Библиотекарь Хранители Руси. Том 3. Песнь Спящего Урала

Зелье смеха

Игорь вытащил котёл, который больше походил на перевёрнутый колокол с дырочками для выхода пара-шалости. Внутри булькала розовая жидкость, издавая звуки, похожие на хихиканье.

– Берём перо феникса – он швырнул в котёл радужное перо, вспыхнувшее радужным огнём, – слезу русалки… – капля, упавшая с хрустального флакона, запела грустную мелодию, – и банан!

– Банан?! – хором ахнули все, кроме Бориса, который немедленно уставился на фрукт голодным взглядом.

– Для вкуса! – Игорь очистил банан, и тот упал в котёл с глупым «буль-буль». Жидкость моментально загустела в ярко-жёлтую массу, пузырящуюся смехом. – Секрет в кожуре! Она содержит… кхм… калий веселья!

Василиса, прикрываясь посохом от летящих брызг, крикнула: – Игорь, мы не на кулинарном шоу! Эти монстры… – Сейчас, сейчас! – он зачерпнул зелье черпаком в форме улыбки и вылил на груду монет из кармана Атланта. Те, звеня, превратились в мыльные пузыри размером с арбуз, каждый с рожицей-хитрецом.

– Ловите! – Андрей дунул в ближайший пузырь, и тот, жужжа, прилип к лицу Стража. Глиняная морга скривилась, а из трещин рта вырвался хрип: – Щекотно!

– Ха! – Борис, вцепившись в хвост пузыря, катался по полу, как кот-йо-йо. – Мур-мяу! Они же как гигантские ваньки-встаньки!

Стражи, облепленные пузырями, начали дергаться в конвульсиях смеха. Один, пытаясь стряхнуть пузырь, упал, разбившись на куски, которые тут же сложились в надпись: «ХВАТИТ!». Другой, скрежеща, чесал спину о вагон, напевая глиняным басом: – Прекрати-и-те… я ж не из… глины смеха!

– Работает! – Марья Ивановна, прячась за Игоря, тыкала в учебник: – Смотрите! Зелье воздействует на их магическую связь с создателем через… через детскую невинность! – Или через банан, – Игорь гордо надул грудь. – Кстати, Борис, не хочешь? – он протянул коту оставшийся кусочек фрукта.

Борис, фыркнув, отвернулся: – Мур-рр… Ты думаешь, я буду есть этот жёлтый обман? Я не попугай! – Тогда я! – Андрей схватил банан и откусил. Его гитара внезапно заиграла мажорную гамму сама по себе. – О! Теперь я чувствую… джаз в крови!

Василиса, тем временем, направляла пузыри посохом, как дирижёр. Один из них лопнул, осыпав Стражей конфетти из света. Те, шатаясь, начали разваливаться, бормоча: – Мы… не… должны… смеяться… – Ага, как же, – Игорь вылил остатки зелья на рельсы. Те превратились в горку желатиновых червей, которые захихикали, обвивая глиняные ноги. – Встречайте: слайм-поезд!

– Прекрати баловаться! – Василиса схватила его за воротник, но сама не удержалась от улыбки, когда один из Стражей, чихнув, выдул пузырь в форме сердца.

– Мяу… Ладно, признаю, это было гениально, – Борис уселся на пузырь, как на трон. – Но если ты добавишь в следующий раз валерьянку, я объявлю тебя королём котов.

Поезд, между тем, рванул вперёд, сметая остатки глиняных насмешек. Вдалеке замигал свет – станция, на которой даже смех застывал в воздухе, как леденец на палочке.

– Следующая остановка… – кондуктор-призрак появился в дверях, листая комикс, – «Страна невыполненных обещаний». Готовьте… или нет.

А пузыри, лопаясь, оставляли в воздухе слова: «Смейтесь, пока можете. Тишина близко».

Танцующие истуканы

Стражи, облепленные мыльными пузырями, дёргались, как марионетки, чьи нитки спутали дети. Их глиняные ноги выбивали дробь, напоминающую фламенко, а руки вращались, словно пытались поймать невидимые сабли. Один из них, с пузырём на голове в виде шляпы, кружился, поднимая вихри пыли, и хрипел: – Это… не… танец! Это… диверсия!

Митрич, машинист-призрак, высунулся из окна локомотива, куря трубку из тумана. Его смех звучал как скрип несмазанных колёс: – Им бы гончарный круг да пару уроков танго! Ха! В моё время глина знала своё место – в горшках и на печах!

