Скелет в чужой шкуре. Мир П. Л. М. С.

Глава 4. Первая кровь

Кружка разбивается о голову бугая с глухим, мокрым звуком.

Я не знал, что глина о череп звучит именно так — не как в кино, не «хруст», а «бдыщь». Что-то тяжелое, органическое, неправильное.

Бугай не падает. Он шатается. Из рассечённой брови течёт кровь — яркая, красная, слишком живая для этого грязного места. Он моргает. Смотрит на меня. В его глазах нет боли. Только удивление. И злость. Огромная, глухая злость.

— Ты… — говорит он. И больше ничего. Потому что рот открывается, а слов нет. Есть только рык.

Дальше — всё как в тумане.

Не потому что я не помню. Я всё помню. Каждую секунду. Каждое движение. Просто это было так быстро и так медленно одновременно, что я до сих пор не знаю, как это описать.

Рука бугая летит к мечу. Моя рука — быстрее. Потому что тело Аргоса помнит войну. Оно знает, что делать, даже когда мозг кричит: «Стой! Мы не убийцы!»

Я хватаю со стола нож. Чей-то, грязный, с зазубринами на лезвии. Вонзаю в плечо бугаю. Не в шею. Не в сердце. Я не хочу убивать. Я хочу остановить.

Он даже не кричит. Он выдыхает — и бьёт меня. Кулаком. В лицо.

Мир взрывается белым светом. Я падаю на пол. Ломит скулу — чужую, но больно по-настоящему. Во рту металлический привкус. Я не помню, когда в последний раз пробовал кровь в реале. Лет в двенадцать, когда дрался во дворе с Витькой Соловьевым из-за мяча.

«Сейчас не двор, — думаю я. — Сейчас меня убьют».

Ярий кричит. Я слышу его сквозь звон в ушах: «Господин! Господин, сзади!»

Я перекатываюсь. Меч бугая врезается в пол в сантиметре от моего уха. Каменная крошка летит в лицо. Остро. Больно.

Второй из троицы уже рядом. Тот, с арбалетом. Он не стреляет — близко. Он бьёт прикладом. Я подставляю руку — и слышу треск. Не кости. Слава богу, не кости. Просто сустав хрустнул.

«Теперь я не смогу нормально держать меч, — панически отмечает аналитик. — Твою мать, не сейчас!»

Я вскакиваю. Ноги держат. Спина горит. Левой рукой хватаю со стола тарелку — единственное, что под рукой. Швыряю в арбалетчика. Тарелка разбивается о его плечо. Бесполезно. Но он отшатывается — на секунду. Мне нужно только на секунду.

Бугай замахивается снова. Я уже не уклонюсь.

И здесь Ярый.

Маленький, грязный, перепуганный мальчик хватает со скамьи ногу от стола — отломанную, тяжёлую, с ржавым гвоздём на конце — и бьёт бугая по ногам.

Сзади. По коленям.

Мужик оседает. Не падает, но его подкашивает. Он поворачивается к Юрию — и теперь уже не я, а мальчик у него на прицеле.

«Нет. Только не это».

Я не думаю. Я не анализирую. Я не считаю варианты.

Я делаю то, что никогда себе не прощу.

Хватаю кинжал — тот, что на поясе, чужой, с темной рукоятью и выемкой для пальца. И вонзаю его в шею бугая.

Ровно туда, где сонная артерия. Я не знаю анатомии в совершенстве. Но тело Аргоса — знает. Оно знает, куда бить, чтобы кровь фонтанировала. Чтобы человек умер за пятнадцать секунд. Чтобы не мучился.

Кровь тёплая. Очень тёплая. И скользкая. Она заливает мою руку по локоть. Она на лице. На губах. Солёная.

Бугай хрипит. Смотрит на меня. Я вижу, как уходит жизнь из его глаз. Сначала злость. Потом удивление. Потом — пустота.

Он падает. Сначала на колени. Потом лицом вниз. В лужу собственной крови.

Я стою. Смотрю на него.

Внутри — тишина.

И знаешь, какая? Не та, к которой я привык. Не утренняя тишина с чашкой чая. Не тишина без снов.

Это тишина мертвого поля после боя. Она звенит.

