Взводный

© Алексей Юрьевич Гоголев, 2026

ISBN 978-5-0068-4380-6

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

НАЧАЛО

Что такое война взводный представлял себе очень приблизительно. Немного, на этот предмет, у него в голове осталось после пяти курсов общевойскового пехотного училища, самого простого и, можно сказать, примитивного изо всех. Сведения, полученные в нём, были больше справочного, осведомительного характера. Основная же часть, конечно, застряла в голове после просмотра прекрасных фильмов о войне, в основном американских. Там в героев все время стреляли, но попасть никогда не могли. Зато сами герои, хотя и преодолевали непрерывно невыносимые трудности, никогда не промахивались. Это представление о войне засело в памяти твердо и незыблемо, как нечто главное и несомнительное, из чего и должна состоять война. Самого себя на войне иначе как героем он естественно не мыслил, ничего другого ему просто в голову не закрадывалось. Схема была довольно простая, может быть чуть – чуть наивная, но зато не лишенная первозданной красоты свежего, молодого представления о войне и мире и, конечно, благородства. Во всяком случае, она его совершенно устраивала, и углубляться дальше он никогда не заморачивался. Собственно, из – за фильмов он во многом и пошел в армию. Потому что в фильмах про войну все было красиво. А в серых буднях жизни в захолустном райцентре в центральной России, совершенно обнищавшем к середине 90 – х годов, красоты не осталось никакой. Отец мотался шабашить на стройку в Москву. Мать за гроши работала библиотекарем в школьной библиотеке, да мыла полы в той же самой школе. Впрочем, нищими они себя не чувствовали и не считали. Остальные – то жили примерно также. На сберегательной книжке у родителей лежали четыре незыблемых ельцинских тыщи, на случай внезапной свадьбы или неожиданных похорон. Два огорода, свой и у деда с бабкой. В холодильнике стояли банки с лечо, огурцами, помидорами, капустой и тушенкой. В подвале в здоровенном, как сундук ящике покоилась в комфортном температурном режиме, выращенная на своем огороде картошка и прочие продукты земледелия. А у отца в сарае прыгали куры на насесте, кролики в загонах, и наизготове всегда стояла десятилитровая стеклянная фляга с самогоном, выдержанном по случаю то на малине, то на смородине, а то и просто из концентрированного деревенского воздуха, насыщенного питательными субстратами до упора. По осени отец приглашал специалиста для зарезывания поросенка Борьки. Выкормленный на картошке жизнерадостный и смышленый Борька предсмертно, душераздирающе визжал. Потом отец прямо на улице коптил мясные Борькины куски, вертел ливерную колбасу, и по всей улице так ароматно пахло Борькой, что у всех собак и мальчишек текли слюни от надежды, что им хоть немного перепадет. А мать на кухне прокручивала сало с чесноком в мясорубке, раскладывала в пакеты и убирала в морозильник, и ставила рульку на холодец. Он и младшая сестра ходили в школу. А в обычной, такой же, как и у большинства вокруг, хрущевке, хотя и бедно обставленной, но прибранной и чистой, на стареньком кресле, съевши селедочный хвост, белый в черных круглых пятнах, под журчащий из телевизора бразильский сериал, дремал кот Василий, не печалясь абсолютно ни о чем.

Учеба в училище промелькнула незаметно и быстро. Как все хорошее. Ни про какую войну никто из них, будущих лейтенантов, естественно, не вспомнил ни разу. Ходили в наряды, ходили строем, ходили в увольнения, на дискотеки, бегали марш-броски. Несколько раз даже ездили на полигон на стрельбы. А вот с парашютом прыгнуть, так и не получилось. Куда – то пропало в государстве все топливо для военных бортов. А без топлива самолеты не летают. Потому что анпосиболь, как говорят гнусные, скотские, отвратительные англичане.

