- -
- 100%
- +
– Какое дело?
– Потом. В столовой.
– —
Столовая пропахла разогретыми котлетами и дешёвым кофе. Коля взял поднос с двумя чашками, сел в углу, подальше от камер. Чёрные шары под потолком слепо таращились в зал, но их угол был мёртвой зоной – Коля выбрал место с расчётом.
– На. – Он подвинул кофе Дану. – Слушай сюда. Ты чего с лица спал? Мать, говорят, потерял? Соболезную.
Дан кивнул. Не хотел говорить об этом. Не здесь. Не с ним.
– Тяжело. – Коля вздохнул сочувственно, но в глазах мелькнуло что-то другое – оценивающее, холодное. – Сам знаю. У меня бабка два года назад… нулёвкой была. Тоже без пенсии, без ничего, в коридоре умерла. Хоронили как кошку – в ящике фанерном, без отпевания. – Он помолчал, давая словам осесть. – Только я тебе что скажу. Это всё лечится.
– Что лечится?
– Рейтинг. – Коля наклонился ближе, и Дан увидел в его зрачках отражение собственного лица – усталого, недоверчивого. – Система – она не железная. Дыры есть. Схема одна есть, проверенная. Деньги нужны – поднимаем рейтинг. Кредитная история хромает – чистим. Документы старые – обновляем. Всё решаемо.
Дан смотрел на него и не верил. Коля – обычный парень, улыбчивый, с ребёнком, с ипотекой. Никогда бы не подумал, что он может такое предлагать.
– Ты про что?
– Про то, что твоя мать могла бы жить. – Коля сказал это тихо, но отчётливо, и каждое слово падало в тишину, как камень в воду. – Если бы рейтинг был выше. Если бы вовремя подняли. Ты же сам считаешь эти алгоритмы. Знаешь, где узкие места. А я знаю, куда нажать.
Дан молчал. В голове крутилось: *могла бы жить*. Если бы он знал раньше. Если бы не ждал воскресенья. Если бы…
– Не здесь, не сейчас. – Коля быстро оглянулся. – Вечером созвонимся. Я скину координаты. Подумай. Ради матери хотя бы. Чтобы не зря.
Он встал, забрал поднос и ушёл, оставив после себя запах дешёвого кофе и тяжёлый осадок в душе.
Дан остался сидеть. Кофе остыл, на поверхности образовалась тонкая плёнка. Он смотрел на неё и думал: *Ради матери. Чтобы не зря.*
Он вспомнил её руки. Холодные, твёрдые, уже неживые. И синее платье в горошек, которое она гладила тем утром первого сентября. Как пахло влажным ситцем и немножко духами «Красная Москва». Как она напевала «Катюшу» и улыбалась ему в зеркало.
И вдруг – яркая вспышка. Мужчина из метро. Белая скатерть, тарелка с пастой, бокал вина. Сегодня в час дня. Ресторан на втором этаже бизнес-центра. Дан посмотрел на часы – 12:45.
Сердце забилось чаще, заколотилось о рёбра, требуя выхода. Он встал и пошёл к лифту. Ноги несли сами, хотя разум кричал: *«Это бред, это случайность, не ходи»*.
Но он пошёл.
– —
Ресторан назывался «Выше». Стеклянные двери, хостес с идеальной улыбкой, запах свежего хлеба и дорогого кофе. Панорамные окна выходили на Москву-Сити – стеклянные фаллосы нового мира, в которых не было места старикам в коридорах.
Мужчина сидел у окна. Тот самый. Платиновый браслет поблескивал на запястье, отсвечивая дорогим металлом. Перед ним стояла тарелка с пастой, бокал красного вина. Он смотрел в телефон, и на экране светилось уведомление – ровно то, что видел Дан вчера в видении.
Дан замер у входа. Мир качнулся, поплыл.
– Молодой человек, вы по брони? – подошла хостес, пахнущая французскими духами и равнодушием.
– Нет, я… – Он развернулся и вышел.
На улице прижался спиной к стене. Пульс заколотил в висках. Руки дрожали. Это было не совпадение. Он увидел это вчера в метро. Увидел – и оно сбылось. Каждую деталь. Даже уведомление на экране.
Он достал телефон, набрал в поиске: «равновесие. орг». Сайт не открывался – заглушка. Тогда он открыл тетрадь тёти Зины, нашёл первую запись: *«Москва, м. Пролетарская, книжный магазин «Букинист», спросить Сергея»*.
До Пролетарской было сорок минут на метро.
