Искры равновесия

© Алексей Викторович Кесслер, 2026

ISBN 978-5-0069-7388-6

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

# ИСКРЫ РАВНОВЕСИЯ

### А. В. Кесслер

– —

*Никто не рождается нулём. Нулями нас делают.*

– Из речи Алексея Разина перед казнью, 2033 год, архив Омниона

– — ## АННОТАЦИЯ

**2035 год.** Миром правит цифровой рейтинг – каждый шаг, каждая покупка, каждое рукопожатие оцениваются системой «Омнион». Люди с низким рейтингом («нули») постепенно исчезают: их выселяют, лишают медицины, вытесняют в резервации, где они умирают медленной смертью.

Дан Ветров – обычный аналитик, пока его мать не погибает в больничном коридоре из-за того, что платёж в три тысячи рублей не успел обработаться за ночь. В наследство от матери Дан получает книгу «Революция равновесия» казнённого мятежника Алексея Разина. В ней зашифрованы чертежи устройств, способных ломать систему, и координаты подполья, где собираются те, кого система уже списала.

Так Дан попадает в мир «искр» – людей с генетической мутацией, позволяющей генерировать особые частоты, ломающие алгоритмы Омниона. Вместе с девушкой Мариной, чья сестра стала подопытной в секретной лаборатории, он проходит через Москву, Берлин, Шанхай и Цюрих, взламывая один узел системы за другим. Но чем ближе они к главному серверу в Альпах, тем яснее становится: за Омнионом стоят не бездушные машины, а **Круг** – десять человек, управляющих миром из тени. И они всегда наблюдают.

**Роман-антиутопия о цене свободы, цифровом тоталитаризме и людях, способных стать друг для друга равновесием в мире, где всё решают числа.**

– — ## ПРЕДИСЛОВИЕ

Дорогой читатель!

Книга, которую вы держите в руках, родилась из простого вопроса: «Что, если однажды наша жизнь будет полностью зависеть от цифры на экране?». Социальные рейтинги, кредитные скоринги, системы лояльности – уже сегодня алгоритмы решают, дадут ли нам ипотеку, пропустят ли в страну, оценят ли как «благонадёжного». Но что произойдёт, когда эта цифра станет единственным критерием права на жизнь?

«Искры равновесия» – не пророчество, а скорее предупреждение. Мир Дана Ветрова – это мир, где бюрократия стала абсолютной, а человеческое равнодушие – главным топливом системы. И всё же это история о надежде. О том, что даже в самой бездушной машине есть место случайности, которая порождает новую эволюцию – людей, чья частота сердец способна переписать любой код.

Я благодарен всем, кто помог этой истории появиться на свет: моей семье, первым читателям, а также сообществу независимых авторов, которые доказывают, что настоящая литература не нуждается в рейтингах.

Отдельное спасибо вам – за то, что открыли эту книгу. Пусть она останется в вашей памяти не просто историей о вымышленном будущем, а напоминанием: свобода начинается там, где один человек протягивает руку другому.

*А. В. Кесслер*

*Екатеринбург, 2026*

– — ## ОГЛАВЛЕНИЕ

Акт 1. Завязка

Глава 1. Нули

Глава 2. Букинист

Глава 3. Искра

Глава 4. Угол

Глава 5. Бункер

Глава 6. Криптотруба

Глава 7. Иллюзия Москвы

Глава 8. Призрачный узел

Глава 9. Нексус Бета

Глава 10. Ли Вэй

Глава 11. Альпийский холод

Глава 12. Отцовский код

Глава 13. Жертва Коли

Глава 14. Контратака Крон

Глава 15. Рейс в Москву

Глава 16. Кремлёвский бункер

Глава 17. Последние пять минут

Глава 18. Прощание с Феноменом

Глава 19. Новая жизнь

– — # АКТ 1. ЗАВЯЗКА

## Глава 1. Нули

*2035 год. Москва.*

Воскресенье, семь вечера. Это был закон, высеченный не в камне – в привычке. Мать звонила всегда в это время, и тиканье внутренних часов не сбивали ни годы, ни расстояния, ни даже её собственная глухота к моим отговоркам.

Сегодня была среда.

Дан посмотрел на экран браслета. «Мама». Сердце пропустило удар – короткий, острый, как игла.

– Мам?

– Дань… – голос скрипел, будто продирался сквозь стекловату. – Дань, я в больнице.