— Господин! — Ярий дёргает меня за руку. — Господин, бежим! Двое остались!

Я поднимаю глаза.

Арбалетчик и третий, который всё это время стоял у входа — они смотрят. Не бегут на меня. Не стреляют. Они боятся.

Почему?

Я опускаю взгляд на себя. Руки в крови по локоть. Кинжал зажат в правой — та, что не болит так сильно. Я тяжело дышу. И наверное, на лице у меня такое выражение… Такое, которое они видели только у безумцев или у людей, которым нечего терять.

— Уходим, — говорю я. Голос чужой. Хриплый. Не мой.

Мы выскакиваем из таверны. За спиной — крики, топот, но никто не бежит за нами. Пока.

Мы бежим. Не знаю куда. Узкими улочками, мимо вонючих канав, мимо удивленных лиц. Ярий тянет меня за рукав — он знает дорогу. Я просто переставляю ноги.

Сердце колотится так, что кажется, выскочит из груди. Чужой груди. Хотя сейчас она уже не кажется чужой. Сейчас это моя грудь. Моя боль. Моя кровь на моих руках.

Мы забегаем в какой-то тупик. Лестница вниз. Подвал. Темнота. Ярий закрывает дверь и приваливается к ней спиной.

Темнота. Знакомая. Как каждую ночь.

Но теперь я боюсь этой темноты.

Потому что в ней — лицо того мужика. Как уходит жизнь.

Я приседаю. Прислоняюсь к холодной стене. Меня трясет. Не от холода. От того, что я сделал.

— Я не хотел, — говорю я. В пустоту. Ярию. Себе. — Я просто… он мог убить тебя. Ты ударил его по ногам, а он бы тебя… Я не мог.

Ярий молчит.

В темноте я не вижу его лица. Но слышу дыхание. Частое. Испуганное.

— Вы его убили, — голос мальчика тихий. Он не обвиняет. Он просто констатирует. Как я обычно.

— Да, — отвечаю я. — Убил.

«Ты убил человека» — шепчет внутренний голос. Не мой. Ленин. Она бы сейчас плакала. Она бы сказала: «Как ты мог?!» А потом обняла бы. Потому что Лена всегда обнимает, даже когда я неправ.

Но Лены нет. Есть только грязный подвал в чужом мире, мальчик, которого я должен защитить, и руки, которые пахнут железом.

Я смотрю на свои ладони. В темноте не видно крови. Но я чувствую её. Она въелась в поры.

— Ярий, — говорю я. — Ты боишься меня?

Долгое молчание.

— Нет, — наконец говорит он. — Я боялся того Аргоса. Он убивал спокойно. Ему нравилось. А вам… вам больно. Я слышу.

Ребёнок. Чуть раньше я бы назвал это «эмпатией». Сейчас я называю это «приговор».

Потому что если даже тринадцатилетний мальчик понимает, что мне больно — значит, я не умею прятать. Значит, маска слетела. Вся моя «удобность для всех», вся моя маскировка «тут и там» — она не работает, когда ты только что убил человека в грязной таверне.

Я закрываю глаза.

Никаких снов. Как обычно.

Но теперь в темноте внутри меня — не пустота. Там лицо. И кровь. И хрип.

«Лена, — шепчу я мысленно. — Лена, мне очень страшно. Я не хотел. Я просто хотел защитить мальчика. Как тебя. Как Пашку. Прости меня».

Прощения нет. И никогда не будет.

Я открываю глаза.

— У нас есть план? — спрашивает Юрий. Деловой. Взрослый. Слишком взрослый для своих лет.

— Есть, — говорю я. И голос уже твёрже. Потому что если я сейчас разревусь — он перестанет верить. А если он перестанет верить — мы оба умрём.

— Мы уходим из города. На юг. Купец обманул нас — значит, у него есть враги. Враги моего врага могут стать моими друзьями. Я найду, кто снимет проклятие. И найду способ вернуться домой.

— А если не найдёте? — голос Юрия дрожит.

— Найду.

Я вру. Я не знаю, найду ли. И никогда не был уверен меньше, чем сейчас.

Но мальчику нужна надежда.

