Неодолимая тишина света

Осколки забвения

Люди привычно прощают себе любое дело. Только поступки наши не всегда пропадают бесследно.

Иори Огава беспокойно спешил к дому. Лодка его шла на пределе, покидая воды Японского моря, но движениями своими резкими, бесполезными, Иори будто стремился еще как-то помочь мотору – сильнее винтами разрубать воду, скорее прибить лодку к берегу. Казалось, он опасался прибрежной волны, крупного корабля или иной неодолимой опасности.

И вот показались впереди выстроенные вдоль берега рыбацкие дома селения Ине. В один из них и заплыла прямо под своды первого этажа лодка. Иори выскочил из нее и, не привязывая канатом, позабыв про снасти и лов, ринулся в жилые на втором этаже комнаты.

Седзи[1] в доме были прикрыты, и, несмотря на только собирающийся вечер, внутри уже было покойно и тускло. А посмотреть в жилище было на что. Рыбак, не отличавшийся теперь ничем от живущих рядом, таких же скромных, опрятных и неприхотливых поселян, в прежние дни был способным ученым. На стенах висели газетные статьи, фотокартины звериного и вегетативного мира, измерительные приборы разной величины, а на небольшом у зеркала столике разместился снимок далеких лет, где Иори стоял в обнимку с друзьями – студентами Токийского университета.

Непослушными руками Иори долго пытался вытянуть ящик стола, позабыв о том, что механизм изломался со временем и высвобождать пространство на свет нужно, напротив, неспешно и сдержанно. А когда уже совсем разволновавшись, выудил его из затворов, вдруг послышались призывные, глубокие тюленьи выкрики и будто морской водой колыхнулась перед Иори зеркального отражения пелена.

Замотал головой рыбак, сморгнул видение. Оглянулся. Подбежал к седзи, долго что-то выглядывал в помрачневшей воде и, не найдя ничего непривычного, запалил в доме унылое освещение.

На столе перед Иори теперь лежал сверток. Он аккуратно, нерешительно стал отворачивать его лепестки. И вот на небольшом медвяном платке проявились осколки посуды. Рыбак бережно крутил, ворошил их, пока не сложилась перед ним из фрагментов тарелка – обычная белая глина, молочная глазурь, голубого оттенка рисунок.

Лишь с одной стороны тарелки скалилась дырка – не хватало куска, чтобы завершить искусный пейзаж. Робкими, тряскими руками Иори выудил что-то белое из-за пазухи и вложил в тарелку. В тот же миг снова зазвучали выкрики, зарябило зеркало, заскрежетали, соединяясь в единое, фрагменты тарелки. И открылся Иори идеально сложенный, давно позабытый рисунок

– в центре волны, вздымающиеся к небесам, а по краям скалы и ныряющие с камней морские котики, беззаботно кричащие о чем-то своем белым туманным облакам.

Пошатнулся Иори, дыханием замер и помутился в далекие воспоминания.

Открытия Карафуто

Вот Иори в команде студентов-выпускников рано утром прибывает на остров Кайхио-то – небольшой лоскуток земли в ста восьмидесяти морских милях от ближайшего крупного поселения Карафуто[2]. Здесь начнется их летней практики срок, пора изучений, исследований и открытий. Но случится это позже, а пока моряки рыбного комбината, как здесь называют службу, приветливо встречают друзей, задорят и поздравляют с приобщением к работе суровых, испытанных наемников моря. Ведут их на край острова к запустевшим поселениям первобытных племен. Рассказывают, как те скромно жили даяниями природы, но натуре извечно нет дела до планов людей, и все испепеляет она, предает забвению времени, а потому и людям должно думать строже, а мужчинам, как и прежде, вовлекаться в крепкий промысел.

Затем устраивается в честь прибывших нескромный стол: здесь рыба морская и щупальцелапые, соленые нори и сладкий батат, а еще водка рисовая в непривычном даже для студентов избытке.

После того их, пьяных от жизненной радости, умещают в вертлявую лодку и везут в море. Крепкие руки моряков воздевают студентов над водной пропастью и бросают в волны икающих, напуганных, протестующих. Таким на комбинате был посвящения день, и настоящей радостью были окрашены те приветные встречи.