Он сел на кровати, нашаривая тапки. За окном гудел город – обычная среда, обычная жизнь, где люди умирают только в новостях.

– Что случилось?

– В Торжке, в городской. Сердце, говорят. Ты не волнуйся, тут хорошо. Только программа… «Достойная старость». Надо продлить, три тысячи. У меня нет, Дань. Пенсия не пришла – задержка.

– Мам, замолчи. Сейчас переведу.

Он уже открывал приложение, вбивал сумму, подтверждал. Тысяча операций в день – на работе всё на автомате. Только сейчас цифры горели красным.

– Ты только не ругайся. Я сегодня встала и подумала: дай-ка позвоню сыну. Что-то тревожно… А тут сердце прихватило. Как чувствовала.

– Я не ругаюсь. Готово. Через минуту придёт.

– Спасибо, родной. Ты не приезжай, далеко. Я поправлюсь…

– Мам. Я люблю тебя.

Пауза. Потом тихое, удивлённое, будто она впервые это слышит:

– И я тебя, сынок.

Она отключилась.

Дан долго сидел на кровати, глядя в темноту. Браслет на запястье мигал зелёным – рейтинг 680, выше среднего, стабильный, надёжный. Работа в кредитном отделе, ипотека без просрочек, никаких связей с нулями. Идеальный гражданин системы, которая сейчас, в эту минуту, решала судьбу его матери.

Он лёг и провалился в сон без сновидений. Только под веками мерцала цифра – 3000. Три тысячи рублей. Цена человеческой жизни.

– —

Утром он не поехал на работу. Купил билет на ближайший поезд до Твери. Ночной уходил в одиннадцать. Собрал рюкзак на автомате – сменное бельё, пауэрбанк, старая фотография матери в рамке. На снимке ей сорок, она смеётся, волосы выбиваются из-под косынки.

В Твери пересел на битый жизнью «ПАЗик», который два часа тащился по ухабам. Сиденья драные, пахло бензином и овчиной – бабки везли на рынок соленья. Никто не смотрел на браслеты. Здесь, в глубинке, рейтинг значил меньше, чем умение держать корову.

– —

Больница встретила запахом хлорки. Старое здание, облупившаяся плитка, очереди в коридорах. Он миновал живую очередь – серую, молчаливую вереницу стариков. Некоторые сидели прямо на полу, прислонившись к стене. На запястьях у каждого тускло горел красный диод.

Дан знал эту систему лучше других. Знал, что красный огонёк означает: эти люди – балласт. Их не убивают, просто перестают замечать. Бесплатная медицина – только базовая, по остаточному принципу. Пенсии отменили несколько лет назад.

В регистратуре сидела девушка с усталыми глазами. На бейдже: «Смирнова Е. А.». Рейтинг 420 – на грани.

– Ветрова Анна Сергеевна. Я сын.

Девушка застучала по клавиатуре. Стучала долго. Слишком долго. Пальцы замирали над клавишами, глаза бегали по экрану. Потом подняла глаза – в них мелькнуло что-то странное. Не сочувствие. Вина.

– Вам в администрацию. Третий этаж, кабинет 47.

– А что случилось? Она в какой палате?

– Вам в администрацию. – Девушка опустила глаза.

У Дана пересохло во рту.

– —

На третьем этаже пахло по-другому. Дорогим кофе и пластиком. Здесь не было очередей. Кожаные кресла, кулер с водой, на стенах – абстрактные картины в рамках.

Кабинет 47. Он постучал.

– Войдите.

Женщина за столом – ухоженная, сытая, уверенная в себе. Лет сорок пять, стрижка каре, маникюр, блузка от Версаче. На бейдже: «Старший администратор Ковалёва». На браслете горел платиновый значок. Рейтинг под 900.

– Вы по поводу Ветровой? Присаживайтесь.

Он не сел.

– Что с ней?

Женщина вздохнула. Отработанным, профессиональным вздохом.

– Примите мои соболезнования. Ваша мама скончалась сегодня ночью. Остановка сердца.

Дан смотрел на неё и не понимал. Слова не складывались в смысл.

– Как… скончалась? Я вчера с ней разговаривал.

– Вчера днём состояние было стабильным. Но вечером возникли осложнения.

– Какие осложнения?

Женщина замялась. Всего на секунду. Но Дан работал аналитиком – он видел ложь в микродвижениях.

