Опубликовано Архив миров №36: Ржавый воздух В глубине подвала

Пролог

Воздух на вокзале всегда был особенным. Не таким, как в городе, где пахло выхлопными газами, горячим асфальтом и прокисшим пивом из ларьков. Здесь пахло дальними краями, угольной пылью, мазутом и ещё чем-то неуловимым, от чего щемило сердце даже у тех, кому некуда было ехать. Для обычного человека этот запах был просто грязью, для бездомного – свободой.

Для Коли, которого никто никогда не звал Николаем, этот запах был первым, что он запомнил в жизни. Нет, не так. Первым он запомнил холод. Тот самый, который пробирает до костей, когда ты свёрток, брошенный на крыльце роддома в ноябре. Потом уже были руки, тёплые, но чужие, казённое бельё, каша с комками, белые халаты. А запах вокзала пришёл позже, когда он сбежал из первого в своей жизни приюта.

Или не первого? Он уже путался в этих домах, похожих один на другой: жёлтые стены, пахнущие хлоркой, железные кровати, воспитательницы с усталыми глазами, которые говорили «деточка», но вкладывали в это слово не больше смысла, чем в номерок на тумбочке. Коля был просто единицей хранения. Единицей, которую однажды заберут.

Забрал дед.

Глава 1. Шанхай

Дед появился, когда Коле пошёл шестой год. Высокий, сутулый, с лицом, похожим на старую, мятую подушку, и руками, которые пахли махоркой и ещё чем-то кислым. Он долго разговаривал с директрисой в кабинете, и Коля, прижавшись ухом к двери, слышал обрывки: «пропил… невестка сгинула… единственный родственник… заберу, куда денусь…». Директриса вздыхала, шуршала бумагами, но спорить не стала. Времена были такие, что любой угол лучше казённого дома, даже если угол этот воняет кислыми щами и перегаром.

Дом деда стоял на окраине города, в районе, который все называли «Шанхай». Почему Шанхай – Коля узнал много позже от пьяного слесаря из соседнего дома: потому что там живут как в Китае, кучно, грязно, и каждый сам за себя. Дома в Шанхае лепились друг к другу, как пьяные мужики у ларька, заборы были сколочены из чего попало – от старых дверей до ржавых листов железа. Земля здесь никогда не просыхала: даже в июльскую жару между домами стояли лужи, в которых плавали дохлые крысы и окурки.

Дедова халупа состояла из одной комнаты с печкой и кухоньки, где пахло мышами и квашеной капустой. Спал Коля на сундуке, покрытом рваным одеялом. Дед пил не каждый день, но когда пил – становился страшным. Не бил, нет. Он просто садился напротив и смотрел мутными глазами, шевеля губами, будто разговаривал с кем-то невидимым. Иногда плакал. Иногда начинал рассказывать про свою жизнь, путая имена и годы.

– Я, Колька, на войне был, – сипел он, глядя в угол. – Танкистом. Горели мы три раза. А она… она не дождалась. Дура баба, что с неё взять. А сын твой отец… ох, и сволочь же вырос. Ты в него, Колька. Вся порода ваша такая – никчёмная.

Коля слушал и молчал. Он быстро понял: если молчать и не отсвечивать, дед быстрее засыпает. А если заснёт, можно выскользнуть на улицу, к пацанам.

Пацаны в Шанхае были разные. Были такие же, как он, домашние, но запущенные. Были беспризорники, которые ночевали в заброшенном детском саду. Были постарше, лет по двенадцать, которые уже курили и матерились так, что уши вяли. Коля прибился к самым безобидным – тем, кто собирал пустые бутылки и сдавал их в приёмный пункт. За день можно было насобирать на булку хлеба или стакан семечек.

Там, среди мусорных баков и пустырей, Коля получил первый настоящий урок жизни. От мальчишки по кличке Чума.

Чума был старше на два года, тощий, с выцветшими ресницами и гнилыми передними зубами. Он знал всё: где можно переночевать, чтобы не замели, у какого ларька продавщица добрая и может дать просрочки, как увернуться от ментов, если заметают. Чума взял Колю под крыло не от доброты душевной, а из расчёта: вдвоём бутылок соберёшь больше, и на пустыре вдвоём не так страшно.

– Ты, главное, не жди, пока дадут, – учил Чума, ковыряя в носу. – Ты сам бери. Жизнь она, знаешь, как тот базар: кто первый встал, того и тапки. Упустишь момент – останешься с носом. Понял?