– —
В метро он снова смотрел на людей. Они сидели, уткнувшись в экраны, и не видели ничего вокруг. Девушка красила губы, глядя в камеру браслета. Парень играл в игру, где человечки бежали по экрану и умирали. Женщина с ребёнком что-то шептала малышу, но тот смотрел не на неё, а на рейтинг, горящий на её запястье.
Дан думал о том, что у каждого из них есть мать. У каждого свои три тысячи, свой коридор, своя смерть, о которой они ещё не знают. Система уже сосчитала их, разложила по полочкам, присвоила рейтинг. И никто из них не знает, что где-то там, в далёких бункерах, люди в дорогих костюмах наблюдают за ними и решают их судьбу.
*Совет десяти*, – всплыло в голове откуда-то из глубин памяти. Он не знал, откуда взялось это словосочетание. Может, читал где-то. Может, приснилось. Но теперь оно застряло, как заноза.
На станции «Пролетарская» он вышел.
– —
Магазин нашёлся не сразу. Старый особнячок в переулке, вывеска выцвела до нечитаемости, витрины пыльные, заставленные книгами – старыми, потрёпанными, никому не нужными. Дан толкнул дверь – звякнул колокольчик, звук утонул в тишине.
Внутри пахло старой бумагой, плесенью и чем-то ещё – забытым, тёплым. Запах детства: в школе у матери всегда так пахло в библиотеке. Стеллажи уходили в полумрак, книги стояли плотными рядами – от пола до потолка. Ни души. Только тикали где-то старые часы, отмеряя время, которого у всех было так мало.
– Есть кто? – позвал Дан.
Из-за стеллажа вышел мужчина. Лет сорок, очки в тонкой оправе, серая водолазка, внимательные глаза. Руки держал в карманах брюк – жест закрытости, готовности к защите. На браслете – рейтинг 450. На грани.
– Вы Сергей?
– Смотря кто спрашивает. – Голос спокойный, без эмоций. Слишком спокойный для человека с рейтингом на грани обнуления.
– Мне дали ваш адрес. Сказали, вы можете помочь.
– Кто дал?
– Тётя Зина. Из Торжка.
Мужчина чуть прищурился. Вынул руки из карманов.
– Проходите.
Он провёл Дана в подсобку. Маленькая комнатка, заваленная книгами, стол, два стула, электрический чайник. На стене – календарь с видами Крыма, пожелтевший от времени. В углу – старая икона, Николай Чудотворец, с потемневшим ликом.
– Садитесь. Чай будете?
– Нет, спасибо.
Сергей сел напротив, снял очки, протёр стёкла. Руки слегка дрожали – или показалось?
– Тётя Зина, говорите. Давно её знаете?
– Увидел впервые вчера. На похоронах матери.
– Мать похоронили. Соболезную. – Сергей говорил ровно, без интонаций. – И поэтому вы здесь? Из-за тёти Зины?
– Из-за книги. «Революция равновесия». Она сказала, вы тоже… в подполье.
Сергей надел очки обратно. Посмотрел на Дана долгим взглядом. Помолчал, будто что-то взвешивал.
– В подполье. – Повторил он. – Красиво звучит. А по-русски – в розыске. В федеральном. Третий год.
Дан молчал.
– Вы знаете, что за эту книгу дают срок? – спросил Сергей. – Знаете, что любой, кто её хранит, – уже статья? Терроризм, экстремизм, подготовка к свержению строя. От пяти до пятнадцати лет.
– Знаю.
– И всё равно пришли.
– У меня мать умерла в коридоре больницы, потому что я не успел перевести три тысячи до полуночи. – Дан сказал это спокойно, будто о погоде. – Мне терять нечего.
Сергей смотрел на него. В глазах мелькнуло что-то – не насмешка, усталость. Глубокая, въевшаяся усталость человека, который слишком долго живёт на грани.
– Терять есть всегда. – Сказал он негромко. – Просто вы пока не знаете, что.
Он встал, прошёлся по подсобке, остановился у окна, за которым была глухая стена соседнего дома. Стоял так с минуту, не оборачиваясь.
– Ладно. Проверим. Кодовое слово знаете?
– Равновесие.
– Хорошо. – Он повернулся. – Что вы хотите?
– Я хочу понять. Кто вы? Что за книга? Куда идти? Что делать?
– Много хотите. – Сергей покачал головой. – Для первого раза. Обычно люди приходят с конкретным вопросом. Помогите спрятаться. Помогите уйти. Помогите достать документы.