Тогда же впервые Иори увидел директора Гоэмона. «Капитан-рокот», «Капитан-власть» – называли его моряки за крепкий авторитет и разумную обо всех заботу.

– Притопите этого хворого, парни! Не верит он, что пришел конец! – кричал, кивая в сторону Иори, Капитан. И полетел над морем громозвучный хохот Гоэмона, низкий, плотный, с наждачной хрипотой.

И лежали затем на камнях и гальке наглотавшиеся воды студенты, смеялись и грелись саке до самого утра.

Когда обнаружил далеко за полдень себя Иори в нестройном состоянии в жилых бараках, увидел, что и друзья его крепкие Окано и Кидо не могут на ногах стоять. Окано, природный воин, могучий в росте и неудержимый в силе, первый на курсе пловец, пытался на руках приподняться, но только опадал обратно на простыни и мотал в разные стороны лохматой головой. Кидо, уступающий другу в тверди, но всегда превосходящий того в скорости, тоже не мог с собой совладать. Пытаясь привстать на колени, он разрывал без устали ногами футон[3], мычал, надувая щеки, и выдыхал, не справляясь, недовольный воздух.

Лишь Акэти не было внутри. Но он всегда был самым бесстрастным среди друзей и даже излишествовал несмело, невыразительно, отсиживаясь в стороне, не участвуя в порывах жизни. Так сталось и в тот утренний час. Пока друзья пытались себя собрать, Акэти уже разведал немало о комбинате, и он же первым сумел понять, что все творимое в его пределах – невозможное зло…

Весь день друзья пробуждались к привычной жизни. Избытками болела их голова, пока Акэти рассказывал, какие устроены на острове порядки.

Само построение домов комбината напоминало корабль: дозорные, бессонные пункты на «носу» у моря продувались ветрами, промывались прибрежной волной; тесные бараки-каюты убегали рядами прочь от воды; крепкие, широкие покои директора Гоэмона завершали расположение на небольшом отдалении от моря и, точно каюта капитана на корме, собирали ночами подручный совет, где разрешались планы и выдавались приговоры.

В самом центре комбината выстроен был «камбуз», где устроились и трапезная, и кухня. Рядом высоко вырастала стальная «мачта», сообщавшая знаменами «команде корабля» и народную гордость, и погоды волнение.

Были на комбинате и подземельные устроения. Подкопы вели к самому морю, а у входа в тоннели располагались казематы-клети, устроенные, как после узналось, не только для хранения снаряжения…

Забойка

Первый день забоя Иори запомнил навсегда. Поздней ночью, еще до солнца, в лунном бессветии, оживились окрестности торжеством события, сборами, стуками. Кричали: «Подъем! Забойка!». Студентов, взволнованных и со сна вмиг озябших, выстроили перед бараком, нарядили в хантэны[4] на теплой подкладке и, снижая и суету шагов, и силу окриков, украдкой повели к неизвестному месту.

Друзья покинули «корабль» и обходным путем мимо влажных скал продвигались к морю. Через какое-то время проход вывел на дощатый настил, где устроилась широкая площадка, рабочее место человеческой нещадности и стяжательства.

Совсем скоро студенты узнали, что вовлекаться придется в истребление, а не в постижение, и что главным промыслом комбината был забой, а не лов жабернодышащих, как обещали агитационные буклеты, разносимые с улыбками по коридорам университета.

Волны отзывались где-то рядом и звучал в округе незнакомый галдеж. Вода такой плотной взвесью стояла в воздухе, что не только развидеть окру́жный мир сквозь серую пелену, но и вдохнуть глубоко вату тумана, не задыхаясь, – никому не было под силу.