А надежда — это когда кто-то старше тебя говорит «всё будет хорошо», даже если всё идёт к чертям.

— Отдыхаем час, — приказываю я. — Потом идём к южным воротам.

— А если их охраняют?

— Значит, найдем другой выход. Или сделаем свой.

Я прислоняюсь к стене.

Закрываю глаза.

Внутри — лицо. Кровь. Хрип.

«Я не буду спать, — думаю я. — Я не хочу видеть это во сне».

Но снов нет. Есть только темнота. И где-то на краю сознания — женский голос. Ленин.

«Ты изменился, — говорит она. — Ты стал жёстче. Но ты всё ещё мой».

Вот это — неправда. Я ничей. Я сам по себе.

Но голос всё равно греет. Как та кружка с отбитой ручкой.

— Господин, — шепчет Ярий. — Спите. Я посторожу.

— Ты же ребёнок, — отвечаю я. — Не ты, а я посторожу. А ты спи.

Он не спорит. Через минуту я слышу его ровное дыхание.

«Как Пашка», — думаю я. И внутри становится чуть теплее.

Я смотрю в темноту подвала. Слушаю, как дышит мальчик.

И жду рассвета.

ГЛАВА 5. ЮЖНЫЕ ВОРОТА

Мы выбираемся из подвала на рассвете.

Я не спал. Всю ночь сидел, слушал, как дышит Ярий, и смотрел на дверь. Никто не пришёл. Или нас не искали. Или искали, но не нашли. В любом случае — это удача. Незаслуженная. Просто удача.

Ярий просыпается сам. Без будильника. Без «ещё пять минут». Открывает глаза — и уже на ногах. Я замечаю это и снова вспоминаю Пашку. Сына приходилось вытаскивать из кровати за пятнадцать минут до школы. А здесь — ребенок, который научился не спать лишнего, потому что лишний сон может стоить жизни.

— Уходим, — говорю я. Голос севший. Горло дерет от вчерашнего крика? Или от того, что я не пил воду? Или от того, что внутри всё сжалось в комок?

Ярий кивает. Не спрашивает «куда». Просто идёт за мной.

Выходим из подвала. Улица пустая. Рассветное небо — грязно-серое, как вчерашняя похлёбка. Я понимаю, что эта цветовая гамма будет преследовать меня всё время, пока я здесь. Ни ярких красок. Ни чистого синего. Только оттенки серого, коричневого и иногда — ржавого.

— К южным воротам нельзя, — шепчет Ярий, когда мы выходим на широкую улицу. — Там вчерашние… они могут быть.

— Значит, не к южным.

Я останавливаюсь. Смотрю по сторонам. Анализирую.

Мы находимся в нижнем городе. Судя по тому, как сушат белье над головой (верёвки протянуты из окна в окно) и как воняет из открытых дверей — здесь живут бедные. Ремесленники, грузчики, проститутки. Те, у кого нет выбора.

Выбор есть всегда, — говорит мой внутренний голос. Голос того меня, который отказывался от повышений и говорил «я не должен». Но здесь, в этом мире, выбор — это когда ты можешь выбрать между умереть быстро или долго. Я выбираю третий вариант: выжить.

— Ярий, где в стене есть дыра? — спрашиваю я. — Где охрана берёт взятки?

Мальчик удивленно смотрит. Потом хмурится.

— Откуда вы знаете, что охрану можно купить?

— Потому что везде охрану можно купить. Вопрос цены.

Он думает. Молчит. Я вижу, как он перебирает в голове карту города — ту, что нарисовал себе за годы жизни здесь.

— Северные ворота. Там старый мост через ров. Стена немного просела — можно пролезть. Но стражник там… жадный.

— Сколько?

— Монету. Серебряную.

У меня есть серебро? Я лезу в карман. Нахожу три монеты. Две медные, одна серебряная. Мелкая, неприглядная, но вчера за нее дали две тарелки похлебки, хлеб и сало. Значит, это не мало.

— Идём.

Северные ворота оказались не просто дырой в стене. Это был целый нелегальный бизнес.

Кирпичная арка, заваленная хламом — ящики, бочки, рухлядь. Но между ними — проход. Человек в кожаной куртке, с веснушчатым лицом и скучающими глазами, сидит на перевернутой бочке и чистит ногти ножом.