– Мне не надо прятаться.
– А что надо?
Дан задумался. Вопрос был простой, но ответа у него не было. Что ему надо? Отомстить? Найти правду? Просто перестать чувствовать эту тошноту каждый раз, когда видишь рейтинг на экране? Перестать видеть эти вспышки, от которых голова идёт кругом?
– Я хочу, чтобы это прекратилось. – Сказал он наконец. – Чтобы никто больше не умирал в коридорах.
Сергей смотрел на него долго. Потом сел обратно, достал пачку сигарет, закурил прямо в комнате. Рука, державшая зажигалку, заметно дрогнула. Дым пополз к потолку, смешиваясь с запахом старых книг.
– Хорошая цель. – Сказал он, выпуская дым. – Только знаете что? Такие цели стоят дорого. Очень дорого. Обычно – жизни. Иногда – не одной.
– Я готов.
– Вы ничего не готовы. – Отрезал Сергей. – Вы пришли с улицы, с похорон, с эмоциями. Вы даже не знаете, с кем говорите. А вдруг я – провокатор? Вдруг сейчас выйдут люди в форме и положат вас лицом в пол?
– Выйдут?
– Не сегодня. – Сергей усмехнулся вполгубы. – Но могли бы.
Дан молчал, ожидая.
Сергей докурил, затоптал бычок в консервную банку. Посмотрел куда-то в сторону, на пыльные корешки книг.
– Знаете, я ведь правда был в подполье. – Сказал он вдруг тихо. – Два года назад. Потом меня взяли.
Дан замер.
– Не убили, не посадили. Предложили сделку. Стучать – и живёшь. Рейтинг не падает ниже четырёхсот пятидесяти. Жена, ребёнок – при деле. Книжный магазин – прикрытие. А я сижу здесь, слушаю, записываю. Каждую неделю отчёты.
Он говорил это спокойно, глядя в окно. Будто не Дану, а себе самому. Будто исповедовался в пустоту.
– Тётя Зина не знает. – Продолжал Сергей. – Думает, я в подполье. Сын-герой. А я… – Он осёкся, провёл ладонью по лицу. – Я стучу, Даниил. Третий год. Сдаю своих.
Повисла тишина. Только чайник тихо шипел на столе, собираясь закипеть.
Дан смотрел на него и не мог пошевелиться. В голове не укладывалось.
– Зачем вы мне это говорите? – выдавил он наконец.
Сергей пожал плечами. Уголки губ дёрнулись в кривой усмешке.
– Устал, наверное. Хочу, чтобы хоть кто-то знал. Чтобы не думали, что есть правда. Нет правды. Есть система. И мы в ней все – винтики. Одни скрипят, другие смазывают. Я смазываю.
– Значит, тётя Зина ждёт сына, а сын – стукач? – тихо спросил Дан.
– Ждёт. – Кивнул Сергей. – И будет ждать. Пока не умрёт. А я буду приходить на могилу и думать: вот цена выживания. Триста рублей в день. Ровно столько стоит мой рейтинг. Стоимость одной пачки сигарет.
– Сука ты. – Сказал Дан.
– Может быть. – Сергей не обиделся. – Только ты меня поймёшь. Со временем. Когда выберут тебя. Или уберут.
– Меня не выберут.
– Увидим.
Дан резко встал, рванул к чёрному ходу.
И вдруг остановился. Перед глазами вспыхнуло – ярко, больно, как молния. Цифры. Сергей, сидящий за компьютером. На экране – его личный кабинет. Рейтинг: 450. Мигает красным. Под ним – надпись: *«Риск дефолта: высокий. Рекомендуется усиление лояльности»*.
А потом – другое. Тот же Сергей, но через год. Браслет на руке тёмный, погасший. Пустая комната. Никого. Только стул, на котором он сидел.
И где-то на заднем плане – едва различимый символ. Десять точек, расположенных кругом.
Видение схлопнулось.
Дан стоял, тяжело дыша. В глазах потемнело, пришлось опереться о стену.
– Что с тобой? – Сергей смотрел настороженно. – Плохо?
– Нет. – Дан выдохнул. – Нормально.
Он толкнул дверь чёрного хода и вышел в переулок. Ноги подкашивались.
– —
Вечером он сидел в своей квартире и смотрел на тетрадь.
Сергей – стукач. Первая же явка – ловушка. Если бы он не раскололся сам – Дан уже был бы в базе.
Но он сказал правду. Почему?