– А сейчас она знает чечётку! – Игорь, приплясывая, швырнул в ближайшего Стража апельсин из буфета (который тут же превратился в дым). – Смотрите, они как пьяные горшки!

Борис, прищурившись, подкрался к Стражу, чьи ноги выписывали кренделя. Он бьющей лапой ударил по пузырю, который шипел, как змея. Пузырь лопнул с хлопком, и глиняный великан замер, а затем рассыпался в пыль, оставив лишь глиняную табличку: «Реквием по достоинству». – Мяу! Кажется, я нашёл слабое место… – кот гордо поднял хвост. – Они как пиньяты! Бей – и конфетки посыпятся!

– Конфетки? – Андрей поднял с пола глиняный осколок с надписью «Сожаление». – Тут даже сладкого нет. Только… эхо чьих-то ошибок.

Василиса, уворачиваясь от танцующего Стража, крикнула: – Не останавливайтесь! Если они придут в себя… – Они уже не придут! – Марья Ивановна, спрятавшись за перевёрнутым ларьком «Сувениры из прошлого», тыкала в учебник. – Смотрите – их энергия в пузырях! Лопайте, пока они не…

Не успела она договорить, как Страж с тремя пузырями на спине начал трансформироваться. Его руки стали длиннее, а из трещин полезли шипы. – Ой, он эволюционирует в кактус! – Игорь вылил на монстра остатки зелья из фляжки. Пузыри на спине Стража надулись до гигантских размеров, и он, потеряв равновесие, рухнул, разбившись на тысячу кусочков, которые сложились в слово «Позор».

– Отличный перфоманс! – Митрич аплодировал сизыми руками. – В следующий раз возьму вас на гастроли! Поезд-цирк «Апокалипсис и клоуны»!

Борис меж тем устроил охоту на пузыри: подпрыгивал, бил лапой и приземлялся на четыре лапы под дождь глиняной пыли. – Мур-рр… Легче, чем гоняться за лазерной указкой! – он фыркнул, разбивая пузырь с рожицей-гримасой. – Эй, Игорь, а можно зелье с запахом валерьянки? Для вдохновения!

– Можно всё, кроме здравого смысла! – Игорь уже смешивал в котелке что-то зелёное, от чего дёргался пол вагона.

Василиса, наконец, сбила последний пузырь посохом. Страж, стоявший у выхода, вздохнул (выпустив облако пыли) и медленно осел, как испечённый пирог, превратившись в табличку: «Здесь был страх. Теперь – прах».

– Победа? – Андрей неуверенно тронул гитару, и та сыграла победный марш. – Пока что, – Василиса указала на перрон, где из трещин уже лезли новые тени. – Но здесь всё возрождается. Даже глупость.

Поезд дёрнулся, увозя их прочь от танцующих обломков. Борис, облизывая лапу, проворчал: – Мяу… Теперь я знаю, как пахнет победа. Как глина и мыло.

А Митрич, развалившись в кресле, бормотал в усы: – Эх, в молодости я давал плавность хода… А теперь вот – рваный ритм. Как этот танец.

Вдалеке, за туманом, замигал зелёный свет – сигнал к новой остановке. Или новой глупости.

Тайна расписания

Расписание висело в воздухе, как паутина из света и лжи. Его пергаментные листы шелестели сами по себе, перелистываясь под невидимым ветром. Василиса, поймав один из них, прочла вслух: – «Рейс №13: Город Молчаливых Кузнецов. Отправление – никогда. Прибытие – вчера». Буквы на странице извивались, словно пытались сбежать с бумаги.

– «Никогда» – это когда? – Борис уселся на угол листа, загибая его когтем. – Мур-рр… Может, это как «завтра», только для пессимистов?

На обратной стороне был нарисован ключ, вставленный в облако, из которого лились молнии в форме нот. Андрей достал обсидиановый ключ из кармана – тот самый, что нашли в прологе, когда разбивали зеркало сна. – Кажется, он подходит… – он поднёс ключ к рисунку. Облако на пергаменте заклубилось, и вдруг страница превратилась в дверь – точнее, в её силуэт, сотканный из пара.

– Погоди! – Марья Ивановна схватила его за руку. – Город Молчаливых Кузнецов… Это же легенда! Там куют не мечи, а тишину. И те, кто войдёт… – Перестают болтать? – Игорь фыркнул, доставая зелье с этикеткой «Говорилка. Противопоказано: серьёзность». – Тогда мне туда нельзя. Я умру от избытка смысла!