Коля кивал, хотя не до конца понимал. Он только начинал постигать эту науку: науку брать, а не ждать.

Осенью того года Коля пошёл в школу. Вернее, дед заявился в первый класс и сказал: «Учите, раз надо. Мне без надобности, но закон такой». Учительница, пожилая женщина с пучком седых волос и добрыми глазами, пожалела Колю сразу. Он пришёл в штопаных штанах, в куртке, из которой вырос на две головы, и в ботинках на три размера больше, с газетой вместо стельки.

– Ты, Коля, садись за первую парту, – сказала она. – Будешь моей правой рукой.

Коля сел. Пахло от него неважно, и сосед по парте, чистенький мальчик Вова, сразу отодвинулся. На перемене Вова подошёл к нему с компанией.

– Ты чё, бомж? – спросил Вова, кривя губы. – От тебя воняет. У тебя дома вода есть?

– Есть, – тихо ответил Коля.

– А чё тогда не моешься? Дед не велит? А, знаю я твоего деда, он алкаш. Мой батя говорит, что все алкаши должны в тюрьме сидеть.

Коля промолчал. Он уже знал, что если молчать, иногда отстают. Но Вова не отставал. Он толкнул Колю в плечо, и Коля ударился спиной о стену. Больно, но терпимо.

– Ты чё молчишь? Немой, что ли? Эй, гляньте, у него зуб шатается! – засмеялся Вова и ткнул пальцем в рот.

Коля не выдержал. Он укусил Вову за палец. Не сильно, но до крови. Вова заорал, прибежала учительница, и Колю поставили в угол до конца уроков. А после уроков у входа его ждали трое старшеклассников, которых Вова позвал на подмогу.

Били недолго, но больно. Сбили с ног, пинали по бокам, по лицу. Коля закрывал голову руками и терпел. Один удар пришёлся по зубу – тому самому, шатающемуся. Зуб вылетел вместе с кровью. Коля сплюнул его в грязь и посмотрел на обидчиков. Старшеклассники уже уходили, довольно переговариваясь. Вова стоял в стороне и улыбался.

В тот день Коля не пошёл домой. Он побрёл на вокзал. Там пахло свободой.

Вокзал жил своей жизнью, круглосуточной и суетливой. Приезжали поезда, выплёскивали толпы людей с чемоданами, авоськами, клетчатыми сумками. Люди спешили, толкались, кричали, искали друг друга. Коля затерялся в этой толпе, сел на скамейку в зале ожидания и просидел до вечера. Никто не обратил на него внимания. Маленький грязный мальчик в большой куртке – обычное дело на вокзале.

Когда стемнело, он пробрался в тупик, где стояли старые, списанные вагоны. Залез в один, нашёл купе с выбитыми стёклами, свернулся калачиком на жёсткой полке и заснул под стук проходящих поездов.

Проснулся оттого, что кто-то тряс его за плечо.

– Эй, малой, ты чей?

Перед ним стояли трое. Пацаны лет четырнадцати-пятнадцати, одетые кто в чёрные кожаные куртки, кто в спортивные штаны. Глаза настороженные, цепкие. Старший, с фингалом под глазом и лохматой чёлкой, смотрел без злобы, скорее с любопытством.

– Ничей, – ответил Коля, стараясь, чтобы голос не дрожал.

– Ничей? – усмехнулся лохматый. – Так не бывает. Каждый чей-то. Ты с дома?

– С детдома, – соврал Коля. Почему-то ему показалось, что так правильнее.

– Беглый? – оживился другой пацан, с нашивкой «Динамо» на плече.

– Ага.

Пацаны переглянулись. Лохматый присел на корточки, оказавшись с Колей лицом к лицу.

– Жрать хочешь?

– Хочу.

– Пойдём. Научим тебя, как на вокзале жить. Только уговор: слушаться старших. Мы тут бригада. Наше дело – ларечники. Берём по мелочи, на халяву не рассчитываем. Если мусора заметут – молчи, не сдавай своих. Понял?

Коля кивнул. Ему было всё равно, чем заниматься. Лишь бы не к деду, не в школу, не под ноги Вове.

Так началась его уличная жизнь.

Бригада, в которую он попал, промышляла на привокзальном рынке. Работа была простая: двое отвлекают продавца, один шарит под прилавком, тащит, что плохо лежит. Коле дали роль «стоять на шухере». Он должен был смотреть по сторонам и, если видел милиционера или подозрительного типа в штатском, подавать знак – чесать затылок.