Может, действительно устал. Может, хотел, чтобы хоть кто-то знал. Может, проверял – как Дан отреагирует. А может, это была последняя попытка сохранить себя – рассказать правду хоть кому-то, пока окончательно не превратился в функцию.
Дан перелистнул тетрадь. Дальше шли другие адреса. Другие имена.
Он закрыл глаза и снова увидел Сергея. Компьютер, красный индикатор, надпись *«Риск дефолта: высокий»*.
И символ. Десять точек.
– Что это? – прошептал Дан. – Совет десяти?
Слово пришло откуда-то из глубин памяти. Может, из книги Разина. Может, из обрывков разговоров в подполье. Он не знал. Но оно застряло.
Рейтинг 450. На грани.
Ещё немного – и Сергей станет нулём. Тогда система выплюнет его. И никто не вспомнит, что он три года исправно стучал.
– Нет. – Сказал Дан шёпотом.
Сам не знал, кому это говорит. Системе? Сергею? Себе? Тем десятерым, что сидят в своих бункерах и пьют дорогой кофе?
Он открыл тетрадь на второй записи.
*«Москва, м. Китай-город, кафе «Угол», каждый вторник в 19:00, спросить Марину»*.
На часах – половина седьмого. Вторник. Сегодня.
Дан встал, надел куртку, сунул тетрадь в карман.
Выходя, оглянулся на книгу, оставленную на столе. «Революция равновесия». Материнский почерк на титульном листе.
– Я пойду, мам. – Сказал он тихо. – Ты не бойся.
Дверь закрылась.
В лифте он достал телефон, удалил переписку с Колей. Потом на секунду задумался, глядя на пустой экран. Стёр и сообщение самому себе, так и не дописанное.
Поезд мчался в туннеле. За окнами мелькали чёрные стены.
Дан смотрел на своё отражение в стекле и видел другое лицо. Чужое. Того, кем он становился. И где-то там, за стеклом, ему снова почудились десять точек, сложенных в круг.
– Нет. – Повторил он снова.
Это слово теперь звучало иначе. Не отрицание – обещание.
– —
## Глава 3. Искра
*2035 год. Москва.*
Три недели Дан жил на два мира.
Днём – офис, отчёты, таблицы, равнодушные лица коллег. Вечером – Пролетарская, подвал, люди с затравленными глазами и тихими голосами. Он привык к двойной жизни быстрее, чем ожидал. Страх никуда не делся, просто поселился где-то под рёбрами и стал фоновым шумом – как гул вентиляции, как гудение дронов за окном, как тиканье часов, отсчитывающих время до очередного звонка.
Браслет он теперь носил в металлической коробке. Колян научил обманывать систему. «Фольга в коробке глушит сигнал, – объяснил он, и в его голосе звучала гордость человека, прикоснувшегося к тайному знанию. – Система слепнет часа на четыре. Главное – чтобы не пищал, когда ты здесь. А на работе надевай, как миленький. Они же видят, если снимаешь надолго».
Дан кивал и делал, как велят. Внутри, глубоко, царапалось сомнение: а что, если коробка не спасёт? Что, если система уже знает, уже следит, уже вынесла приговор? Но он гнал эти мысли прочь. Выбора всё равно не было.
Подполье размещалось в том же подвале, куда его привёл Колян после той странной встречи со стукачом Сергеем. Настоящие подпольщики оказались совсем другими людьми – не запуганными, не сломленными, а тихо, упрямо делающими своё дело. Сергей Петрович, сухой старик с глазами химика, руководил всем. Лёша, вечно дёрганый, отвечал за связь. Тамара Ивановна, бывшая учительница, вела списки спасённых.
Дан постепенно входил в доверие. Сначала просто сидел в углу, слушал. Потом начал подсказывать – мелочи, детали, которые знал только аналитик системы. Сергей Петрович присматривался к нему, но ничего не говорил. Остальные тоже держали дистанцию, особенно Колян – тот всё косился с подозрением, будто ждал подвоха.
Но однажды вечером, когда Дан принёс распечатку с данными о маршрутах патрулей, Колян впервые кивнул ему: «Нормально работаешь». Это было почти похвалой.
А ещё Дан продолжал замечать за собой странности.
Он мог, не глядя на часы, сказать, который час – и ошибался максимум на минуту. Он знал, кто из коллег зайдёт в курилку, ещё до того, как открывалась дверь. Однажды он поймал себя на том, что слышит разговор в соседней комнате через стену – не слова, а общий смысл, эмоции. Как будто стена стала тоньше, как будто мир перестал быть непроницаемым.