– У вашей мамы был низкий рейтинг. Она находилась в палате по программе «Достойная старость». Вчера вечером у неё закончился оплаченный период.

– Я заплатил! Вчера вечером, сразу после её звонка! – Голос сорвался, но он взял себя в руки. – Три тысячи, восемнадцать сорок три. Перевод мгновенный.

– Да, я вижу. – Ковалёва развернула монитор. – Платёж поступил сегодня утром, в восемь двенадцать. Система обрабатывает переводы до двенадцати часов ночи. Всё, что после, идёт следующим днём. На момент ухудшения состояния оплата не прошла. Пациентка была перемещена в общую зону ожидания.

– В коридор? – Голос у него всё-таки сорвался. – Вы положили мою мать в коридор? У неё больное сердце!

– Молодой человек, мы действовали строго по инструкции. Это прописано в договоре.

– Она не читает договоры! У неё зрение плохое! Ей семьдесят два года!

– Тем не менее, юридически подпись означает согласие.

– Если бы деньги пришли ночью… – Он сглотнул. – Если бы система обрабатывала переводы быстрее… она была бы в палате?

Женщина помолчала. Взгляд её на секунду стал человеческим.

– Вероятно, да. – Она замялась. – Только… даже в палате для нулей – только базовая медицина. Сердце – это дорогие препараты. Их назначают при наличии рейтинга.

– Во сколько она умерла?

– Три часа десять минут ночи.

– Платёж пришёл в восемь утра.

Дан закрыл глаза. Картинка возникла сама – яркая, цветная, невыносимая. Мать лежит в коридоре на каталке. Мимо ходят медсёстры, санитары. А она лежит и ждёт. Ждёт, когда он заплатит. Ждёт, когда её заметят. И умирает за пять часов до того, как цифры доползут до сервера.

– Где она? – спросил он тихо.

– В морге. Первый этаж, служебный вход. Вам выдадут вещи и документы.

Он развернулся и пошёл к двери.

– Молодой человек. – Женщина окликнула. – Я правда соболезную. Но это не наша вина. Это система.

Он остановился. Медленно повернулся.

– Система. – Повторил он.

– Да. Мы все здесь заложники системы.

Он посмотрел на её ухоженные руки, на дорогой кофе на столе, на платиновый браслет. Усмехнулся.

– Счастливая вы. Система вас на руках носит. А мою мать – в коридор.

Он вышел, не закрыв дверь.

– —

Морг находился в подвале. Пахло формалином и сыростью. Молодой санитар с равнодушным лицом открыл ячейку.

Мать лежала на каталке, накрытая простынёй. Он откинул простыню.

Лицо спокойное. Даже чуть удивлённое, будто она не поняла, что случилось.

Он взял её за руку. Рука была холодная, твёрдая, неживая. Она не сжималась в ответ. Кожа на ощупь напоминала воск.

Он перевёл взгляд на пальцы. Ногти сбиты, на двух – почерневшие синяки. Видимо, когда падала, за жизнь хваталась.

Он вспомнил, как она вела его в первый класс. Сентябрь, солнце, огромные белые банты. У неё тогда были молодые глаза и тёплые руки. Она держала его за руку и говорила: «Не бойся, сынок, я рядом. Я всегда буду рядом».

Он не плакал. Внутри всё сжалось в тугой узел, который не давал дышать.

– Заберите вещи. – Санитар протянул пакет. – Распишитесь.

Дан расписался, взял пакет и вышел на улицу.

– —

Было серо и ветрено. Низкое небо давило на плечи. Ноябрьский ветер гонял по асфальту обёртки от конфет и жёлтые листья.

Он сел на скамейку у входа, открыл пакет. Пальто – старое, она его лет десять носила. Сумка с оторванным ремешком. Очки. Кошелёк. Ключи. Сверху лежало аккуратно сложенное синее платье в белый горошек. То самое.

Он провёл рукой по мягкой, выстиранной ткани. Помнил запах – она всегда гладила это платье с паром, и пахло влажным ситцем и чуть-чуть духами «Красная Москва». Поспешно закрыл сумку.

Нужно было решать, что делать дальше. Он достал телефон, набрал в поиске: «похороны Торжок». Цены кусались – от двухсот тысяч. Везде требовали рейтинг, справки. Для нулей отдельных прайсов не было.

Вернулся в вестибюль, подошёл к окошку регистратуры. Та самая девушка, Смирнова, всё ещё сидела на месте. Рейтинг упал до 415.