За это ему перепадала еда: пирожки, бутерброды, иногда шоколадки. Ночевал он там же, в вагонах, или в подвалах, куда старшие пацаны знали лазейки. Постепенно он учился не только смотреть, но и слушать. Слушать, о чём говорят взрослые, как договариваются, как избегают опасности. Он впитывал всё, как губка.

Однажды на рынке случилась облава. Менты пришли внезапно, и Коля не успел чесануть затылок. Его схватили вместе с лохматым и ещё двумя. В отделении продержали ночь, били несильно, для острастки, а утром спросили фамилию. Коля назвал дедову. Менты нашли адрес, позвонили. Дед приехать отказался: «Забирайте, хоть в тюрьму, мне этот дармоед не нужен». Тогда Колю отправили обратно в детдом.

Тот детдом был хуже первого. Жестокий, с драками за еду, с воспитателями, которые закрывали глаза на всё, лишь бы потише. Коля пробыл там два месяца и сбежал. Опять на вокзал.

Но старых знакомых уже не было. Лохматого посадили в колонию, остальные разбежались. Коля начал сам. Ночевал в теплотрассе, питался объедками, воровал по мелочи. К десяти годам он стал настоящим маленьким волком: тощим, злым, но при этом умеющим улыбаться и говорить так, что взрослые верили.

Его научили попрошайничать. Оказалось, если просить жалобно и смотреть честными глазами, сердобольные тётки дают не только мелочь, но и бутерброды, и даже деньги на «билет домой». Коля никогда не покупал билет. Он покупал еду и сигареты, которыми потом торговал с пацанами постарше.

Так он выживал до двенадцати лет. Пока не встретил дядю Гошу.

Глава 2. Дядя Гоша и другие учителя

Дядя Гоша торговал на развале металлоломом, старыми радиодеталями, поцарапанными кастрюлями и прочим хламом, который нормальные люди выбрасывали. Но для тех, кто понимал, это было сокровище. Дядя Гоша умел починить всё: от утюга до телевизора. У него были золотые руки и золотой зуб, который сверкал, когда он улыбался. А улыбался он часто, особенно когда видел Колю.

Коля подошёл к его лотку в поисках, чем бы поживиться. Дядя Гоша сидел на складном стульчике, курил папиросу и читал газету «Советский спорт». Краем глаза он заметил, как мальчишка вертится возле груды железяк, и окликнул:

– Э, мальчик! Ты что ищешь? Что потерял?

– Ничего, – буркнул Коля, собираясь уходить.

– Ай, не ври, – цыганский говор дяди Гоши делал его речь певучей и ласковой. – Ты хочешь что-то взять. Я вижу. Ты думаешь: «Старый цыган не заметит». А старый цыган всё замечает. Иди сюда, не бойся.

Коля нерешительно подошёл. Дядя Гоша оглядел его с ног до головы: грязная куртка, рваные кеды, синяк под глазом, голодный блеск.

– Ты беспризорный? – спросил он без осуждения, просто констатируя факт.

– Ага.

– Родители есть?

– Нет.

– Плохо. У меня тоже нет родителей. У меня есть голова и руки. Хочешь, научу руки работать? Воровать любой дурак может, а ты попробуй починить. Починишь – уважать будут. И кушать будет что.

Коля недоверчиво посмотрел на него. За свою жизнь он слышал много обещаний, и почти все оказывались пустыми. Но что-то в дяде Гоше было другое. Может быть, его неторопливая уверенность, или то, как он бережно перебирал детали, будто это не ржавый металл, а драгоценности.

– Научу? – переспросил Коля.

– Научу. Ты только слушай и смотри. И не бойся испачкать руки. Руки – они для того, чтоб работать. А голова – чтоб думать, как не попасться, когда работаешь. Садись.

Коля сел на ящик рядом. Дядя Гоша протянул ему старый паяльник, включённый в розетку через тройник.

– Держи. Видишь проводок? Надо припаять вот сюда. Только аккуратно, не жги. Паять – это как любить: спешить нельзя.

Так началось ученичество. Целыми днями Коля просиживал у лотка дяди Гоши, помогая перебирать детали, учился лудить, паять, разбираться в маркировке транзисторов. Дядя Гоша оказался кладезем знаний. Он рассказывал не только о пайке, но и о людях.

