На грани, или Это было давно, но как будто вчера. Том 2

Свой кусок вытащил и Колесниченко. Филипп Владимирович, загадочно улыбаясь, несколько секунд молча стоял и с каким-то сожалением и сочувствием смотрел на солдат и на эти два куска мыла, которые бойцы протягивали ему, понимая, что большего солдатики взамен предложить ему ничего и не смогут. Очевидно, в памяти бывшего офицера мелькали события жестоких, кровопролитных боев и коротких передышек, которым люди радовались как дети. Вспоминая свои фронтовые будни, Филипп Владимирович понял, что отказать этим людям он уже не сможет.

– Ну что, товарищи красноармейцы! В этом вопросе я вам помочь смогу, учитывая важность вашего мероприятия… Есть у нас в клубе и патефон, и пластинки, – сообщил председатель, возвращаясь к своему месту за столом. – Сейчас я напишу записку завхозу, чтобы он вам выдал его, но только под расписку! Сами понимаете, товарищи, вещь казенная, не моя личная, – предупредил Филипп Владимирович, составляя распоряжение. – А вечером, как вернете, он вам вашу расписку отдаст или уничтожит в вашем присутствии. И мыло тоже ему отдадите: времена сейчас тяжелые, на хозяйстве в колхозе все пригодится, – распорядился председатель и подал Лёшке вдвое сложенный листок.

Лица Лаврушина и Колесниченко засияли улыбками.

– Спасибо вам большое, товарищ председатель! – радостно произнес Лёшка и, забрав документ, протянул руку.

– Большое вам спасибо, Филипп Владимирович! Вы нас здорово выручили, – благодарил председателя Николай.

– Завхоза вы можете найти там же, в клубе. Ремонт мы нынче в нем затеяли, – сообщил председатель. – А дорогу вам мой ездовой покажет, он вас и довезет до места, – добавил Филипп Владимирович, подходя к окну. – Васька! – крикнул председатель, открыв створку оконной рамы. – Отвезешь солдат к нашему клубу, а потом, как они у завхоза возьмут патефон с пластинками, доставишь их к дому Пэрэпы. Понял?!

– Да, Филипп Владимирович, понял, – донесся с улицы тонкий голос Кузнецкого.

– Потом сюда приедешь, во вторую бригаду с тобой поедем. Лошадей, смотри мне, шибко не гони! – предупредил он мальчугана.

– Хорошо! Я мигом, туда и обратно, – отвязывая с коновязи своих подопечных, кричал Васька.

– Вот сорванец! – улыбнулся председатель, махнув головой в сторону Кузнецкого. – Ну что, товарищи красноармейцы?! Желаю вам весело провести ваше мероприятие. Как человек хоть и бывший военный, но я понимаю, что оно проводится втайне от командования, поэтому обязан предупредить вас об осторожности. Шибко там не разгуливайтесь, чтобы излишним шумом не привлекать внимание посторонних, – наставлял Филипп Владимирович.

– Ну что вы! У нас ребята вполне порядочные, не шумные и не скандальные, – заверил его Колесниченко. – Да и переполох нам лишний ни к чему.

– Вот и хорошо. Судя по вашей порядочности, надеюсь, девчат наших у вас никто не обидит?! – улыбался председатель, протягивая руку для прощаний. – До свидания, товарищи, успехов вам в борьбе с нашим общим врагом. Бейте фашистов да гоните их до самого Берлина, а самое главное, домой возвращайтесь живыми и здоровыми.

– Еще раз спасибо вам за понимание и за помощь! – благодарили Филиппа Владимировича друзья, довольные тем, что сравнительно легко им удалось договориться. Распрощавшись в благодарностях с председателем, а потом и с сотрудниками конторы, бойцы вышли на улицу.

– Теперь слушай меня, Васёк, – обратился к Кузнецкому Лёшка, когда они отъехали от правления колхоза на приличное расстояние. Наклонив голову к уху мальчугана, он стал говорить полушепотом: – Как только стемнеет, подходи к тому дому, куда ты нас привезешь. Наш полк будет на ночной марш выдвигаться, и ты вместе с нами сможешь на подводе отсюда уехать. Не на председательской подводе, конечно, на нашей, – усмехнулся Лёшка.

– Оно понятно, что на вашей, только представьте себе, что я у председателя колхозный тарантас с лошадьми угоню, – засмеялся мальчуган звонким заразительным смехом.

– Ну да, а председатель ваш погоню за тобой организует на ослах, – добавил в шутку Лёшка.

