Семь ступеней к миллениуму

Флешбек №1. Детство. Семья.

Дед у меня был обалденный. Высоченный красавец, фронтовик, офицер ВВС. Да еще и сказочник. Десять лет подряд, с 1970 года (моего рождения), до 1980 года (своей кончины), он каждый вечер приходил к моей постели, садился рядом и рассказывал сказку, каждый раз новую, собственного сочинения. В основном это были истории про двенадцать гномиков. (Правда мило, что не гномов, а именно гномиков?) Его сюжеты захватывали и волновали, но голос дедушки, гипнотически убаюкивающий, неизменно и гарантированно меня усыплял. До того, почистив зубы и облачившись в пижаму, я нырял под одеяло и замиранием сердца прислушивался. Откуда-то издалека ко мне приближался голос деда Виталия, нараспев декламировавшего неизменную присказку: «маленький мальчик залез на диванчик, с диванчика на сундучок. Дайте в ручку пятачок!» В этом месте я протягивал ладошку, дед шебуршал в ней пальцами, собранными в щепоть, и волшебство начиналось. В конце семидесятых в нашей семье появился магнитофон, и вот тогда удалось через микрофон записать одну из сказочек на дрянную кассету, а хороших тогда еще не было. Туда же была записана исполненная мною песня, но услышав со стороны свой голос, я был настолько поражен его писклявостью, что надежно запрятал его и забыл – куда. Спустя годы эта советская кассета «МК – 60» нашлась (в отличие от голоса), но к тому времени магнитный слой с неё благополучно осыпался, а жаль.

Мы жили в трёшке, полученной дедом, в новом доме на четырнадцатом этаже. Из окна квартиры мама Лена наблюдала, как мы с её отцом в виде маленькой и крошечной фигурок степенно прогуливаемся по аллеям парка имени Гагарина, причём я, подражая деду, закладывал руки за спину, а если уставал, то он без всяких видимых усилий сажал меня на плечи. Ему это нравилось, и он часто катал меня по квартире из комнаты в комнату, а я обозревал интерьер с высоты, пока мне ещё не доступной. По выходным я любил забраться дедушке под бочок, и лениво водить рукой по его медалям, что рядами висели на настенном ковре. Они тихо и торжественно отзывались бронзовым звоном. Однажды, в 1976 году они зазвенели сами по себе, вместе с хрусталём в серванте. Люстры стали раскачиваться и дед Виталий, решив, что пришла пора помирать, лёг и сложил руки на груди. Однако необычную качку заметили все домашние и возникла нелепая версия, что началось землетрясение. Дед немедленно вскочил и стал руководить эвакуацией, которая закончилась, не начавшись, едва мы обнаружили дикую давку на единственной узкой лестнице нашей высотки. Пришлось всем, включая меня с плюшевым медведем в обнимку, вернуться обратно и сидя на стульях, словно на качающейся палубе корабля, надеяться на архитекторов и строителей нашего дома. Те не подвели, дом не пострадал, но жить стало тревожнее.

В начальную школу, которая была совсем рядом с домом, я ходил с удовольствием. Стараниями бабушки я уже в шесть знал грамоту и счёт, так что в первом классе мне нравилось, хотя и последующие не принесли мне проблем с успеваемостью. Мальчик я был спокойный, на переменах не носился, как угорелый, а когда одноклассники уходили в столовую, я оставался за партой и съедал свой завтрак, запивая чаем из термоса, или не запивая, в зависимости от того, разбился очередной термос, или нет. Я не ел со всеми из-за аллергии (или, как тогда говорили – диатеза) почти на все продукты. Проще было перечислить, что мне было можно. Когда гости с порога совали мне шоколадку, я убирал руки за спину и заученно повторял: «спасибо, но мне нельзя». На апельсины я смотрел как на яд, ложка мёда меня могла убить. Я ненавидел весну. Когда наступала пора цветения, я умывался слезами и соплями, с утра до вечера. В углах моего большого (в отца) рта вечно язвились «заеды» и мама ласково звала меня «мой Гуинплен». Наконец она отвезла меня в Филатовскую больницу, где пожилая еврейка стала втыкать в меня десятки игл, три раза в неделю. Взамен я ей предоставлял информацию о своих симптомах, в виде таинственных значков, подробно внесённых в специальную тетрадь в красной обложке. Вскоре новомодное иглоукалывание, или акупунктура, в сочетании с поеданием гадкого «мумиё» стали приносить плоды и рацион моего питания расширился. К тому времени я уже перешёл в третий класс и увлёкся лицедейством. Наставники мне доверили в школьной постановке играть крошечную роль скучающего кабачника, который ненавязчиво убалтывает Ивана сгонять за Жар-птицей. Я настолько вжился в роль, что немедленно был приглашён в Театральную студию при Доме Пионеров, причём единственный из всей труппы. На сцене мы погружались в магию. Каждое новое упражнение меня приводило в восторг.