– Ты смотри на человека, – говорил он, кивая в сторону прохожих. – Видишь, тот дядька идёт, в плаще? Он инженер, на заводе работает. Видишь, как руки держит? В карманах. Он думает, что важный. А жена ему изменяет, я знаю. У неё глаза бегают, когда она мимо проходит. Люди – они как провода: у каждого своё напряжение. Если ты поймёшь, какое у человека напряжение, ты с ним всё что хочешь сделаешь.

Коля слушал и запоминал. Дядя Гоша не гнал его, кормил обедом – обычно это была мамалыга или тушёная картошка с мясом, которую приносила жена дяди Гоши, тучная молчаливая женщина. Коле казалось, что он почти дома.

Но домом это не было. Ночью он всё равно уходил в подвал или в вагон, потому что дядя Гоша жил в комнате в коммуналке, и места там не было. Да и не звали.

Однажды к лотку подошёл человек, от которого у Коли похолодело внутри. Высокий, с длинными сальными волосами и пустыми глазами. Пахло от него перегаром и немытым телом. Человек этот был знаком Коле – он видел его в Шанхае, возле дедова дома. Звали его Толик, и он был собутыльником деда.

– А, пацан, – Толик ухмыльнулся, показав чёрные зубы. – А я смотрю – ты ли? Твой дед тебя ищет. Говорит, внук сбежал, милицию вызывать будет.

Коля вжал голову в плечи. Дядя Гоша зыркнул на Толика.

– Слушай, человек, иди своей дорогой. Пацан при мне работает, он мне нужен. А дед пусть ищет в другом месте.

– Да ты чё, цыган, учить меня будешь? – Толик шагнул вперёд, но дядя Гоша не шелохнулся. Он только посмотрел на Толика долгим, тяжёлым взглядом.

– Иди, я сказал. Не позорься.

Что-то в голосе дяди Гоши заставило Толика отступить. Он сплюнул под ноги и ушёл, бормоча проклятия. Коля выдохнул.

– Спасибо, дядя Гоша.

– Не за что, – буркнул тот. – Только знай: от таких, как он, не убежишь. Они найдут. Если дед захочет, он тебя заберёт. Ты готов к этому?

– Не хочу к нему, – прошептал Коля.

– А придётся. Ты мал ещё, без документов. Если милиция поймает – отправят в интернат. А из интерната ты опять сбежишь? И так до бесконечности. Тебе надо расти и становиться сильным. Сильным не кулаками, а головой. Чтобы никто не мог тебя заставить делать то, что ты не хочешь.

Коля запомнил эти слова. Они стали для него путеводными.

Прошло ещё несколько месяцев. Коля действительно повзрослел, научился не только паять, но и торговаться, разбираться в людях. Он уже не был тем запуганным мальчишкой. Он научился драться – нечестно, но эффективно: бить первым, бить в уязвимые места, убегать, если силы неравны. Он научился врать так, что сам верил в свою ложь. И он научился слушать.

Слушать он любил больше всего. В подвалах, где собирались бомжи и уголовники, он сидел тихо, как мышь, и впитывал разговоры. Говорили о жизни, о тюрьме, о войне, о бабах, о деньгах. Кто-то хвастался, кто-то плакался, кто-то учил уму-разуму молодых. Коля узнал, что такое «понятия», кто такие «козлы» и «авторитеты», как делят зоны и как выживать на нарах. Эта наука была страшной, но полезной.

Однажды в подвал спустился незнакомый мужик. Чисто выбритый, в хорошем пальто, не похожий на обычных обитателей. Он долго оглядывался, потом подсел к Коле.

– Ты, парень, который у Гоши на развале сидит?

– Я.

– Слышал про тебя. Умный, говорят. Языки знаешь?

– Какие языки? – не понял Коля.

– Ну, блатной жаргон, к примеру. С ментами говорить умеешь?

– Умею.

– А с интеллигентами? С профессорами?

Коля задумался. С интеллигентами он не общался, но видел их в электричках, слышал, как они говорят. Можно подстроиться.

– Научусь, – сказал он твёрдо.

Мужик усмехнулся.

– Научишься. Ладно, парень, запомни: если будет труба, приходи на Петровку, 38. Спросишь дядю Витю. Только никому ни слова.

И ушёл. Коля долго сидел, переваривая. Петровка, 38 – это же легендарное здание МУРа. Что такому человеку делать в подвале? И зачем он ему?

Ответ пришёл позже. Через много лет.