— Эй, — говорит он, даже не поднимая головы. — Туда нельзя. Там обвал.

— А если мне нужно, — отвечаю я, — куда идти?

Теперь он поднимает глаза. Смотрит на меня. На Ярия. Возвращается к моему лицу.

— Аргос, — узнает он. — Ты ж вчера вроде…

— Живой. Как видишь.

— Живой, — повторяет он, и в голосе — уважение. Или насмешка. Не поймёшь. — Ну, живой платит. Пять серебряных.

У меня одна.

— У меня одна, — говорю я честно.

— Тогда не живой.

Он опять смотрит на ноги. Разговор закончен.

Я мог бы уйти. Попробовать другие ворота. Рискнуть лезть через стену в другом месте — сломать шею или быть замеченным лучниками. Мог бы ударить ножом, как вчера. Мог бы пригрозить — в конце концов, у меня репутация убийцы.

Но я вспоминаю вчерашнюю кровь. Как теплеют руки, когда вонзаешь нож в шею. Как человек смотрит перед тем, как умереть.

Не сегодня.

Я сажусь на корточки перед стражником. Так, чтобы быть с ним на одном уровне.

— Послушай, — говорю я тихо. — У меня больше нет денег. Но у меня есть услуга.

— Какая?

— Ты когда-нибудь задумывался, почему южный купец уехал так быстро? Почему бросил свой караван?

Стражник молчит. Но я вижу — мне удалось зацепить его.

— Он уехал, потому что знал — за ним идут. Северный маг не простил ему покушения. Купец заплатил мне, чтобы я убил мага. Я не смог. Теперь маг ищет купца. Но у купца есть враги и здесь, в городе.

Я импровизирую. Я ничего не знаю про врагов. Но логика подсказывает: если купец сбежал ночью, бросив наёмника — значит, он боялся. И не только мага.

— Если ты пропустишь меня, — продолжаю я, — я обещаю, что назову твоё имя купцу, когда он вернётся. Как человека, который помог его человеку. Он щедрый. Думаю, десять золотых — не проблема.

Стражник смотрит. Чешет щетину.

— А если ты врёшь?

— Тогда ты потерял одну серебряную монету. Смешно, правда?

Долгая пауза.

— Проходи, — говорит он, отодвигая бочку. — Но если я узна́ю, что ты надул…

— Не надул, — вру я. И улыбаюсь. Искренней улыбкой. Той, которую назвал бы Лена «хитрой».

Мы проходим. Ярий сжимает мою руку. Крепко. Сильнее, чем нужно.

— Вы солгали, — шепчет он, когда мы выходим за стену и оказываемся в поле.

— Да.

— У купца нет врагов здесь. Он просто трус.

— Я знаю.

— Тогда почему стражник поверил?

— Потому что люди верят в то, во что хотят верить. Он хотел поверить, что может получить десять золотых. Я дал ему эту надежду.

Ярий молчит. Шагает рядом. Поле вокруг — серое, с пожухлой травой. Вдали — лес. Я иду туда. В лес.

— Вы опасный человек, господин, — наконец говорит мальчик.

— Нет, — отвечаю я. — Я просто человек, который устал терять. И не хочет убивать больше, чем необходимо.

Лес приближается.

Я думаю о Лене.

«Ты бы гордилась мной? — спрашиваю я мысленно. — Я солгал, но не убил. Я выбрал слова вместо крови».

Лена не отвечает. Она далеко. В другом мире. Может быть, уже знает, что меня нет.

Или до сих пор ждёт.

Я бы хотел, чтобы она ждала. Но это жестоко.

Лучше пусть плачет и отпускает.

Конец пятой главы.

ГЛАВА 6. НОЧЬ БЕЗ КРЫШИ

Лес встретил нас тишиной.

Не той, городской, которая давит. А настоящей лесно́й — с шорохом листьев, с криком птицы где-то далеко, с треском ветки под ногой. Я не был в лесу… Давно. С Пашкой, года три назад, в выходные, когда Лена сказала: «Веди ребёнка на природу, вы оба как комнатные растения».