Мы следовали друг за дружкой вдоль рампы и по каждому хлопку педагога принимали новые позы страха и ужаса.

С помощью пантомимы заставляли угадывать совершаемое действие.

С аппетитом «уплетали» поролоновую еду.

Повторяли все произнесенные ранее слова, добавляя новые, и совершали еще множество чудесных действий.

Как только мне стало казаться, что жизнь, наконец, заиграла новыми красками, в спортзале школы появился Михаил Алексеевич. Он обрядился в кимоно поверх красного спортивного костюма и объявил набор в секцию экзотической борьбы Дзюдо.

– Кто знает какие-нибудь приёмы? – гаркнул тренер. Нечистый дух меня дёрнул поддаться на эту дешёвую уловку, и я немедленно вызвался. Но видно тот, кто меня подтолкнул выйти вперед и попытаться свалить с ног тренера был так явственно виден, что тренер сразу задал вопрос: «что ты залазишь под меня, как чёрт под кобылу?» Я немедленно ретировался, но когда рассказал об этом случае дома, встретил необычное воодушевление.

– Решено, ребёнок должен стать дзюдоистом! – объявили мне своё парадоксальное решение домашние. Пока я совмещал посещение театральной студии с секцией борьбы, жить ещё можно было. Но вскоре меня поставили перед фактом, что со следующего года я буду учиться в другой школе, в экспериментальном спортивном классе, состоящем из одних мальчишек, на другом конце Москвы.

– А как же моя любимая театралка? – тоскливо спросил я.

– Придётся тебе выбрать одно направление, – отвечала мама.

– Я выбираю драмкружок.

– Нет, ты выбираешь Дзюдо!

– А это точно был я?

– Конечно, просто ты этого еще не знаешь, но в будущем скажешь «спасибо». Спорт укрепляет тело и дух, а от кривляния на сцене нет никакого проку.

Дедушка отнесся к скорым переменам в моей жизни с сочувствием. В этот вечер он особенно долго шаркал ногами, добираясь до моего диванчика в «большой комнате», а попросту – в гостиной. Грузно присел на край, пристально вгляделся в меня старчески слезливыми глазами, с добрыми лучиками по краям и начал свою присказку. Когда я протянул руку, то в ладонь мне, вместо привычной щепоти упала крупная тяжёлая монетка.

– Что это, дедушка?

– Это тот самый пятачок. Теперь настоящий.

– А зачем он мне?

– Завтра выходной, и этот день мы посвятим изучению Метро, а именно маршрута от Каховской до Новослободской. Я научу тебя спускаться под землю, покажу – где встать, чтобы не упасть на рельсы, куда зайти и прислониться, чтобы тебя не раздавили пассажиры. Покажу где делать пересадку на Белорусской, ведь сопровождать тебя в дальнейшем будет некому. А пятачок ты бросишь в турникет, и так оплатишь свой проезд.

– Дедуля, а сказка сегодня будет?

– Обязательно, но помни, что сказки иногда кончаются.

Под самый «олимпийский» новый год, а именно 31-го декабря, дед неожиданно умер, причём, как говорится: «ничего не предвещало». На самом деле «предвещало» и все пять сильных сердечных приступов незадолго до этого, означали то, что лопались слои аорты, один за другим и каждый раз могла помочь операция, но тогда еще не умели диагностировать аневризму. Мать была безутешна, даже бабушка Соня, кажется, не так убивалась. Хотя она и раньше много курила, а теперь она будто поселилась на кухне с сигаретой в руке. Начались траурные мероприятия, и мне маленькому, они казались чем-то невообразимым, я впервые столкнулся со смертью, и она меня шокировала. Я замкнулся в себе, лицо моё превратилось в маску, а мама трясла меня и требовала проявлений скорби. Я не понимал, чего от меня хотят, выслушивал обвинения в бесчувственности и не знал, как реагировать. Как-то раз, после очередного посещения могилы дедушки Виталия, точнее – ячейки колумбария с его прахом, мама с особой неприязнью оглядела мою сутулую фигуру и сказала: «какой неприятный у меня ребёнок, какой-то – «карлик Нос». Я немедленно ссутулился ещё сильнее.