Девушки у него не было. Хотя он всем и говорил, что она есть. Потому что у всех – то были. Вернее, она была, но, как бы, не совсем. Это была девушка из параллельного класса, которой он признался на выпускном вечере в любви. А она не призналась. Точнее она извинилась и сказала, что к любви пока не готова, потому что будет поступать в медицинский. С тех пор он больше её не видел. Но все время думал о ней и мысленно постоянно с ней разговаривал. Как Дон Кихот со своей Дульсинеей. Докладывал ей обо всех происходивших в его жизни событиях, в основном небольших и заурядных. «Вот, например, капитан Бабенко, – рассказывал он „своей“ девушке. – Он одноглазый и контуженый. И почти все время выпивши. Даже иногда с утра. Но мы его уважаем. Он принимал участие. Разведротой командовал. За Родину пострадал. У него награды есть. В том числе „звезда героя“. Он их на девятое мая на парадный мундир одевает. Выглядит достойно, впечатляет. Он часто у нас в казарме ночует. Поскольку у него жена сердобольная. Переживает, что он много пьет, и что это ему для здоровья не полезно. Поэтому он, чтобы её не расстраивать пьет в казарме. А когда напьется, начинает сам с собой разговаривать. Вспоминает все время, каких – то Пашку и Миху из четвертой роты и матом ругается, только так тихонько, тихонько, как – будто бормочет и жалобно. А потом плачет. Одним глазом. И спать ложится прямо в камуфляже на голой койке. Если сильно напьется, может запросто и в штаны напрудить. Поэтому мы его сами раздеваем и подкладываем под него матрас, подушку и одеялом накрываем сверху. Чтобы у него наутро репутация не пострадала перед начальством. А так у нас вообще весело, хорошо. Посуда в столовой только пластиковая осталась. Она неплохая, просто от жира не отмывается. А алюминиевую мы уже всю сдали в пункт приема цветных металлов. Его специально рядом с училищем открыли. Бизнесмены они предприимчивые, головой хорошо соображают. Армяне, потому что. Мы, кстати и макет истребителя им туда отнесли, который у нас на постаменте на плацу стоял много лет. Он тоже из алюминия оказался. Тяжелый, правда, еле доперли. Вообще мы им довольно много всего туда унесли из училища. Всё, что могли, я думаю. Теперь носим из других мест. Обычно ночью. Выезжаем на „Урале“ с тентом. На КПП не тормозят, там всегда свои. И едем в город. Хорошо, когда город большой. В большом городе всегда найдешь, что-нибудь из цветного металла. Мы обычно кабеля срезаем, такого, чтоб потолще кулака, метров двадцать. И в кузов закладываем. Ещё, конечно, водки берем на всех. Пару ящиков. И если средства позволяют, то проституток. Благо они в ночную смену трудятся. Тоже на всех. Штуки две три. Правда, их не всегда берем. Они подороже водки стоят. А деньги у нас, хотя и бывают иногда. Но кончаются быстро. Потом мы этот кабель обдираем в казарме ночью от оплетки, а проволоку медную в цветмет относим. До подъема всегда успеваем. Тысяч на пять в среднем. Плюс минус. На какое – то время хватает. У Бабенко зарплата не очень большая. Мы ему даем пятьсот рублей с выручки и бутылку водки. Он нас конечно и так не заложит. Но просто из уважения. Курим мы „Приму“. Пайковые сигареты без фильтра. А водку вообще – то редко пьем. В основном самогон. Он дешевле. Мы его на военную тушенку меняем. Которую нам солдат срочной службы – повар из столовой дает. Специально, чтобы мы его по голове не били. Получается выгодно. Самогон – патошный. Местные жители его из куриного помета производят. Только на продажу. Качество так себе. Потому дешево. Вы, Варя, если будете у себя в медицинском институте такой самогон пить, нос обязательно пальцами зажимайте. Иначе вас от одного запаха вырвет, ещё раньше, чем вы его проглотить успеете. Со мной в первый раз именно так и вышло. А сейчас уже привык. Даже нравится начинает. Своеобразный очень запах. Ни с чем не перепутаешь. Как – бы смесь запахов куриного помета и сивухи. Едкий такой зловон. У нас с этой самогонкой один раз смешной случай вышел. Мы как – то в самоволку чухнули с товарищами. И решили самогона выпить непосредственно на улице. На обычной лавочке уселись и стали выпивать. Тут к нам конный наряд милиции подошел. Вернее подъехал. Двое сотрудников, прямо на лошадях. Один милиционер мужского пола. Другой женского. Молодые, примерно, как мы. Мы милицию очень то уж не боимся. Скорее она нас. Ведомства разные. Наше – более основательное. Военные – это, как мушкетеры его величества – короля Франции, в известном произведении Александра Дюма, элита, можно сказать. А милиция, как гвардейцы кардинала, слуги народа. Шпана, одним словом. Именно поэтому милиционера мужского пола мы очень быстро стащили с лошади. Хотя он и упирался. И стали подробно, тщательно, всесторонне объяснять. Что при встрече со старшими его по званию военнослужащими, ему надлежит самостоятельно и как можно проворнее слезть с лошади либо иного транспортного средства, встать по стойке смирно и приложить правую руку к головному мозгу, и таким образом отдать честь или, иначе говоря, совершить воинское приветствие. После объяснения мы аккуратно положили его отдохнуть рядом с лошадью, немного спокойно полежать на траве и дать возможность вдумчиво осмыслить полученную информацию. А милиционера женского пола мы даже с лошади снимать не стали. Сказали ей только, чтобы она сидела спокойно и тихо, и не переживала, что мы её изнасилуем, отрихтуем или ещё что-нибудь в этом роде. Мы её успокоили. Сказали, что скорее лошадь изнасилуем, чем её. Потому что это неприлично, милиционеров насиловать. Хотя бы и женского пола. И ещё сказали, чтобы она про этот забавный случай лучше никому не рассказывала. Потому что у нас длинные руки. От нас на лошади не ускачешь. Мы, как коза де ностра, что означает – мафия по-итальянски. Только ещё хуже, поскольку без головы. Ну, то есть без инстинкта самосохранения. Девчонка молодец, понятливая оказалась. Сидела тихо, как мышь, не шелохнувшись. Обсикалась только. Так что у неё с седла потекло. А мы в это время как раз соседнюю, свободную от седока милицейскую лошадь нашим фирменным самогоном угощали. И знаете Варя, каковы оказались результаты? Это поразительно. Вы, наверное, мне не поверите. Но лошадь умерла. Сразу. После первого же стакана. Казалось бы могучее, выносливое, вьючное животное. Выпивает какой – то несчастный стакан самогонки. Падает с копыт. Храпит, дергает ногами, ощеривает старые желтые зубы. И испускает дух. А мы пьем и почему-то не умираем. Странно. Это наводит на размышления. Я это вам к тому говорю, что сравнение явно не в пользу лошади».