Василиса ткнула посохом в расписание. Лист завизжал, как раненый зверь, и выплюнул билет с печатью в виде заклёпки. – «Билет в один конец. Пункт назначения: точка невозврата». – она прочла и подняла глаза на пар. – Андрей, если ты вставишь ключ… мы можем исчезнуть. Или стать тишиной.

– А если не вставим, останемся здесь. С ними. – Андрей кивнул на перрон, где глиняные осколки уже шевелились, собираясь в новых Стражей с надписью «Ревность» на лбах.

Борис, тем временем, унюхал нечто в облаке-двери: – Мяу… Там пахнет рыбой. Но не простой… а рыбой-невидимкой! – Это метафора, – вздохнула Василиса. – Нет, это голод, – кот лизнул пар, и его усы заискрились статическим электричеством.

Андрей вставил ключ. Облако захлопалось, как книга, и дверь распахнулась, revealing лестницу из сгущённого света. Снизу донесся звон – не колоколов, а тысяч молотов, бьющих по наковальням воздуха.

– Последний звонок! – Игорь прыгнул первым, крича: – Кто не спрятался – я не виноват!

Марья Ивановна, цепляясь за перила-туман, бормотала: – В учебнике 1953 года писали, что этот город – метафора цензуры… – А теперь это буква, – Василиса толкнула её в спину, пока лестница не начала таять.

Борис, пробегая мимо Андрея, прошипел: – Если там нет еды, я съем твой ключ!

Когда последний из них шагнул в облако, дверь захлопнулась, оставив на перроне лишь билет, который медленно горел синим пламенем. На пепле проступили слова:

«Город ждёт. Молчание – валюта. Слово – смерть».

А поезд-призрак, оставшийся пустым, вдруг дёрнулся и поехал вспять – в расписание, где графа «никогда» уже была зачёркнута и заменена на «сейчас».

Голос станции

Репродуктор, висящий на ржавом кронштейне, взорвался треском короткого замыкания. Из него повалил дым, принявший форму черепа, и голос, словно сотканный из битого стекла, прорезал тишину: – Пассажиры… ваше время… кончилось… Следующая остановка… не ваша.

Перрон затрещал, как яичная скорлупа под сапогом. Трещины разбежались к чемоданам, и те начали проваливаться в бездну, издавая вой – то ли страха, то ли облегчения. Чемодан «1941», цепляясь ручкой за край, хрипел: «Не бросайте… нас…», но его поглотила тьма.

– Мур-рр… А что, обратный билет есть? – Борис, балансируя на краю трещины, поддел лапой выпавшую из кармана Марьи фотографию. На снимке она стояла у зеркала в платье царицы, но в отражении была лишь тень с короной из шипов. – Это же ты? Ты… царственная особа?

– Молчи! – Марья Ивановна выхватила фото, но край снимка уже загорелся синим пламенем. – Это не я! Это… мираж! – она швырнула фотографию в пропасть, но та зависла в воздухе, превратившись в зеркало. В нём отразилась Марья – но в доспехах, с мечом, рубящим часы.

– Ого! – Игорь присвистнул, доставая зелье «Правда-не-ложь». – Марьяша, да ты… бунтарь времён? Или ходячий спойлер истории?

Василиса, удерживая посохом Андрея от падения, крикнула: – Неважно, кто она! Если перрон рухнет, мы останемся здесь навсегда! – Навсегда – это сколько? – Борис прыгнул на трубу светильника, которая гнулась, как соломинка. – Мяу! В моих девяти жизнях нет такого слова!

Голос из репродуктора заскрипел снова, теперь уже смеясь: – Ваши чемоданы… ваши секреты… всё сгорит. А пепел… станет чернилами для новых расписаний.

Андрей, сорвав гитару с плеч, ударил по струнам. Звуковая волна отбросила трещину, но та тут же раздвоилась, как змеиный язык. – Играй громче! – завопил он, но гитара заиграла сама – мелодию «Прощание славянки» в рок-аранжировке.

– Нет! – Марья Ивановна вдруг рванула к зеркалу-фото, схватив свой отражённый меч. – Я не дам им стереть нас! – она ударила клинком по полу. Удар вызвал вспышку, и время замедлилось. Трещины застыли, словно решили, стоит ли расти дальше.

– Вау! – Игорь разлил зелье на пол, и жидкость превратилась в мост из света, ведущий к поезду. – Бегите! Пока Марья играет в Золушку с саблей!