Он никому не говорил об этом. Даже себе боялся признаться. Потому что если признаться – значит, придётся принять, что он больше не такой, как все. А принятие пугало сильнее самой системы.
Иногда по ночам ему снился символ – десять точек, сложенных в круг. Он не знал, что это значит, но чувствовал: это важно. Это те, кто за всем стоит.
– —
В тот вечер, когда всё изменилось, Сергей Петрович собрал всех в комнате за железной дверью.
Комната была тесной, прокуренной, заваленной бумагами. Карта района, распечатанная на дешёвом принтере, лежала на столе – линии маршрутов, помеченные красным фломастером. Колян курил в углу, Лёша нервно крутил в руках зажигалку, Тамара Ивановна молча перебирала какие-то бумаги, и её пальцы дрожали мелкой, едва заметной дрожью.
– Сегодня ночью. – Сказал Сергей Петрович. Голос у него был глухой, усталый, но в нём чувствовалась сталь. – Список «нулей» везут в архив. Не в городской, а в старый бункер за МКАДом. Там формируют новые партии для переселения.
– Переселения? – переспросил Дан.
– Так это называется. – Сергей Петрович усмехнулся, но усмешка вышла горькой. – На самом деле – концлагерь. Рабочий посёлок с колючей проволокой. Чтобы не маячили перед глазами приличных людей. Там они работают до смерти – буквально.
Он ткнул пальцем в карту:
– Машина пойдёт по этому маршруту. Остановка одна – на заправке. У них жёсткий график, пятнадцать минут. За это время надо вскрыть фургон и забрать бумаги.
– А охрана? – спросил Дан.
– Два человека. Водитель и охранник. Оба с табельным оружием.
– Нас четверо. – Подал голос Лёша. – А у нас только один ствол.
– Ствол не понадобится. – Сергей Петрович достал из-под стола рюкзак, выложил содержимое на стол.
Три небольших прибора. Один – плоский, размером с пачку сигарет, с мигающим зелёным диодом. Второй – похож на старую рацию, только без антенны, с тремя кнопками. Третий – самый маленький, как брелок для ключей, матово-чёрный, без единой надписи.
– Что это? – Дан смотрел во все глаза.
– Наши игрушки. – Усмехнулся Колян, но в глазах его не было веселья – только холодная решимость. – Подарок от Разина.
Сергей Петрович поднял плоский прибор:
– Это «Морок». Включается на тридцать секунд. Всё, что снимают камеры в радиусе двадцати метров, превращается в белую муть. Система думает, что сбой. Потом восстанавливается, но нас уже нет.
Он взял второй:
– «Сдвиг». Подключается к любому терминалу. Меняет рейтинг того, чей браслет поднести. На пять минут. Потом данные восстанавливаются из резервной копии. Но пять минут – это вечность, если надо пройти через дверь.
Третий, самый маленький, он не стал брать в руки. Только кивнул на него:
– «Эхо». Одноразовое. Создаёт проекцию человека в любом месте в радиусе километра. Длится минуту. Охрана бежит туда, а мы идём сюда.
Дан молчал, глядя на приборы. В голове не укладывалось: как? Откуда? Почему он ничего не знал?
– Это всё из книги? – спросил он наконец.
– Да. – Сергей Петрович посмотрел на него долгим взглядом. – Но не просто из текста. Там были чертежи. Зашифрованные. Мы десять лет расшифровывали.
– Кто?
– Серёжа. Сын тёти Зины. Он был математик. Гений. Шифр оказался смысловым: первые буквы глав складывал в даты, даты привязывал к координатам. Три года убил на это.
– А где он сейчас?
Сергей Петрович помолчал. В комнате повисла тяжёлая тишина, слышно было только, как потрескивает проводка где-то за стеной.
– Пропал. Год назад. Вышел на связь, сказал, что нашёл что-то важное. И всё. Больше не звонил. Мы думаем, его взяли. Но записи остались. Мы до сих пор расшифровываем по кускам.
– Что за важное?
– Он говорил про «Совет десяти». Про тех, кто реально всем заправляет. Крон – только ширма, лицо проекта. А настоящие хозяева сидят в тени.
Дан вздрогнул. Десять точек. Круг.
– Вы знаете, кто они?
– Нет. Но Серёжа нашёл какие-то следы. Банковские переводы, зашифрованные каналы связи. Он вышел на них перед тем, как исчезнуть.
