы вознесли теперь над твоим вольным Днепром знамёна свои. А в Конотопе не слышно теперь шумной ярмарки, где потерял когда-то гетьманскую грамоту добрый козак без имени. И только лишь бес, которого выгнали в твою пору из пекла, всё рыщет в тихой украинской ночи, всё шукает свою поганую свитку. Отчаянно свищет, чует себе недоброе, тоскует, уныло стонет во мгле…

…Ни дождинки. Поник каштан в двухэтажном дворике. Конотопские старушки Роза Альбертовна и Цецилия Борисовна томятся в его душной тени. Развалились на лавочке, скучают. Летний зной. Мёртво висит пыль. Пробиваются сквозь пыль с вокзала далёкие тепловозные свистки и будто сквозь ватное одеяло – стук вагонных колёс.

Во дворик явился Тарас. Уморился. Присоседился к старушкам, поставил к ногам свой раздутый баул.

– Шо такое, Тарасе? – Цецилия Борисовна кивнула на баул.

– Що, тётка Циля?

– Ты таки на станции был, чи шо?

– Ну?

– Шо, таки вареники не расторговал? Целый баул вернул до дому? Ой! Ой!

– Та ни. Вареники продав. Грешно не продать, когда весь день через Конотоп солдат везуть. Це, известно, народ голодный. Зараз треба швыдко ще наварить, та на станцию. Та жинка, мабуть, вже наварила.

– А в торбе тогда шо?

– Аа… – Тарас полез в сумку, вынул кипу газет, потряс. Одной оделил старушек. – Це мени охвицер дав. «На, друже, раздавай в городе, та сам подывысь». Ось вам спочатку и раздав.

– А шо слышно, Тарасик, долго ли ещё будет война?

– Хто зна. Кажуть, тётка Роза, що там, на хронте, дуже важко. Багато москалив, пруть як в сорок третьем. Эти з Киева кричать, що скоро. Тильки солдаты кажуть, що нема конца той вийни. Зранку танки везли, зараз пушки… Ох…

Тарас достал из баула бутылку тёплой воды, присосался. Старушки, глядя, как прыгает его небритый кадык, жадно сглотнули.

– Ладно, пора мэни. – Тарас швырнул пустую бутылку в кусты, подхватил баул и скрылся в подъезде.

Слово «война» чёрной птицей распластало свои отливающие сталью крылья над пожухлой землёй. Где-то там, за горизонтом, война собирает свои кровавые жертвы. Туда, на восток, идут эшелоны с танками, туда летят проклятья галичанских солдаток, туда устремил свой когтистый перст искатель красной свитки. И едут с войны домой, оскалясь в своих душных гробах, молодые украинские мертвецы…

И чего не хватает им, этим поганым москалям? Земли нашей им треба? Зачем лезут убивать они наше всеобщее новое свободное счастье?..

Еврейки задумчивы. Давно уже всё перетёрто-переговорено, к чему раны бередить. Война… Эх, и гордилась бы теперь старая Цецилия Коплановская своим сыном, который дослужился на чужбине до академического ректора, да стыдно перед соседями – москаль твой сын, тётка Циля Коплановская, вражина твой сын, русня. А тётя Роза Беркович про своего не хочет и слышать с самых девяностых, лишь только тот окрестился. Однако нет-нет да и припомнится ей маленький Аркаша, припомнится его смешное пианино. Но тут же трясёт головой тётка Роза, гонит от себя память, трясётся на голове фиолетовый перманент. И вянет, облетает прежде срока похилившийся каштан.