Дома меня переселили спать в бывшую дедову кровать, напротив бабушкиной постели, что стояла в дальней комнате. Теперь вечером я уже не слышал шлёпанья дедовых тапок и любимой присказки, а прислушивался к стуку сердца. Мой разум был обременён знанием о тщете бытия, и казалось – оболочки моей аорты также лопаются одна за другой. Затем, в моём воображении книжный стеллаж отъезжал в сторону и моя кровать, закатывала меня ногами вперёд в жерло огненной печи, также как тело моего бедного дедушки.

Отец Володя мне деда заменить не мог. Сколько я не лез к нему с играми, он лишь криво сжав губы, смотрел куда-то сквозь меня, а если и учил чему-то полезному, то с криками и руганью, а затем прогонял, как ни к чему не способного. Впрочем, видел я его редко, лишь когда он возвращался в отпуск из далёкой Якутии, где зашибал «северную» деньгу, управляя отрядом вертолётчиков. Отдавая ему должное замечу, что семью он содержал в достатке, мы не бедствовали. На расстоянии он меня даже любил и присылал письма с обещаниями летних забав в стихах: «будем мы строить с тобой корабли, чтоб доплывали до дальней земли». По прибытии немедленно забывал об обещаниях, проводя в пьяном дыму с друзьями вечер за вечером. Я как-то услышал, что из воска можно лепить предметы. Нашёл свечку и не зная, как подойти к делу, рискнул отвлечь отца от общения. Он охотно откликнулся, взял в руки и стал мять и мучить эту свечу, пока она не рассыпалась в труху. «Не видишь, что ли, не лепится, ничего не лепится!» – кричал он мне в лицо.

Я любил болеть. Тогда даже отец мне улыбался, заглядывая – спрашивал: «как ты?» И не дождавшись ответа, выходил вон. Тогда ко мне возвращалась моя добрая мама, поила меня чаем с малиновым вареньем и шептала ласковые слова. На ночь она пела мне колыбельные со своим особым придыханием и включала уютный ночник. Я плыл на волнах жара и блаженства и засыпал.

Всё чаще, по вечерам, после работы мама и бабушка подолгу сидели на кухне в облаках сигаретного дыма. Софья Ивановна раздражённым и монотонным голосом что-то выговаривала Елене Витальевне и в чём-то её упрекала. Та лишь оправдывалась и плакала, потом в слезах уходила к себе и закрывалась. Бабушка еще некоторое время молча сидела и загадочно улыбалась.

Мамины мигрени участились. Меня не пускали к ней в комнату, когда она, изнемогая от боли выла, закусив подушку. Я сидел за стеной, слушал равномерный стук, с которым мама билась головой о стену и ждал, когда приступ её отпустит и она, наконец, уснёт.

Подобно тому, как луч солнца золотого, вновь показывается нам во всей красе из-за туч, после каждой чахоточной зимы и слякотной весны наступало бодрящее лето. С наступлением каникул вся семья начинала сборы в Казань, где жила мама отца – бабушка Надя. Она владела половиной домика в дачном посёлке, который я постоянно видел в своих сладких грёзах. Едва в открытое окно начинали тянуться сладкие ароматы прелой земли, я умолял закрыть форточку, иначе: «меня выдует в Зелёный Бор». Году этак в семьдесят пятом сборы на поезд были отменены в связи с важным событием. Отстояв очередь и получив заветный ордер на приобретение автомобиля «Жигули» одиннадцатой модели (ВАЗ 21-01 с форсированным двигателем), семья торжественно прибыла на автостоянку, где на нас дружелюбно смотрели круглыми наивными глазами сотни необъезженных «копеек». Предстоял нелёгкий выбор цвета – жёлтый или голубой? Жребий был брошен и впервые мама, папа и Алёша загрузились не в душное купе поезда, а в салон с запахом «новая машина». С тех пор мы уже каждое лето часов пять утра выезжали из дымной Москвы, а часов в одиннадцать вечера нас уже встречала казанская бабуля на кухне со своими неизменными пирогами с луком и яйцом, с малиной, с яблоками, с рисом, с картошкой и прочее слюнотечение. В Зелёном Бору с родителями происходило волшебное преображение. Мама снова превращалась в ослепительную красавицу и в купальнике на волжском пляже притягивала взгляды восторженных мужчин. Рядом с ней мускулистый отец в очках – «пилотах», снова выглядел героем – авиатором. Он учил меня плавать и ничто в моём неумении не вызывало у него раздражения. Мама, глядя на наши водяные забавы заливисто смеялась и сверкала на солнце жемчужными зубами. Позади нас, за песчаной полосой, за сосенными посадками, на нас одобрительно глядел густой лес, сидя как в театре на возвышающихся террасами холмах и призывно махал зелёными руками… Да, такое было время…

Ступень Вторая. Выписка из трудовой книжки: 01.06.1992. Творческо – производственное телерадио – общество «Радар». Принят на должность телеоператора сценарно – проектной студии.