Мы тогда жарили сосиски на костре. Пашка нашел ветку, похожую на меч, и рубил крапиву. Я делал вид, что злюсь. На самом деле — улыбался внутри. Всё тем же внутренним, невидимым миру счастьем.

Здесь сосиски не жарят. Здесь спасаются.

Я иду первым, Ярий — за мной. Я стараюсь идти беззвучно — учился этому когда-то в туристическом клубе в универе. Тело Аргоса помнит лучше. Оно передвигается как кошка: мягко, с носка на пятку, без лишних звуков.

Через час леса я останавливаюсь.

— Отдых.

Мы садимся под корнями упавшего дерева. Ярий тяжело дышит. Я смотрю на него — синяки под глазами, пот на лбу. Ребенок устал. А я заставляю его идти, потому что боюсь погони.

— Прости, — говорю я.

Он удивленно смотрит.

— За что? Вы здесь не причём.

— Я при чём. Потому что выбрал не тот путь. Мог бы спрятаться в городе, подождать, пока всё утихнет. Но я повёл нас в лес, потому что мне страшно. Я боюсь людей. И из-за этого тебе тяжело.

Ярий смотрит. В его глазах — что-то новое. Уважение? Жалость? Не знаю.

— Вы боитесь, как я, — говорит он. — Все боятся. Только никто не признается.

— Я признаю́сь. Дуракам везет.

Мы сидим молча. Я достаю остатки хлеба из-за пазухи — того, вчерашнего. Делим поровну. Я даю больше. Он не замечает. Или делает вид.

— Дальше что? — спрашивает мальчик, жуя.

— Дальше — юг. Вдоль леса, не выходя на дорогу. Город на воде. Там есть человек, который может отменить проклятие.

— А если не поможет?

— Тогда придумаем что-то ещё.

«А если не придумаем — значит, я навсегда останусь здесь. И никогда больше не увижу Лену. Не обниму Пашку. Не проснусь утром в своей постели».

Я закрываю глаза на секунду. Внутри — боль. Не физическая. Такая, которая скручивает внутренности и не отпускает. Я вспоминаю лицо Лены. А оно расплывается. Господи. Я здесь всего второй день, а её лицо уже становится нечетким.

Нет. Только не это.

Я открываю глаза. Смотрю на свои руки. Запоминаю каждую линию, каждый шрам. Потом закрываю — и представляю Ленину ладонь. Мягкую, с короткими ногтями, без колец (она не носит, потому что теряет). Я держал эту ладонь тысячу раз. Я знаю ее теплее, чем свою.

«Не забывай, — приказываю я себе. — Ты имеешь право забыть всё, что было до неё. Но не её. Никогда».

Солнце клонится к закату.

— Нужно искать место для ночлега, — говорит Юрий. Деловито. По-взрослому.

— Я знаю. Пойдём.

Мы нашли овраг. Склоны заросшие, на дне — сухая листва. Сверху нависает коряга — естественная крыша. Не дворец, но от дождя спасет. И от ветра.

Я собираю хворост. Ярий высекает искру кремнием — у него получается с третьего раза. Маленький огонь разгорается. Мы сидим рядом, греем руки.

— Расскажите про ваш дом, — просит Ярий. Не глядя на меня.

— Зачем?

— Хочу знать. Как там — без магии, без проклятий.

Я молчу минуту, другую. Костер трещит. Над нами — небо, усыпанное звёздами. Совсем не такими, как дома. Дома я мог указать на ковш Большой Медведицы. Здесь — всё чужое.

— Там — тихо, — наконец говорю я. — Просыпаешься утром — и первое, что слышишь, не кричи и не звон мечей. А чайник. Он свистит на плите. Это такой звук… Для кого-то он раздражает. А для меня — он как «доброе утро».

Ярий слушает. Глаза блестят в свете костра.

— У меня есть жена. Лена. Она не верит в магию. Она верит в скидку в супермаркете. И в то, что сыну нужно кушать меньше сладкого, а то зубы испортятся.

— А сын?

— Пашка. Ему девять. Он… он похож на меня. Упрямый. Но добрее. Я в его возрасте был гаденышем. А он — хороший. Иногда мне кажется — слишком хороший для этого мира.