– Я не Золушка! – она рубила трещины, которые множились, как сплетни. – Я… я страж! Тот, кто стирает следы! – Мур… То есть ты уничтожала память? – Борис, перебегая по световому мосту, орал. – Почему ты тогда с нами?!

– Потому что… я устала! – Марья отбросила меч, и зеркало разбилось. Время рвануло вперёд, трещины сомкнулись вокруг неё. – Бегите! Я задержу их…

– Нет! – Василиса метнула верёвку из теней, обвив её талию. – Ты не останешься здесь! Даже если ты… уничтожала прошлое.

Поезд-призрак гудел, двери захлопывались. Борис, вскочив внутрь, протянул лапу: – Мяу! Если ты не Золушка, то хотя бы не Буратино! Хватайся!

Марья прыгнула, едва избежав падения. Перрон рухнул в бездну, унося голос из репродуктора, который выкрикивал напоследок: – Вы… не сбежите… Все дороги… ведут…

Дверь вагона захлопнулась. Марья, дрожа, смотрела на осколок зеркала в руке – в нём отражалась она, но в школьной форме, с указкой вместо меча.

– Так кто ты? – Андрей спросил, обрывая струну на гитаре. – Тот, кто… хотел забыть, – она разжала пальцы, и осколок рассыпался пылью. – Но теперь мне есть что терять.

Борис, вылизывая лапу, пробормотал: – Мур… А я всегда знал, что учителя – самые опасные люди.

Поезд рванул вперёд, оставляя за собой станцию, которая теперь была лишь чёрной точкой в зеркале заднего вида. А в углу вагона догорала фотография Марьи – уже не царицы, не воина, а просто женщины, закрывающей лицо руками.

Побег на крыше

Поезд-призрак нырял в туманные тоннели, выныривая над пропастями, где вместо рельс вились реки расплавленного серебра. Команда прыгала по крышам вагонов, которые скрипели, как кости древнего дракона. Игорь, неся котёл с зельем, орал: – Не тормозите! Если упадёте, ваши души будут бежать за нами в виде фонариков!

– Спасибо, очень успокоил! – Василиса, подхватив подол платья, перепрыгнула через разрыв между вагонами. Внизу мелькнули тени с крыльями и плакатами «Смерть – не выход!».

Игорь споткнулся о вентиль, и зелье выплеснулось через край котла. Розовый дым, густой как маршмеллоу, заполнил ближайший вагон. Из окон вырвались Стражники, но вместо атаки они задрали глиняные головы и запели хриплым хором: – Мы глиняные, нас не сломить… Нас слепили, чтоб любить!

– Худший хор в истории! – Андрей, едва удерживая равновесие, закрыл уши. – У них голоса как скрежет ножей по тарелкам!

Борис, бегущий по коньку крыши, фыркнул: – Мур-рр… Зато ритм! Могли бы и лапой топнуть!

Он прыгнул на спину поющего Стража, и тот, качнувшись, грохнулся на крышу, выбив ритм «бум-бум-цзынь».

– Эй, это мой эксперимент! – Игорь, спрыгнув на вагон, махал руками, разгоняя дым. – Это же зелье радости! Они должны были танцевать канкан!

– Ты перепутал рецепт с детским утренником! – Василиса метнула в хор ледяную руну. Один из Стражей, покрываясь инеем, запел фальцетом: «Лю-ю-бовь… ле-е-денит…»

Марья Ивановна, цепляясь за антенну, кричала из последних сил: – В учебнике 1987 года сказано: глина теряет прочность при резонансе! Андрей, сыграй их ноту!

Андрей, стоя на одной ноге, ударил по струнам. Гитара взвыла, и звуковая волна сбила с ног трёх Стражей. Их головы, раскалываясь, запели какофонию: – Мы… не… допели…

– Спасибо за культурный шок! – Борис, катаясь по крыше от смеха, ловил вылетающие из Стражей глиняные шарики. – Мяу! Это как пиньята с сюрпризом!

Поезд влетел в тоннель, где стены были усеяны глазами. Игорь, спотыкаясь о люк, вылил остатки зелья на рельсы. Те превратились в горку конфет, которые Стражники тут же начали жадно хватать, напевая: – Сла-а-дкое… раз-ру-шает…

– Гениально! – Василиса, хватая Андрея за руку, прыгнула на следующий вагон. – Теперь они диабетики!

Марья, перебираясь через трубы, вдруг замерла: – Впереди – обрыв! Рельсы кончаются! – Значит, летим! – Игорь рванул вперёд, крича: – Поезд-самолёт, активируй!