А пока Коля продолжал жить своей жизнью. Воровал, паял, учился. Иногда ночевал у дяди Гоши в мастерской – тот разрешал, когда жены не было. Иногда у художника Бориса.

С Борисом они познакомились случайно. Коля забрёл в развалины общежития на набережной, ища, где переночевать. Там, среди мусора и битого кирпича, сидел человек с длинной седой бородой и рисовал углём на куске картона. Рисовал он реку, мост и закат. Получалось красиво, хотя Коля в живописи не понимал.

– Ты кто? – спросил человек, не оборачиваясь.

– Я Коля. Ночевать ищу.

– Ночуй. Места много. Только не шуми.

Так Коля познакомился с Борисом. Борис оказался художником, когда-то известным, а теперь спившимся и забытым. Он жил в этих развалинах, потому что больше негде было. Иногда ему приносили водку в обмен на картины, иногда он ходил на рынок и рисовал портреты за еду. Коле он нравился.

– Смотри, Коля, – говорил Борис, показывая на лужу, в которой отражалось небо. – Это же целый мир. Вода грязная, а небо чистое. Всё вместе – жизнь. Учись видеть красивое в грязном. Тогда никто не сможет тебя сломать.

Коля не совсем понимал, о чём он, но слушал. У Бориса был удивительный дар: он видел поэзию в самых обычных вещах. И этот дар он передавал Коле, сам того не ведая.

Так, кусочек за кусочком, Коля собирал себя. От дяди Гоши – мастерство рук. От Чумы и уличных пацанов – умение выживать. От блатных – понятия. От Бориса – взгляд на мир. Он становился сложным, многогранным человеком. И сам этого ещё не осознавал.

Всё изменилось в шестнадцать лет.

Глава 3. Чёрная вода

Осень в тот год выдалась сырая и холодная. Дожди лили не переставая, превратив улицы в месиво из грязи и прелых листьев. Коля к тому времени уже не жил у дяди Гоши – тот сам еле сводил концы с концами, да и жена его, насмотревшись на беспризорника, заявила: «Или он, или я». Дядя Гоша выбрал жену, хоть и нехотя. Коля не обиделся. Он давно привык, что ничего не длится вечно.

Он скитался по ночлежкам, которых знал в городе великое множество. Заброшенные дома, чердаки, подвалы с торчащими трубами теплотрассы. Самым надёжным местом был подвал в доме на окраине, где собирались такие же беспризорники и спившиеся мужики. Там всегда можно было погреться у самодельной печки-буржуйки и послушать байки бывалых.

В тот вечер Коля особенно замёрз. Дождь промочил его старую куртку насквозь, ботинки хлюпали, и даже внутри подвала, где воздух был спёртым и влажным, он никак не мог согреться. Кашель, который мучил его уже вторую неделю, раздирал горло, как наждаком.

– Эй, малой, – окликнул его пожилой бомж по кличке Дед (настоящего имени никто не помнил). – Чего кашляешь-то? Простыл?

– Ага, – прохрипел Коля, вытирая губы. На ладони осталась противная слизь с кровяными прожилками. Он не придал этому значения – мало ли, горло сорвал.

– Ты бы в больницу сходил, – посоветовал Дед. – А то чахотка, она не шутит. Вон, Васька Сопля в прошлом году так же кашлял, а теперь на кладбище.

– Денег нет на больницу, – буркнул Коля. – Да и не пойду я. Там менты, паспорт спросят.

– Ну, как знаешь.

Коля задремал, свернувшись калачиком у печки. Ему снилось что-то тревожное: будто он тонет в чёрной воде, захлёбывается, а берег далеко-далеко. Он проснулся от того, что не мог дышать. Грудь сдавило, кашель душил, и во рту был приторный металлический вкус. Он сел, сплюнул в темноту и вдруг понял, что плюёт кровью. Много крови.

– Дед, – позвал он хрипло. – Дед, глянь…

Дед подошёл, посветил зажигалкой. Увидел лужу крови на полу, лицо Коли, белое, как мел.

– Твою мать, пацан, да у тебя кровь горлом! – всполошился он. – Эй, мужики, вставайте! Скорую надо, помрёт же!

Кто-то побежал к автомату, кто-то пытался остановить кровь тряпками. Коля чувствовал, как силы уходят с каждой секундой. Мысли путались. Он подумал: «Неужели это конец? Так глупо, в грязном подвале, как дохлая собака?». Сознание угасало.