СЛУЖБА

В полк, в котором предстояло нести службу прибыли в первой половине лета. «Первым с кем я познакомился в полку, Варя оказался старший прапорщик Мамин, по кличке Мамаша, – тут же сообщил он своей девушке. – Это весьма интересный человек, как мне показалось. Он знает бесчисленное количество различных, иногда весьма даже удивительных историй, причем разобрать правду он рассказывает или нет, никак невозможно. При этом слушать его истории всегда интересно, поскольку он не лишен своеобразного обаяния. Хотя он никогда не умывается и даже не чистит зубов, считая это напрасной тратой времени и вообще не придаёт большого значения своему внешнему облику. Он сам подошел ко мне едва я переступил порог КПП, широко улыбнулся, обнажив желтые от табаку и многолетнего налета зубы, и представился: – Прапорщик Мамин, разведка, и затем с подкупающей искренностью и простотой добавил: – Сын генерала Мамина, из штаба армии. В ответ я сказал ему: – Лейтенант Синьков, махра, (что в переводе с военного слэнга означает пехота), и пожал ему руку. Затем прапорщик Мамин поинтересовался, не найдется ли у меня случайно сигаретки, и пока мы курили, рассказал мне обо всех значимых людях в полку, а именно о командире, начальнике штаба, начальниках служб, у кого какая кличка, с кем дружит командир, а с кем не очень, а с кем вообще в контрах. Интересно, что пока мы разговаривали, товарищ прапорщик, словно вдруг вспоминал, что у меня ещё остались сигареты в пачке и спрашивал, нельзя ли ему ещё угостится, парочкой сигарет про запас на ночное дежурство. Так что к концу беседы все сигареты из моей пачки незаметно переехали в карман товарищ прапорщика. Попутно он рассказал мне произошедший недавно забавный случай с солдатами из первого батальона. – Три гурона, (гуронами, Варя, или ирокезами товарищ прапорщик называет солдат срочной службы, хотя на самом деле вы, конечно, знаете, что так называли племена индейцев в романе Фенимора Купера, враждебных так называемым бледнолицым) пришли на полигон. Поискать цветмет, – пояснил прапорщик. – Видят, лежит неразорвавшийся снаряд. Тут товарищ прапорщик лучезарно улыбнулся и спросил меня: – Как обезьяна стала человеком? И сам же ответил: – Правильно, она нашла снаряд и стала бить по нему кувалдой. Это почему-то ужасно рассмешило прапорщика. Он расхохотался. Я спросил его, чем же закончился эксперимент со снарядом. – Гурона, бившего снаряд кувалдой, не нашли, – радостно сообщил мне словоохотливый товарищ прапорщик. – От него остался лишь фрагмент гимнастерки. Второй ирокез сохранился лучше, ему только голову оторвало. А третьему вообще повезло, он самый умный оказался, на всякий случай встал подальше, а когда услышал, что снаряд начал подозрительно отщелкивать, вообще дал деру и уцелел. Правда остался без руки. Слушай Синий, – обратился ко мне в конце нашей беседы товарищ прапорщик с просьбой, – а ты меня не выручишь пятьюдесятью рублями до получки. Железобетонно, – тут товарищ прапорщик извлек из – под камуфляжной грязнейшей куртки жетон с личным номером на шнурке и поцеловал, давая понять таким образом, что возвратить деньги для него святое, и он говорит чистую правду. Я, разумеется, достал просимую прапорщиком бело – синюю разноцветную мятую бумажку из кармана, которую он в свою очередь проворно и ловко принял, тут же поместив её в свой карман. При этом он был похож на нашего пса Игоря, который также очень ловко принимает ртом пищу из хозяйских рук, а в последующем надежно размещает у себя в животе. – Ты заходи к нам в разведку, Синий, – сказал он мне на прощанье. Вторая казарма от штаба. Первый этаж. У нас весело. Кстати, Варя, спустя недолгое время я узнал, что папа прапорщика Мамина и вправду служит в штабе армии, но только не генералом, а тоже прапорщиком. И что всех прибывающих в полк молодых офицеров прапорщик Мамин встречает также как и меня, и также как меня разводит на полтинник и сигареты. Кроме того, я узнал, что это самый „залетный“, то есть недисциплинированный офицер в полку, лишенный кэпом (командиром полка) всех возможных надбавок за постоянные огорчения, наносимые командиру полка различными и непрерывными нарушениями дисциплины товарищем старшим прапорщиком».