Стражники, облепившие локомотив, затянули финальный куплет: – Мы… ис-че-заем… но… вер-нёмся… – В аду вам место в церковном хоре! – Андрей, разбежавшись, прыгнул в пустоту за последним вагоном.

Поезд взмыл вверх, оставляя глиняных певцов падать в бездну. Борис, свесившись с крыши, видел, как их руки тянутся к нотным листам ветра.

– Мур… А ведь мелодия была живодёрская, – пробормотал он, прячась от вихря.

А поезд, превратившись в серебристую птицу, нырнул в облако, на котором сияло: «Следующая остановка: Страна, где забывают слова».

Ключ и облако

Андрей сжал обсидиановый ключ так, что на ладони остался отпечаток в форме вопросительного знака. Дверь из тумана пульсировала, как живая, и когда он вставил ключ, облако вздрогнуло, словно от щекотки. С гулким «хлюп» туман сложился в арку, украшенную тенями-витражами. За ней открылся город: чёрные кузницы, похожие на спящих скорпионов, из труб которых валил не дым, а… тишина. Она оседала на землю инеем, поглощая даже звук шагов.

– Там… тишина, – Василиса прикрыла рот рукой, будто боялась, что слова упадут и разобьются. – Не та, что между словами. Та, что выжирает душу.

– Мур-рр… – Борис прижался к её ногам, шерсть дыбом. – А если они не любят котов? Я же громкий. Мяукаю, мурлыкаю, чавкаю…

– Тогда тебя съедят первым, – Игорь, достав из кармана беруши в форме пчёл, сунул их в уши. – Но не переживай. Если что, я изобрету зелье «Анти-тихоня». С ароматом валерьянки и сарказма.

Марья Ивановна, трогая пальцем границу арки, вдруг отдернула руку: на кончиках пальцев выступили капли крови-чернил. – Это не город. Это книга. Книга, где стёрты все главы, кроме пролога. – Значит, мы – новые буквы? – Андрей шагнул вперёд, и его ботинок оставил отпечаток, который тут же исчез, как стираемая опечатка.

Из города донёсся звон молота. Не по металлу – по пустоте. Звук ударил в рёбра, выбивая воздух из лёгких.

– Ой, это мой любимый звук! – Игорь притопнул, имитируя ритм. – Так мой дед ковал гвозди для гроба своей тёщи!

Василиса толкнула его в спину: – Иди первым. Если исчезнешь, мы хотя бы поймём, куда не стоит наступать.

Они двинулись по улице, вымощенной плитами с выбитыми датами. Каждая дата мерцала и гасла, как сгоревшая спичка. Борис, ступив на плиту «1965», вдруг замер: – Мяу… Здесь пахнет… мной. Но я ещё котёнком! Как?

– Они куют время, – Марья шла, не поднимая глаз, будто боялась увидеть собственное отражение в витринах. – Переплавляют его в тишину. Видишь?

Она указала на кузницу, где горнило пожирало пламя цвета забытых снов. Кузнец в плаще из пепла бил молотом по наковальне – но вместо железа под ударами множилась пустота. С каждым ударом в воздухе появлялись трещины, втягивающие звук.

– Эй, бородач! – Игорь бросил в горнило апельсин. Тот исчез с тихим «хлопком», как лопнувший мыльный пузырь. – Что куёшь? Беззвучные гвозди для крышки вселенной?

Кузнец повернулся. Под капюшоном не было лица – только отражение тех, кто на него смотрел. Василиса ахнула, увидев себя в маске без рта.

– Он… он показывает, кем мы станем, – прошептала она. – Если останемся.

– Мур-рр… Я не хочу быть лысым! – Борис, увидев в капюшоне кота-скелета, прыгнул на плечо Андрея. – Валя отсюда! Пока мои усы не отвалились!

Андрей тронул струну гитары. Звук, словно нож, разрезал тишину. Кузнец вздрогнул, и его молот ударил мимо. В трещине мелькнул луч света – и в нём, как в окне, промчался их поезд-призрак, полный смеха.

– Вернитесь! – голос кузнеца прозвучал как скрип пера по бумаге. – Здесь вы станете чище. Без слов. Без боли.

– Без бананов? – Игорь достал из кармана фрукт и очистил его. – Нет уж. Молчание – это скучно. А я…

Он швырнул банан в горнило. Огонь на миг стал жёлтым, и кузнец закричал – вернее, его крик вырвался тысячью пепельных бабочек.

– Бежим! – Василиса потянула всех к арке, которая начала закрываться. – Пока он не выковал нашу немоту!