– Девушка, вы говорили про частную контору… где найти?

Она оглянулась, понизила голос:

– На улице Пушкина, дом 14, подвал. Спросите Петровича. Только никому не говорите. – И помялась: – И… я соболезную. Правда. Моя бабушка тоже… в прошлом году.

Дан кивнул. Вышел.

– —

Контора размещалась в подвале жилого дома на окраине. Типовые пятиэтажки, облезлые тополя, качели без сидений. Дан спустился по облупленным ступеням, толкнул тяжёлую дверь, обитую дерматином. Внутри пахло сыростью, табаком и землёй.

Встретил его мужчина лет пятидесяти в тренировочном костюме. На стене – старенький календарь с видами Крыма, на столе – кружка с мутным чаем и полная пепельница. Рейтинг на браслете отсутствовал – ноль.

– Ветрова? – спросил он, глянув из-под набрякших век. – Звонили мне. Садитесь.

Дан сел на табуретку, поставил пакет у ног.

– Я Петрович. Давайте к делу. Место есть на старом кладбище, за городом. Там нулей хоронят и тех, кто сам ушёл. Тихо, берёзы. Двести двадцать тысяч. Без бумаг, без очереди.

Дан кивнул. Это были все его сбережения за три года работы.

– Когда?

– Завтра сможем. Для нулей у нас брони нет. Сегодня привезли – завтра закопали. – Петрович достал мятую папиросу, прикурил. – Только ты подготовься. Гроб простой. ДСП, не дуб. Нули, они… – Не договорил, махнул рукой.

Дан снова кивнул. Говорить не мог – горло сдавило.

Петрович затоптал бычок и спросил буднично:

– А чем хоронить будем? Одежда есть?

Дан наклонился, расстегнул пакет. Достал синее платье в горошек, расправил на коленях.

– Она в этом меня в первый класс водила. – Сказал он негромко. – Помню, как гладила его утром. Утюг тогда старый был, шипел, брызгал водой. А она напевала… «Катюшу», кажется. Пусть в этом будет. Пожалуйста.

Петрович молчал. Потом взял платье, развернул, посмотрел на свет. Провёл пальцем по выцветшему горошку.

– Доброе платье. – Кивнул он. – Оставь. Сегодня же в морг передам.

Дан помедлил, глядя на платье. Потом медленно застегнул пакет, поднялся.

– Завтра в девять. – Напомнил Петрович. – Деньги тогда и отдашь.

У двери Дан обернулся. Платье лежало на стуле – синее пятно в сером подвале. Казалось, оно светится.

– Спасибо. – Сказал он.

Петрович кивнул. Отвернулся к окну, за которым была только стена соседнего дома.

– —

До вечера оставалось время, и Дан пошёл в материну квартиру.

Он не был здесь лет пять. Маленькая однушка в хрущёвке на втором этаже, с узкой прихожей и балконом, заваленным банками с соленьями. Но мать умудрилась сделать её уютной: вязаные салфетки на тумбочке, фикус на подоконнике – огромный, в кадке, – фотографии на стенах.

На подоконнике, возле фикуса, стояли две кружки. Одна – её, с отбитой ручкой, другая – пустая, чистая. Мать всегда говорила: «Я чай пью, а тебя рядом нет, так хоть кружка твоя стоит, будто ты здесь. Легче как-то».

Дан прошёл на кухню, сел на табуретку. На столе лежала открытая пачка печенья «Юбилейное», стояла кружка с недопитым чаем – на дне заварка, плёнка на поверхности. Она пила чай и, видимо, смотрела в окно, когда ей стало плохо.

Он взял кружку. Чай давно высох, оставив коричневый налёт. Поставил обратно.

Потом подошёл к шкафу, открыл дверцу. Внутри висели её платья – все старые, но чистые, пахнущие нафталином и чуть-чуть ею самой. Он провёл рукой по вешалкам. Синего в горошек здесь не было.

Он закрыл шкаф.

В ящике стола лежали старые письма, открытки, фотографии. Он разложил фотографии на столе. Вот она молодая, с длинной косой. Вот он сам на трёхколёсном велосипеде. Вот они вместе на море, в Сочи. Она в купальнике, загорелая, счастливая, держит его за руку.

Он провёл пальцем по её лицу и вдруг понял, что плачет. Слёзы потекли сами – горячие, солёные, обжигающие. Он не вытирал их. Сидел и смотрел, как они капают на старые снимки, расплываются чернила.