– В нашем колхозе ослов нет! – пуще прежнего захохотал Васька, содрогаясь худенькими плечами. Не смогли сдержать себя от смеха и Лёшка и Николай.

– Здесь, в селе, тебе обращаться к нашему командованию полка бесполезно, – успокоившись, уточнил детали дела Лаврушин. – Никто тебя в полк как воспитанника не возьмет, потому что ты местный, за это командиров по головке не погладят. А вот когда тебя обнаружат в нашей части далеко от дома да выяснят, что ты сирота, то вероятность того, что ты в полку останешься, будет гораздо больше. Поэтому мы постараемся тебя скрытно от всех увезти подальше от вашего села, а там ты уже нашим командирам и объявишься. Ты меня понял? – обратился он к Кузнецкому, по-товарищески положив ему на плечо руку.

– Чего тут не понять? Как стемнеет, я обязательно подойду, – пообещал мальчуган, останавливая лошадей.

– Ну вот и мы с музыкой, – заявил Колесниченко, когда друзья через полчаса вошли в шумное помещение. Лёшка гордо держал в руках патефон, а в руках Николая возвышалась небольшая пачка пластинок.

– Ура-а-а! – прокричали на всю комнату женские голоса, сопровождая восхищенные возгласы аплодисментами.

Счастливая Воронина подбежала к Лёшке и, приподнявшись на цыпочки, принародно наградила его нежным поцелуем. Она была в восторге оттого, что Лёшка, несмотря на все преграды, именно по ее просьбе раздобыл и патефон, и пластинки.

– Где вы разжились музыкой?.. Ну молодцы!.. Всё! Отодвигаем стол, будем танцевать!.. – послышались с разных сторон возбужденные голоса; все стали готовиться к предстоящему мероприятию. Зазвучала музыка, и ухажеры, по-армейски поправляя форму, стали приглашать девушек на танцы. Девчата весело кружились, охотно меняя кавалеров. Веселье продолжалось…

День подходил к концу. Друзья стали расходиться, давая возможность молодым побыть наедине. Ведь ночью снова в поход! Лаврушин в состоянии предвкушения уединения с Верочкой галантно проводил гостей и, закрыв на запор дверь, вернулся в комнату.

Перед его глазами – запрокинутое лицо Ворониной. Лёшка как заколдованный не спускал глаз с ее тела необыкновенной свежести. Красивое платье, в которое Верочка облачилась специально для этого случая, облегало ее гибкий стан, ломаясь в тонкой осиной талии, подчеркнутой узким пояском. От нее исходило какое-то непонятное обаяние. Верочка распустила волосы, поправила прическу и шепотом, еле шевеля губами, с неким лукавством спросила:

– Мы остались одни?

– Да! Мы одни, – подтвердил Лёшка.

Верочка бесшумным шагом стала медленно приближаться к Лаврушину. Темно-русые волосы спадали на ее хрупкие плечи. Нежный овал лица через плотные занавески освещался тусклым светом, а тень ее тонкой фигуры словно по волнам поплыла по стене. Из-под аспидно-черных бровей озорно светились большие серые глаза. Выразительные губы Верочки слегка шевельнулись, и очаровательная улыбка еще больше украсила ее лицо.

Лёшка был просто очарован. В ней не было недостатков. Она была обладательницей той внешности, которую природа довела до окончательного совершенства. Какая-то неведомая, колдовская тайна манила Лаврушина к ней. Не в силах себя сдержать, Лёшка сделал решительный шаг навстречу. И Верочка тут же прильнула к его груди. Она трепетала в его объятьях. Легкая дрожь и тепло ее тела побуждали нашего героя на более решительные действия. Это как сумасшествие, от которого невозможно было прийти в себя. Наступило то состояние, от которого влюбленные не ведали, что творили, и они надолго впали в это безумие, отдаваясь ему сполна. Жар пылкой и страстной любви приятно обжигал молодые тела, растапливая опаленные войной души…

Как связисты ни старались скрыть факт пребывания Ворониной во время марша во взводе связи, от пытливого взгляда Сомикова его скрыть не удалось. Уже вечером третьего дня политрук отчитывал Матиевского за то, что тот скрыл от командования истинную причину отсутствия фельдшерицы в его подразделении.

– Вы что, товарищ капитан, не считаете должным поставить командование полка в известность о том, что одна из ваших подчиненных во время марша отсутствовала в вашем подразделении? – последовал вопрос политрука на крыльце дома, где расположился на дневку Матиевский.