Полученные под расчет деньги испарились с головокружительной быстротой. Вернее, большую часть он отправил в качестве посильной помощи родителям, ну а остальные испарились. И начались будни. Но не унылые. Хотя и трудовые. Военная лямка утомляет однообразием и невозможностью выбора. Её надо принимать такой как есть и лучше всего с охотой и оптимизмом. Тогда есть шанс не спиться. И карьера пойдет сама собой. Знакомство с личным составом прошло на позитиве. Так же, как и со старшими по званию. Тут вообще все произошло на позитиве в высшей степени, потому что он щедро проставился, потратив на это остатки денег. «В армии весело, – сообщал он Варе о своих наблюдениях. – Зарплату офицерам, правда, уже с февраля не платили. Из – за финансовых затруднений в государстве. Но это сейчас не только в армии. В других местах не платят ещё дольше. Главная проблема в казарме – дедовщина. Традиция такая. Согласно которой, старослужащие бьют молодых, и заставляют работать вместо себя. С этим трудно бороться. Дело в том, что за все преступления, происходящие в казарме, несет персональную ответственность командир части. Допустим, сломали челюсть военнослужащему – дерут командира полка. Сломали нос – дерут командира полка. Череп проломили табуретом – снова дерут командира полка. Печень разорвали, почку отшибли, кишки выпустили, глаз выбили, половину зубов – аналогично. Но дерут естественно только в том случае, если об этом станет известно официально. Поэтому у нас есть запрет (неофициальный), на то чтобы Боже упаси, куда – либо официально докладывать о случаях неуставных взаимоотношений. Хотя сами случаи бывают ежедневно. Вот, например, на прошлой неделе во время вечернего развода у шести бойцов из двадцати, готовящихся заступить в наряды, при осмотре выявился свежий перелом костей носа. Это, конечно, не травма, а можно сказать пустяк, вздор. Её даже лечить не обязательно. Само заживает прекрасно. Я даже из любопытства спросил однажды у командира медицинской роты старшего лейтенанта Дрынчука, не надо ли, по его мнению, с медицинской точки зрения, как-то полечить данную травму. На что он пожал плечами и сказал: – Ну, можно холод приложить, дать таблетку анальгина, но лечить это…, а какой смысл? Если оно само пройдет через неделю. Вон боксеры ходят, нос с горбинкой, выглядит на любителя, конечно, ну иногда бывает, что пол носа не дышит, но зато другая половина дышит. Ничего страшного, жить можно. У сифилитиков, вообще иногда носа нет, и ничего, сопят себе через дырки, да радуются. Кстати командир медроты в рамках борьбы с дедовщиной, ну и одновременно сохранения доверительных добрых отеческих отношений с командиром полка, всех изувеченных по настоящему, ну то есть таких, которых действительно надо лечить, старается пристроить в гражданские больницы, так чтобы никакая информация, никуда, не просочилась, ну и соответственно, чтобы его не отодрали вместе с кэпом, а наоборот, чтобы кэп его похвалил за хорошую работу. Вам я думаю, как человеку не посвященному, со стороны такие сложности, могут показаться непонятными, а вернее даже абсурдными. Но для меня как для человека уже окунувшегося и посвященного, ничего абсурдного в этом не видится, а наоборот все выглядит совершено естественно и логично. Простите Варя, я отвлекся. Так вот, двое из шести изувеченных, оказались непосредственно из моего взвода. Я, естественно, никуда докладывать не стал. Даже и не собирался. Такая глупость, сами понимаете, и в голову никому не придет. Потому что, если командира полка за сломанный нос вдуют, можете себе представить, что потом сделают со мной. Лучше и не думать про такое. Как минимум на всю оставшуюся жизнь, как у прапорщика Мамина премиальную составляющую из зарплаты удержат. Которую и так не платят. Тем не менее, в рамках наведения порядка я пошел в казарму, чтобы разобраться, в извечном русском вопросе, кто виноват? И что же вы думаете, Варя? Выяснилось, что не виноват никто. Примерно, также, как и в извечном русском вопросе. На мой законный вопрос, кто сломал носы рядовым Пупкину и Залупкину, все как один дружно сказали: – Не знаем, товарищ лейтенант! И стали честно и преданно смотреть мне в самые глаза. Я специально прошел вдоль всего строя туда и обратно два раза и внимательно заглянул в глаза каждому. Ни один не сморгнул. Наивные ребята. Они, наверное, решили, что я медицинский закончил, как вы, ну и соответственно, сразу поверю им на слово. Убедившись, что добиться правды таким способом не получиться, я решил