Старушки повздыхали, поскучали сами себе и развернули дарованную Тарасом газету «Героям слава». На первой полосе, в обрамлении из рекламы отдыха в Египте, – мертвецы. И за них требуется непременно отомстить! А на второй – репортаж с фронта. Журналист Смит пишет про кровопролитие. Ему удалось увидеть всё самому и, рискуя жизнью, сфотографировать безжалостных русских наёмников. С фото пьяно таращатся и, позируя, корячатся расхристанные воины – заросшие седыми бородищами солдат и сержант. Вата глядит из прорех на старомодных бушлатах. В руках у захватчиков по недопитой бутылке с зажигательной смесью. За их спинами – наспех замазанный Суздальский кремль…

…Обратили на восток свои алтари златоверхие киевские храмы, чают – Спасение грядёт с востока. Крестится на восток отец Исаак в своей небогатой келье – и вси святии ангели с ним…

Стучат в степи колёса, полыхает восток. Спит Николай Васильевич над этим безумием…

А где-то, высоко-высоко над миром, тяжёлая – вот-вот сорвётся, – дозревает, ширится, наливается Страшная месть.

Глава шестая

Любовь терпит крах

Всем известно, что вдохновение накрывает, как правило, ночью. Ночью в беспокойные сердца стучатся открытия и гениальные идеи. Окрылённому инженеру мерещится в ночи технический прогресс, поэту является безнадёга, графоману слышатся лиры и видятся лавры, мешают уснуть.

Безобразная Муза явилась Любови Козловой в первом часу. До утра Люба ворочалась. Вставала, бродила по комнате, ложилась. Обдумывала свою новую идею, подбирала слова, взвешивала мысли.

Козлову вдруг осенило, что наступать на врагов – еврея и настоятеля – нужно решительно и сразу, со всех фронтов. Жалобу в епархию уже накатала. Теперь хорошо бы всколыхнуть, так сказать, общественность – дать в газету что-нибудь этакое про бесчинства нового настоятеля и его лучшего друга еврея Берковича.

Утром чуть свет она возникла в редакции районной газеты «Выдринские зори», слушала стрёкот пишущей машинки из-за двери с табличкой

РЕДАКТОР ОТДЕЛА

СЕЛЬСКОГО ХОЗЯЙСТВА И ПР. А. КОБЕЛЕВ

Люба поправила на голове свою православную косынку и решительно постучала.

Журналист Андрей Кобелев, не выпуская из зубов дымящую папиросу, строчил репортаж со вчерашнего открытия нового городского магазина «Денежка».

«Оркестр торжественно гремел, – вбивал он в свою машинку, – трубы отливали медью на солнце, под звуки марша топтались на заасфальтированной площади в ожидании открытия многочисленные благодарные горожане…»

В дверь постучали.

– Войдите!

Козлова вошла. Окинула взглядом прокуренный кабинетик. На прожжённом столе, кроме машинки «Москва» и погребённой под окурками пепельницы, скучает пыльный бюстик Николая II. Графин с остатками позеленевшей воды порос пылью. На стене повисла в паутине самодельная казачья шашка. За спиной Андрея приколот к облезлой стене чёрно-жёлто-белый триколор. Журналист оторвался от работы:

– Что вам угодно?

Люба для порядка всплакнула и повела заготовленное:

– Наш городской собор под угрозой. Еврей Беркович в сговоре с новым попом собираются его пропить. Пресса должна отреагировать.

При слове «еврей» журналист встрепенулся:

– Так-так, ну-ка давайте с «еврея» – поподробнее.

Козлова продолжила:

– Храму триста лет. И все триста лет ничто не предвещало беды. Даже в революцию церковь не тронули. А позавчера началось ужасное. Еврей, вы его знаете, тот, что городской театр пропил, пришёл к новому попу, этому Исааку (при слове «Исааку» Андрей ещё больше оживился), и говорит: «Давайте вместе подумаем, как выгоднее продать эту церковь. Если сдать в аренду, говорит, под ресторан, то будет неплохо». А тут люди возмутились и говорят: «Как же сдать, тут ведь такие хорошие певчие, тут Любовь Козлова, которая в Загорской семинарии училась, с которой сам отец Макарий советуется»…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.