Сезон охоты на комбинате привычно длился не более месяца: распалялся в конце июня с выходом на берег котиков-холостяков, сохранивших и серебристый мех, и нежный подшерсток, и завершался к первому августа, когда самцы принимались линять. Затем команда конопатила «корабль», все щели и дыры затыкала пенькой и паклей и уходила до следующего года в более пригодные для промысла места, где ловила треску, селедку и прочие морские продукты…

– За дело, парни! Разомните руки! Да наполнится сковорода! – кричал восторгом первый помощник директора Гоэмона Стеклянка, которого прозвали так за любовь к дальнозорным приборам. – Не суетись, новота, научу! Разбирай пока инструмент да гляди в стекляши, проникая в дела наши! – гоготал веселый моряк с обветренным лицом, вкладывая в руки студентов бинокли.

Он показывал рукой в непроницаемый туман и дребезжал сбитым из досок ящиком с длинными ножами, сообщая, что и они понадобятся друзьям совсем скоро. Затем он принес весы, леску, метры и другой для дела инструмент. И пока Стеклянка споро, обычно все по местам раскладывал, туман прояснился, точно и сам участвовал в диком деле, что до поры скрывал.

Протирая от сырости линзы, друзья скоро развидели на берегу целое войско тюленей, подвижных, искрящихся, самоватых. Они гудели, игрались, сближались, порою срываясь в ссоры, и никак не думали того, что случалось с ними в тот самый миг.

Уже не первую ночь загонщики ожидали стаю. Готовили лежбище, разбирая отходы моря, в нужных местах для отлова создавали самый приютный простор, подновляли отгонный двор, чинили изломы ограды.

Теперь же загонщики, поднявшиеся еще ночью, видевшие выход на берег самцов, рядились в работное, немаркое, доставали-вытаскивали крепкие дубины и шли беззвучно в подземные тоннели, прорытые до моря, чтобы выстроиться вдоль воды и отсечь от бегства холостяков.

И вот загорелась карминная искра в руках директора Гоэмона, проявившегося вдруг в сумраке на высокой скале над людьми, над стаей, над несчастным миром. И заголосили загонщики по сигналу, задребезжали дубинами, ногами зашаркали, двинулись от моря к берегу, понуждая котиков стесняться в отгонный двор.

Довольно скоро, в какие-то минуты, примерно четыре сотни голов, хрипя и сбивая дыхание, двигаясь прочь от опасности по устроенным деревянным настилам, заточили себя в ловушку. Окруженные крепким забором тюлени сбивались теперь в кучи, не имея возможности вернуться или толкаться дальше, крутили головами, опасливо озирались и недовольно фыркали. Более удачливым холостякам удавалось уйти, почувствовав скверное место, услышав опасные мысли, они растекались в стороны или пускались в море, минуя ловцов. Но и эти счастливые, в другие дни, снова приходили на берег, чтобы крепче испытывать сердца людей…

Но моряки, точно высеченные из камня, никогда не находили способности к состраданию, жалости. И теперь, возбужденные добычливым началом, прикрывали широкие створы в уже переполненный отгонный двор. А там узилище отворяли с другой стороны, и котики по узкому деревянному ходу шлепали ластами на «арену», где принимали последнего страха боль.

На лесах вдоль прохода их встречали ловцы. Шестами они выуживали из забойной реки секачей и самок, направляя в специальный на свободу лаз, – отпуская первых за недолжный вид шкуры, а вторых, дабы жизнь зарождали щенков.

«Арена» помещалась за скалами вдали от моря и совсем близко подходила к месту, где теперь в поражении стояли студенты. На смертоносном плато точно воины крепились забойщики. Лица их были повязаны тряпками, торсы скрывали плотные каппоги[5]. Они крутили и размахивали перед собой крутоломными дубинами, а с первыми хлынувшими на арену холостяками над забойней заметался страх.

Первым выскочил из прохода самый юркий, игривый котик. Шкурка его в лунном свечении серебром играла, теплой радостью струилось дыхание. Он сразу получил дубиной лютый по носу удар, и яблоки его глазные выскочили от сотрясения на дощатый пол, покатились остывающей жизнью, хрустнув бледно-розовым соком под ногами забойщика. Следом удар и еще удар. Двенадцать нечеловеческих рук взмывало неумолимо в воздух, и дюжина тел тут же опадала на деревянные настилы. За забойщиками хоронились ловцы. Ловкими, спорыми рывками они оттаскивали агонизирующих, еще живых котиков и умещали грудами на рикши. А там, точно погребальные драккары, тянули поживу в разделочную к студентам.