пойти другим путем. Не вполне законным. Я попросил покинуть строй бойцов, отслуживших Родине менее одного года, а бойцов, отслуживших более одного года, попросил остаться. Затем я прошел вдоль всего строя ещё раз. И каждому оставшемуся бойцу задал один и тот же вопрос: – Это вы сломали нос рядовым Пупкину и Залупкину? Я спрашивал вежливо. И они мне также вежливо отвечали. Одно и тоже слово: – Нет. И честно смотрели мне в самые глаза. После чего каждого из них я бил в середину лица кулаком. Вполсилы, слегка. Только, чтобы нос сломать и всё. У солдат, это называется: «зарядить в бубен». Образное выражение. Метафора, так сказать. Вы, ведь знаете Варя, что у меня нет специального навыка, чтобы ломать носы бойцам российской армии. Я ничем таким серьезным не занимался. У нас в глубинке не было даже бокса, не говоря уже про тхэквондо, кубидо, бушидо, карате кукусинкай и так далее. Все, что у меня было это велосипед, футбольное поле и Большой пруд, в котором купались и вы, да и все остальные граждане нашего небольшого населенного пункта, и, конечно, ставили верши на карасей. Просто я по конституции в папу. Небольшой, но плотный. Может быть, вы даже помните довольно известный случай, произошедший однажды в нашем поселке? Мы как раз с вами учились тогда в шестом классе. А на папу разъярился соседский, рядом с дедушкиным домом, бык, (что – то у него закоротило в мозгу, у этих грузных туповатых животных иногда такое случается и даже без всяких красных флагов). Так папа ему всего один раз по голове между рогов кулаком стукнул, и бык упал. И больше уже не поднимался. Дядя Степа, хозяин быка и дедушкин сосед, сделал из него пельмени и угостил ими папу и дедушку, в качестве компенсации морального ущерба. Пельмени офигенские были. Мы их всей семьей кушали. Как щас помню – со сметаной, сливочным маслом и аджикой, маминого производства. Вы Варя, конечно, возмутитесь, вознегодуете, скажете, что это уголовно наказуемое деяние, безобразие, настоящий разгул криминала, что человека бить нельзя, потому что он перестает быть человеком, когда его как животное бьют по лицу. Да и тот, кто бьет, тоже перестает быть человеком и таинственно, незаметно внешне, но внутренне сам преобразуется в скотину. Я с вами полностью согласен. Это именно так и есть. Возразить нечего абсолютно. Но… вы меня простите, Варя, за то, что я сейчас применю не совсем приличное, а вернее совсем неприличное слово, мне, Варя – по херу. И знаете почему? Потому что добрым быть очень хорошо, правильно. Может быть даже иногда красиво. В теории. Или в кино. Но на практике, к сожалению, недостаточно. Если вы только добрый – значит, вас не уважают. А если не уважают, значит, не слушают. А если не слушают, значит, нет дисциплины. А это уже всё – крах. Мрачный тупик жизни. Поэтому надо обязательно быть ещё и сильным. А не только добрым. Исходя, именно из этого важного принципа я сломал носы всем старослужащим своего взвода. По очереди. Чтобы было по справедливости. Никому не обидно. Кстати, такой принцип исповедуется в израильской армии. У них там так установлено: глаз за глаз, нос за нос, ухо за ухо, зуб за зуб, скальп за скальп, челюсть за челюсть, печень за печень, селезенка за селезенку, почка за почку, глотка за глотку, ну и так далее. Не скажу, что их кто – то очень любит за это, но точно уважают. Меня после этого зауважал командир роты Василий Иванович Чапаев, полный тезка известного советского произведения про гражданскую войну. Да и со стороны вверенного мне личного состава произошли благотворные изменения. Битье молодых надолго прекратилось. Лишь спустя неделю, я обнаружил ещё один сломанный нос у бойца, прибывшего из учебки. Зато, когда я вежливо попросил старослужащих построиться, и предложил им учтивый, закономерный вопрос, кто совершил сие злодеяние, из строя вышел сержант Магомедов Гасан, уроженец горного Дагестана, заложил большие пальцы обеих рук за поясной ремень, и грустно потупив глаза в пол, с небольшим акцентом скромно сказал: – Йа. Сержант Магомедов поступил благородно. Своим признанием он избавил остальных от экзекуции. И за это я его уважаю. И потому поступил с ним гуманно. Я не стал повторно ломать ему нос, тем более что он ещё не успел до конца зажить, после предыдущей обработки, а просто ударил его по лбу через ватиновую подушку. Во – первых, чтобы у него не возникло синяка на лбу, а во – вторых, чтобы у него возникло небольшое сотрясение мозга в назидательных целях. Таковы Варя незамысловатые казарменные будни.