В нижнем ящике, под стопкой старых простыней, он нашёл коробку из-под обуви. В ней лежали какие-то бумаги, квитанции за квартиру, старые рецепты. И книга.

**«Революция равновесия». ** Потрёпанная обложка, пожелтевшие страницы, корешок подклеен синей изолентой. Дан открыл титульный лист. Увидел надпись материнским почерком:

*«Даня, это книга. Там написано про то, как можно жить по-другому. Про справедливость, про равновесие. Красиво написано, как в сказке. Только это как сказка – хорошо, а не бывает. Я уже старая, таких чудес не видела и вряд ли увижу. Но знаешь… очень хотела бы, чтобы ты и внуки мои жили в таком мире. Чтобы по-человечески. Мечтать-то не запретишь, правда? Пусть книга у тебя будет. Мама». *

Дан перечитал дважды. Полистал. На одной странице взгляд зацепился за абзац:

*«Человек перестаёт быть человеком не тогда, когда у него забирают свободу. А тогда, когда он перестаёт замечать, что у других её забирают. Равнодушие – вот настоящая смерть. И тот, кто равнодушен, – уже нуль, даже с рейтингом 1000». *

Он закрыл книгу, сунул в рюкзак. Вышел из квартиры, забрав только фотографии и кружку с отбитой ручкой.

Ночь провёл на продавленном диване в маминой комнате. Заснул только под утро. И всю ночь ему снилась вода. Холодная, тёмная, бесконечная.

– —

Утром он поехал на кладбище. Петрович встретил у ворот, молча кивнул. День был серый, ветреный, низкие тучи ползли над берёзами.

Дан заметил старушку в чёрном платке – она стояла поодаль, у старой берёзы, и смотрела в их сторону. Не подходила, не мешала.

Через полчаса гроб вынесли из вагончика. Мать лежала в том самом синем платье. Волосы причесаны – седые, тонкие. Руки сложены на груди. Кто-то сделал это аккуратно, с уважением.

Дан стоял у края могилы один. Священника не было – нулям не положено. Только ветер в берёзах и далёкий гул трассы.

Он бросил горсть земли. Глухой стук о крышку гроба прозвучал громче любого колокола.

Когда всё кончилось, он постоял ещё немного, глядя на свежий холмик. Потом развернулся и пошёл к выходу.

У ворот его ждала та самая старушка.

– Ты Даниил? Сын Анны?

Он остановился.

– Да.

– Я тётя Зина, соседка ваша, с третьего этажа. – Она говорила тихо, но твёрдо. – Я на похоронах стояла, в стороне, не хотела мешать. Мы с твоей мамой по воскресеньям чай пили. Последние три года – каждое воскресенье. Она всё ждала твоего звонка. Говорила: «Зина, он такой занятой, у него работа важная, зачем я буду отвлекать». А глаз у неё был грустный. Очень грустный.

Дан молчал. Комок в горле не давал говорить.

– Ты книгу нашёл? – спросила она в упор.

Он вздрогнул.

– Откуда вы знаете?

– Это я ей дала. Лет пять назад. Мне её сын принёс, Серёжа. Он тоже… в подполье был. Давно, ещё когда книга только вышла. А потом пропал. Год назад. – Она помолчала. – Я каждый день жду, что он вернётся. Выхожу на лестницу, смотрю вниз – может, идёт. Привыкла уже. Только сердце щемит. А книга осталась. Я Анне дала почитать, а она зацепилась. Говорит, это про нас, про таких, как мы. Про нулей.

– Вы тоже… – начал Дан.

– Нуль. – Кивнула она. – Три года уже. Как пенсию отменили, так и стала. Рейтинг ноль – ты для системы пустое место. Ничего, живу. Соседи помогают, кто чем. Система меня не замечает – я для них пустое место. Иногда это даже удобно.

Она достала из-под пальто потрёпанную тетрадку в клеточку, исписанную мелким почерком.

– Вот, возьми. Это Серёжины записи. Он хотел, чтобы правда жила. Тут адреса, имена, где собираются, с кем говорить. Твоя мама просила передать, если с ней что случится. Берегла тебя, боялась. А теперь – поздно бояться.

Дан взял тетрадку. Бумага была тёплой от её рук.

– А вы? Вы почему остаётесь?