– Если вы, товарищ капитан, имеете в виду старшину Воронину, то я должен, без сомнения, убедиться в том, что она действительно отсутствовала в расположении полка. Как вы знаете, во время марша не исключаются случаи, когда военнослужащие отстают от своих подразделений. Если мною будет установлен факт отсутствия Ворониной в полку на тот период, я обязательно поставлю командование в известность, – заметил спокойно Матиевский.

– Фёдор Павлович, если вы назвали фамилию, то точно знаете, о ком идет речь! Может, в расположении полка Воронина, как вы сказали, и присутствовала, но у вас в подразделении ее не было. Смею заметить, что отстать от своей медицинской службы, которая перемещалась во время марша на автомобильном транспорте, как-то сложновато. Нетрудно обнаружить отсутствие подчиненного в автомашине. Или я неправ? – намекнул на его бездействие Краснобоков.

Матиевский прекрасно знал об отсутствии Ворониной; его это беспокоило не меньше, чем политрука, но он знал точно, что расположение полка она не покидала, на этот счет у Верочки были другие планы. Понятно, что он и сам был крайне возмущен, но подавать рапорт на старшину не собирался. Сейчас Матиевского беспокоило другое: если политрук поднял вопрос об отсутствии Ворониной в медслужбе полка, значит, кто-то донес и теперь скрыть этот факт не получится. Тут боковым зрением Фёдор Павлович заметил, как их разговор с любопытством со стороны наблюдает Сомиков. «Теперь понятно, откуда ветер дует», – подумал капитан, поворачивая голову в сторону штатного стукача.

Сомиков, скручивая желтыми прокуренными пальцами козью ножку, делал вид, что он не слышит разговора, но в то же время демонстрировал свое косвенное участие. Делал он это преднамеренно: выставляя напоказ свою значимость, давал понять, что, минуя его важную персону, ни в одном из подразделений полка ничего произойти не может. А если и сможет, то только с его позволения. Сомиков был неравнодушен к Ворониной. Он сам был не прочь завести с ней роман, но это ему не удалось: орешек оказался не по зубам. А когда Сергей увидел Верочку в обществе красавца Лаврушина, его сердце и вовсе наполнилось гневом. Кто угодно – только не Лаврушин! До конца своей жизни Сомиков не сможет простить ему два случая: когда Лаврушин облил его холодной водой на посту и тот февральский конфликт с Солянком, когда Лёшка первый поддержал Ваську, но не его. Отвергнутый и оскорбленный Сомиков этого пережить не мог. Его тайная любовь к Ворониной моментально переросла в ненависть, и он непременно решил отомстить им обоим, доложив политруку о взаимоотношениях влюбленных во время марша.

– Мне нечего больше добавить по этому вопросу, товарищ капитан. Если выяснится факт нарушения воинской дисциплины, мною будет подан рапорт на имя командира полка, – резюмировал неприятную беседу Матиевский, еще раз кинув презрительный взгляд на Сомикова.

– Надеюсь на ваше благоразумие, Фёдор Павлович, – предупредительно намекнул капитан, отдавая честь.

На следующий день на столе командира полка лежало два рапорта. Один на старшину медицинской службы, Воронину Веру Дмитриевну, второй на Газизьяна Армена Рубеновича. За нарушение воинской дисциплины Вера получила пять суток ареста, а Армен за обмен плащ-палатки на самогон – десять суток ареста, с вычетом пятидесяти процентов жалования за каждые сутки.

Наравне с донесениями командованию стало известно, что в подразделении полка появился мальчишка-сирота, сбежавший на фронт из детского дома. Случаи, когда боевые полки брали на воспитание несовершеннолетних детей, были не единичны. Десяти-четырнадцатилетние пацаны, сбегая от родителей и из детдомов, стремились на передовую, бить врага наравне со взрослыми. Детей, оставшихся без родителей, полковые командиры зачастую оставляли в своих частях как воспитанников. Пацанов берегли, стараясь держать подальше от боевых рубежей, но война есть война, случалось, что и им приходилось брать в руки оружие. Так в Семьсот девятнадцатом артполку появился свой сын полка.

Вася Кузнецкий, совсем еще мальчишка, четырнадцати лет отроду. Парнишка бойкий и сообразительный, выглядел бодро и озорно. Несмотря на свой возраст, он был не по годам рассудителен, каждое слово, произнесенное им, было по-взрослому продуманно и точно. На фронт мальчуган прибыл с твердым намерением воевать, как любой советский солдат. Командование и бойцы о нем заботились, поставили на довольствие, перешили под его размер форму, сапоги; в полку он стал любимцем.