Поскольку я бессемейный, то большую часть суток провожу в казарме с солдатами. Утром бегаю с ними 5 км. Вместе со мной бегают все без исключений, независимо от того есть освобождение от доктора или нет, и от того дождь ли на улице, мороз, ураган, град, туман или солнце. Зато водки я уже сто лет не пил, ну или как минимум месяц, потому что денег нет. И даже курить бросил по той же причине. Физически я сейчас гораздо лучше себя чувствую. С девушками время от времени, конечно, общаюсь. Без этого сами понимает нельзя. Тут ведь чистая медицина. Вам, как будущему медработнику это объяснять, совершенно не требуется. Вы это на патологической физиологии изучаете, или как её там. Сперматозоиды развивают активность. Шустрые пареньки. К тому же их целая котла. Ищут выход. Начинают стучать в крышу черепа. Бум! Бум! Бум! В черепе, как на хоккейной трибуне начинает скандировать эхо: – Бабу! Бабу! Бабу! Бабу! И чем дальше, тем громче. Вот в чем горе. Шутка, конечно. Недавно вот познакомился с одной на «дискотеке для тех, кому за двадцать». В процессе общения придумал насчёт неё художественный афоризм: – Тёлка с головой Нефертити и задницей Афродиты. Собственно, это и не афоризм даже, а чистая правда. Бывают такие девушки, что хочешь, не хочешь, а прослезишься от удивления. Как в Третьяковской галерее. Хотя нет. В Третьяковской искусственное, нарисованное. А тут настоящее. Вдобавок полезное. А это лучше. Но вообще, ерунда всё. На самом деле я Варя все время про вас думаю. Потому что, если я про вас думать перестану, в моей жизни останутся только тёлки с различными задницами и головами и казарма, ну и плюс ещё водка, когда зарплату дадут. А это неправильно. У человека в жизни помимо тёлок и водки должен быть идеал и надежда. Иначе из неё уйдет свет и смысл. И все краски жизни померкнут. Таково мое мнение Варя по данному вопросу.