Сергей Петрович убрал приборы обратно в рюкзак.
– Сегодня пойдут Колян, Лёша, Тамара Ивановна. Каждый возьмёт по одному прибору. Колян – «Морок», Лёша – «Сдвиг», Тамара Ивановна – «Эхо». Ты, Дан, остаёшься здесь. Первый раз лучше не лезть.
– Я хочу с вами.
– Знаю. – Сергей Петрович положил руку ему на плечо – тяжёлую, тёплую, чуть дрожащую. – Но нельзя. Если что-то пойдёт не так – ты наш последний шанс. Ты знаешь систему изнутри. Ты нам нужен живым и на свободе.
Дан хотел спорить, но понял – бесполезно.
– —
Он просидел в подвале до трёх ночи.
Время тянулось мучительно медленно. Он смотрел на старые книги, на пыльные стеллажи, на портрет Разина, приколотый к стене кнопками. Молодое лицо, умные глаза, короткая стрижка. Обычный парень. Не пророк, не гуру. Просто тот, кто увидел правду раньше других.
Дан ловил себя на том, что прислушивается к тишине, пытаясь угадать, что происходит там, за стенами. И вдруг понял: он знает. Не слышит, не догадывается – именно знает, что они уже на заправке. Что всё идёт по плану. Что Колян сейчас включает «Морок»…
Он замер. Откуда? Это невозможно. Он сидит в подвале, за три километра от места. Но картинка в голове была чёткой, как наяву: тёмный фургон, свет фонарей, Колян с плоским прибором в руке… и тень женщины у окна кафе за спиной Коляна. Она смотрела прямо на дверь, будто ждала. Лица не разглядеть – только силуэт.
А ещё – символ. Десять точек, выложенных кругом на стене кафе. Или ему показалось?
Длилось это несколько секунд. Потом наваждение отпустило. Дан тряхнул головой, пытаясь прийти в себя. *«Показалось, – подумал он. – Перенервничал»*.
В три двадцать загудел зуммер. Сергей Петрович схватил трубку, послушал, коротко бросил: «Понял» – и положил.
– Всё в порядке. Через час будут.
Дан выдохнул. Только сейчас понял, что всё это время не дышал.
– —
Они вернулись под утро.
Уставшие, грязные, но живые. Колян ухмылялся во весь рот, хотя под глазами у него залегли тени. Лёша трясся мелкой дрожью – то ли от холода, то ли от пережитого. Тамара Ивановна была бледнее обычного, губы сжаты в тонкую нитку.
– Сработало. – Сказал Колян, бросая на стол стопку бумаг. – Список. Все пятьсот фамилий. Теперь мы знаем, кого повезут.
– Что случилось? – спросил Сергей Петрович.
– Всё путём. «Морок» отключил камеры, Лёха вскрыл фургон, я забрал бумаги. Охрана даже не почесалась. Заправка воняла бензином и мокрым асфальтом. Дроны гудели над головой, но «Морок» их ослепил.
– А почему Тамара Ивановна белая?
Колян перестал улыбаться.
– Там был один. В машине. Не охранник, не водитель. Сидел в углу, смотрел на нас. И не двигался. Мы его не заметили сначала, думали, труп. А он живой. Просто сидел и смотрел.
– Кто?
– Не знаю. Молодой, в чёрном, без знаков. Но у него были глаза… – Колян запнулся. – Глаза фосфоресцировали в темноте. Я сам видел. Зелёным таким светом. И ещё… он не дышал. Я специально смотрел – грудь не двигалась. Совсем.
– Ерунда. – Сказал Сергей Петрович, но в голосе его не было уверенности. – Перенервничал.
– Не ерунда. – Тамара Ивановна заговорила впервые. Голос у неё был тихий, срывающийся. – Я тоже видела. У него глаза мерцали, как у хищника. И когда я на него посмотрела, у меня голова закружилась. Будто он в меня залез.
– Что значит «залез»?
– Не знаю. Мысли чужие появились. На миг. Что мы умрём здесь. Что всё зря. Что сопротивление бесполезно.
В комнате повисла тишина.
– Почему он вас не тронул? – спросил Дан.
Колян пожал плечами:
– Не знаю. Может, не захотел. Может, ждал чего-то. Или кого-то.
Дан почувствовал, как по спине пробежал холодок. Картинка, которая явилась ему несколько часов назад – тёмный фургон, свет фонарей, женщина в окне, десять точек на стене… Он тогда подумал, что показалось. А если нет? Если он увидел то, что происходило за километры?