– А мне бежать некуда. – Усмехнулась старушка. – Да и кому я нужна? А тут хоть могилки родные. Серёжиной нет, но я всё жду. Буду приходить. К Анне теперь буду приходить.

Она быстро зашагала прочь, не оглядываясь. Платок её развевался на ветру.

– —

В Москву он вернулся поздним вечером. Квартира встретила тишиной. В холодильнике – засохший сыр и пиво. На столе – ноутбук с 47 непрочитанными письмами с работы.

Он сел за стол, положил перед собой книгу и тетрадь. Долго смотрел на них. Потом открыл тетрадь. Мелким убористым почерком были записаны имена, телефоны, явки. *«Москва, м. Пролетарская, книжный магазин «Букинист», спросить Сергея». * *«Кодовое слово: равновесие». *

Он закрыл тетрадь. Открыл книгу. Глаза упали на абзац:

*«Сопротивление начинается с одного человека, который говорит: нет. Который видит несправедливость и не отворачивается. Который готов рискнуть своей сытой жизнью ради того, чтобы другие не умирали в коридорах. Так было всегда. Так будет и сейчас». *

Он захлопнул книгу, отодвинул от себя. Встал, прошёлся по комнате. Посмотрел на часы – половина первого ночи.

Завтра на работу. Завтра он снова будет частью системы, которая убила его мать.

Он лёг на диван, уставился в потолок. Трещина на потолке напоминала карту неизвестной страны.

Где-то там, в этой стране, были те, кто создал эту систему. Люди, которых он никогда не видел. Банкиры, политики, короли старого мира. Они сидели в своих бункерах, пили дорогой кофе и наблюдали, как умирают такие, как его мать.

Дан сжал кулаки.

– Я найду вас, – прошептал он в темноту. – Когда-нибудь.

– —

## Глава 2. Букинист

Утро вторника тянулось резиной. Оно липло к пальцам, застревало в шестерёнках часов, не желая кончаться. Дан смотрел на экран и видел только цифры – зелёные, жёлтые, красные огоньки рейтингов, которые он сам помогал рассчитывать. Раньше это была просто работа: формулы, проценты одобрения, кредитные истории. Теперь каждый зелёный значок напоминал ту женщину в кабинете – сытую, довольную, с платиновым браслетом. Каждый красный – мать в коридоре.

Он попытался сосредоточиться на заявках, но цифры расплывались перед глазами. В голове крутилось одно и то же: *три тысячи рублей, пять часов, коридор*. Он представлял, как мать лежит на каталке, смотрит в потолок и ждёт. Ждёт, когда он переведёт деньги. Ждёт, когда система соизволит обработать платёж.

В одиннадцать он пошёл в туалет и умылся холодной водой. Посмотрел в зеркало. Лицо серое, под глазами тени, губы потрескались. Третью ночь он не спал толком – всё ворочался, думал, видел обрывки снов, в которых мать звала его, а он не мог проснуться. Вода стекала по лицу, смешиваясь с чем-то, что он не позволял себе назвать слезами.

– Возьми себя в руки, – прошептал он своему отражению. – Ты аналитик. Ты работаешь с цифрами. Цифры не врут.

Но цифры врали. Или не врали, а просто были равнодушны. Как та женщина в администрации. Как система. Как весь этот город.

Вернувшись за стол, он увидел на экране заявку: мужчина, 67 лет, рейтинг 320. Запрос на ипотечное кредитование – видимо, для детей, самому уже не потянуть. Система автоматически отклонила. Дан должен был проверить и подтвердить. Он нажал «подтвердить», и перед глазами встало другое: мать лежит в коридоре, мимо проходят медсёстры, она смотрит в потолок и ждёт. Ждёт, когда цифры доползут до сервера.

К горлу подкатила тошнота. Он сглотнул, зажмурился на секунду.

– Дан, ты чего? – Коля из соседнего отдела заглянул через перегородку. Круглое лицо, вечная улыбка, рейтинг 650. С Кубани, жена, ребёнок, ипотека. Обычный парень. Всегда позитивный, всегда с шуткой. – Зелёный совсем?

– Нормально. – Дан выдохнул. – Отравление.

Коля смотрел с сомнением. Потом оглянулся – коротко, хищно – и понизил голос:

– В столовую пойдёшь? Перекурим? Дело есть.

Что-то в его интонации заставило Дана насторожиться. Слишком тихо. Слишком оглядывается.