В те дни промысловый забой претворялся с той же жестокостью, что и сотни лет назад, хотя были уже и электроток, и мелкий калибр. Но опытные моряки, пробы́вшие на острове не менее трех-четырех лет, затвердев и духом, и памятью, выбирали прежних лет порядки и приучали и новых охотников скоро, без затрат и порчи, выдавать должную комбинату норму.

На разделочной площадке, «сковороде», уже во всю орудовал Стеклянка. Для совершенного истечения жизни, отъятия дыхания, – он бил очумевших от боли холостяков ножом в сердечники. Вскоре к нему присоединились и другие моряки, а ловцы все тянули и тянули побуревшие рикши.

– Давай парни, – зазывал Стеклянка студентов, – бей! Вынимай жизнь!.. А то проспится благо морское и будешь за ним бегать! Иори, смотри, видишь метку? – И он помахал передним ластом неживого уже котика, на котором болтался металлический знак. – Снимаешь номер и серию. Так узнаем и землю рождения, и жизни срок. Затем на весы. Метром промеры. И все в ваш Тодай[6]. А они нам за то – молодую силу!

Как затем сообщили друзьям, для успешной зачетной практики во время забоя для науки надлежало метрические показатели собирать, а для отличной отметки – должно было включаться и в умерщвление на вольных, непринудительных началах.

Друзья не думали, что вот так, вдруг, с убиением придется соприкасаться. Да, они подозревали, что на острове будут промышлять, но не предполагали, что проводится это с шуткой и наслаждением.

Первым не выдержал Акэти. Его мутило и трясло. Он было бросился с боем на Стеклянку, но моряк просто вильнул вбок и, больно стукнув студента подножкой, уронил Акэти в грязь и в истечения холостяков. Окано и Кидо оттащили друга в сторону. Стеклянка понимающий руками развел жест и подмигнул студентам, указывая кивком головы на ящик с ножами.

В этот момент уже не справился Иори. С началом боя холостяков он все топтался на месте, не веруя, не принимая, смущал глаза, пытаясь развидеть взмахи, а теперь сотрясался в единой дрожи в невозможной мути отступающей ночи. И желудок его не сдержался, выпростал всю мерзость, что закипала у него внутри.

Распалялось лето тридцать девятого, и ужасные вещи творили люди по всей земле… Но не каждому было назначено вовлекаться в события.

Кто-то принимал вызовы и шел по пути обстоятельств стечения. Так, Окано и Кидо, растеряв сперва немало минут, уже сжимали ножи в ладонях, виновато поднимали плечи, смотрели украдкой на ошалевших друзей.

Кто-то, напротив, выходил из обстоятельств, ломался, буйствовал. Таким был Акэти, сумевший сперва взглядом своим запрещающим убедить друзей бросить ножи, затем в какой-то недолгий миг взлетевший на скалу к Капитану, чтобы кричать и махать руками, пугать угрозами дюжего Гоэмона, гранитного, лишь недобро ухмыляющегося в ответ моряка.

Были и такие, как Иори Огава, стоявшие тихо до поры в своей стороне…

Но дело не отвлекали ни застывшие, ни противники. И с рассветом на «сковороде» рядились сотни погибающих холостяков. На туши их неостывшие с камней, заград и построек слетали кайры. Они бегали по недвижи́мым, призывая вернуться к жизни, недовольно клевали их, метелили крыльями и разбегались прочь от старательных моряков.

А забойщики не отвлекались, мокли рубахами и, точно по вековечной земле вдоль свежих насыпей, размеренно переходили от одной туши к другой. Рывок острого ножа – и осекалась жизнь. Широкий взмах – и являлась от брюха до горла линия смерти. Еще и еще один – и распускался плоти бутон вокруг головы и по линии ласт. Следом рычать принимались лебедки и шкуры враз облетали тела, умещались в чаны с морской водой для выстыва́ния и чистки, чтобы после на станках для мездрения принять достойный предфабричный вид. Салом, мясом и печенью наполнялись бочки, внутренности и прочий отход грузились на баркас для высеивания в море уже ждущим касаткам в дармовое кормление.