Очнулся он в больнице. Белый потолок, белые стены, резкий запах хлорки. Рука привязана к капельнице, в носу трубка. Рядом сидела медсестра в марлевой повязке, листала карточку.

– Очнулся? – спросила она равнодушно. – Лежи, не дёргайся. Сейчас врач придёт.

Врач пришёл через час. Молодой ещё, с усталыми глазами и взлохмаченными волосами. Он долго смотрел в карточку, потом перевёл взгляд на Колю.

– Как тебя зовут? – спросил он тихо.

– Коля.

– Фамилия?

– А зачем?

Врач вздохнул, присел на край койки.

– Слушай, парень. Ты в очень тяжёлом состоянии. У тебя в лёгких… как бы это объяснить… у тебя там нехорошая штука. Опухоль. Рак, понимаешь? Мы сделали снимки, взяли анализы. Это серьёзно.

Коля смотрел на врача, не моргая. Слово «рак» прозвучало как приговор, но он не сразу осознал его значение. Для него рак был чем-то далёким, как война в Африке или полёт на Луну.

– Это что, смертельно? – спросил он наконец.

– Если не лечить – да. Если лечить… шансы есть. Но лечение долгое, тяжёлое и дорогое. Тебе сколько лет?

– Шестнадцать скоро.

– Родители есть?

– Нет.

Врач помолчал. Было видно, что он колеблется, не зная, что сказать. В палате повисла тишина, нарушаемая только писком какого-то аппарата.

– Мы будем делать всё возможное, – произнёс он наконец казённую фразу. – Но без поддержки родных и без денег… сам понимаешь. Лекарства нужны импортные, процедуры. Ты подумай, может, есть у тебя кто? Дальние родственники, знакомые?

Коля закрыл глаза. Перед ним пронеслись лица: дед пьяный, дядя Гоша, Чума, художник Борис, обитатели подвалов. Кто из них поможет? Кому он нужен?

– Нет никого, – сказал он глухо.

Врач ушёл. Начались больничные будни. Уколы, капельницы, процедуры, от которых мутило и ломило кости. Коля быстро понял, что лечат его в долг, из жалости, и что долго это не продлится. Заведующая отделением, грузная женщина с голосом, как у физрука, уже намекала, что пора бы определиться: или платите, или выписывайтесь.

На десятый день Коля сбежал из больницы. Ночью, когда сестра ушла на перекур, он отключил капельницу, нашёл свою одежду в шкафу и вылез в окно первого этажа. Ноги подкашивались, в голове шумело, но он шёл. Шёл к своим, в подвал, к теплотрассе, к привычной жизни. Там, думал он, как-нибудь перебьётся. Авось само пройдёт.

Не прошло. Через неделю он уже не мог встать. Кашель душил, слабость была такой, что ложка из рук падала. Дед и другие обитатели подвала пытались помогать: кто сухарь принесёт, кто бульонный кубик в кипятке разведёт. Но все понимали: это агония.

– Надо в больницу возвращаться, – уговаривал Дед. – Там хоть шанс есть.

– Нет денег, – хрипел Коля.

– А ты попроси. Может, скинемся? Мы люди бедные, но по чуть-чуть…

Коля только головой мотал. Он знал цену таким подачкам. Даже если соберут тысячу, это капля в море. А умирать в больнице под капельницей или здесь, на вонючем матрасе – какая разница?

Но судьба распорядилась иначе.

Однажды вечером в подвал спустились двое. Не местные, сразу видно. Оба в хороших пальто, чистые, гладкие. Один молодой, с короткой стрижкой и цепкими глазами, другой постарше, с сединой на висках и тяжёлой челюстью. Огляделись, поморщились от запаха и направились прямо к Коле.

– Ты Коля? – спросил старший.

– Ну.

– Поговорить надо. Выйдем?

Коля усмехнулся. Выйти он не мог – еле сидел, прислонившись к стене.

– Говорите здесь. Я не кавалер, чтоб на свидания ходить.

Старший кивнул молодому, тот отошёл к двери – сторожить. А старший присел на корточки рядом с Колей, достал пачку «Кэмела», протянул. Коля покачал головой – курить не мог, кашель душил.

– Меня зовут Виктор Петрович, – представился старший. – Я от дяди Вити с Петровки. Помнишь такого?

Коля напряг память. Петровка, 38, дядя Витя… Точно! Тот мужик, что приходил в подвал несколько лет назад, обещал помочь, если что. Неужели правда?