Друзей-студентов, неспособных вовлечься в работы, касаться ни живых, ни мертвых особей, в тот день избавили от дела, отправив в подавленном нахождении нести на хворых постельных койках досуг до славной в день начала забоя вечерней трапезы.

Ужин закатный был неторопливым и тихим, а когда студенты пришли на «камбуз», нечастые шутки и смех совсем утихли. Суровые и безжалостные в деле моряки, напоившие руки свои и глаза смертью, здесь за столами, вокруг пищи, на виду у жизни, становились нечаянно кроткими и понимающими, чувствуя пульс вины и поминая собственный первый день…

К друзьям подошел Стеклянка. В руках его были глубокие чаши, донбури, а в них запеченный с травами батат и темное вареное мясо.

– Ну вы как, новота?.. Держись! Прокипит, выстоится. – А, увидев, что студенты с отвращением смотрят на угощение, добавил: —У нас в дни забоя запрет на прием… Но Капитан-власть разрешил немного забыться. – И Стеклянка выудил из-за пазухи с теплой рисовой водкой кувшин с дребезжащими наперстками-стопками на навершии.

Акэти не выдержал, сбежал. Тогда Стеклянка не без удовольствия занял его место. Вскоре кувшин опустел, моряки разбрелись по койкам, а Окано и Кидо прикончили по две порции в этот ужин – Иори так и не нашел сил притронуться к еде.

Тюлени ушли

Утренний подъем случился у студентов крайне поздно. Друзья разводили руками, сообщая друг другу, что не слышали никакого побудного шума и проспали восход. Не возвращался в эту ночь в барак и Акэти.

Освежив лица, одевшись, друзья вышли на свет и отправились в сторону забойки. На «сковороде» было пусто, хотя вчера весь вечер моряки обсуждали новый лов. У входа в подземье в клетке с инвентарем лежал укрытый

штормовой курткой Стеклянка. Друзья бросились к нему, но на петлях висел замок, и Окано уже задумал сбивать его камнем, когда Стеклянка предупредил:

– По праву все, новота. Не тронь. А то крепче достанет Капитан-рокот. – И он привстал, скинув капюшон, обнажив опухшее боем лицо, глубоко треснувшую нижнюю губу, ссадины и кровоподтеки. – Пересидел с вами и проспал дозор. А что-то ночью сталось. Котик ушел. Обычно виною дождь. Мелкий, когда сыпет, тварь уходит в море. Вот только сухо кругом, а что на деле было, – не видел. А Гоэмон – скор, гранитен. Но не в обиде я. Рядовые дела. Посижу до нового солнца и в обрат с вами. Главное, чтобы не ушла стая на иной берег, иначе вся смена до дна…

Друзья поняли, закивали, достали Стеклянке воды и отправились на «камбуз» обсуждать-додумывать. По пути их нагнал Акэти. Таинственно ярился его дух. Акэти все обещал рассказать про свою несонницу, но не теперь на «корабле», не здесь, а после… Так и дошли до обеденной, где у самого входа распоряжался по лагерю Гоэмон. Завидев студентов, он негромко буркнул:

Не работаешь – не ешь. Островной закон… Помогите парням с моллюском у берега, а там приходите. В подкрепление за камбузом висит перекус. Захватите по ленте. Так и проморгается несчастный день. – И он прогнал студентов в противную от забойни сторону, где команда привычно выходила в свободные дни в море вытягивать с неглубокого у берега дна ракушки.

Неожиданно, без спора, первым на все согласился Акэти. Он увлек друзей за собой мимо обещанного Капитаном припаса – сушившихся на поперечинах шматков мяса холостяков. Свежие отрезы их выглядели отвратительно: некоторые скалились розовым, походили на петли кишки, другие, посеревшие, с кожей и ластами, точно руки людей, жутко махали студентам на ветру.