Служу Советскому Союзу

После того, как «Телекинохроника» закрылась, начался долгий период моих скитаний по бесконечным телекоридорам. Поминая Фараду и его «ну, кто так строит», я стучался во все двери унылого "олимпийского" корпуса с неясными намерениями. (А, кстати, ту сцену из фильма "Чародеи", снимали именно там). Наконец, за одним из белых прямоугольников мне повстречались вежливые люди, которым я отрекомендовался кинооператором, что, конечно, было чистым блефом. Очень вежливо мне предложили немедленно выехать с ними на съёмки интервью с высокопоставленным генералом. От таких предложений не отказываются! Нежно обнимая редакционный «Бетакам» и пытаясь вспомнить, какие кнопки на нем нажимать, я оглянулся на табличку на двери крошечного кабинета. На ней было написано: Телерадиостудия «Радар», редакция программы – «Служу Советскому Союзу». Ого – ничего себе! Тут позвольте небольшую справку. Дело в том, что современному читателю эта уставная фраза знакома, но название такой передачи уже никто не помнит.

Справка: «Служу Советскому Союзу» – еженедельная телепередача «о воинах и для воинов", выходившая на ЦТ по воскресеньям в 10:00, сразу после передачи «Будильник» (с повтором по понедельникам). Просмотр телепередачи был рекомендован, ни много ни мало, ГПУ Армии и Флота. Время для просмотра телепередачи в воскресные дни отводилось в распорядке дня каждой советской воинской части. «Служу Советскому Союзу» была самой рейтинговой телепередачей в Советском Союзе после информационной программы «Время» (была даже такая команда: "рассаживаемся на просмотр") – её смотрели около 30 % телезрителей («Время» – 55 %).

На тот момент популярность передачи была уже на излёте, редакция занимала крошечную комнатушку без окон и дверей, в которой было не повернуться. У стены стоял огромный катушечный магнитофон, за которым стоял зелёный человечек в форме майора и отчего-то воровато зыркая по сторонам, быстро монтировал радиоверсию передачи. Прослушав фрагмент записи, он вытягивал плёнку и ножницами, вырезал неугодный кусок, выбрасывая его в корзину, а стыки склеивал. На меня он не обратил никакого внимания и смотав свои обрезки на катушку, смотался и сам. Я не заметил, чтобы он ладил с моими будущими компаньонами, всегда безмолвно появляясь без шума и так же исчезая. Его повадки походили на шпионские и перед последним своим исчезновением он успел мне шепнуть:

– Ты смотри, будь осторожнее с этими хмырями.

А вот Димочка и Валерчик (так они мне представились) были людьми открытыми. За пять минут до того, как я залихватски предстал перед ними, они обсуждали, где им взять оператора, поскольку некий Вольдемар опять запил. Потому и разглядывали сейчас меня изучающе, но не очень придирчиво. Я как раз недавно очень удачно прикупил в переходе высокие шнурованные ботинки, заправил в них болотного цвета «бананы», а поверх турецкого свитера «с орлом» надел прямого кроя куртку цвета хаки, так что мой внешний вид, думаю, сыграл решающее значение. А внешний вид Димочки и Валерчика произвел на меня поначалу противоречивое впечатление. Очень уж они странную пару составляли, сидя вместе за одним столом (студия была очень тесная). Если Димочка, будучи военкором, был просто по-девичьи красив, обаятельно улыбаясь и хлопая на меня огромными ресницами, то крупноголовый и круглолицый Валерчик пугал меня совершенно зверским выражением лица. Впрочем, как я узнал вскоре, нрава он был тихого и кроткого. Ну, вот, раз я им так вовремя подвернулся, то они меня и взяли собой. В принципе, Валерчик, как выяснилось, мог и сам снять сюжет, он это умел, но предпочитал вести организационные работы, а камеру недолюбливал, поскольку больше привык ощущать на плече РПГ и прочие «базуки». Ехали мы на сюжет долго, но только из-за того, что надо было попасть на особо охраняемую территорию и нас много раз проверяли и шмонали на различных КПП. Это было особо замечательно, с учетом того, что Димочка и Валерчик меня впервые увидели только сегодня. Вся эта кутерьма меня сильно напрягала, но ясно было, что назад пути нет и надо этот шанс отработать по – полной. Так что в кабинете генерала, восседавшего за длинным столом я нашел лучшую точку, зафиксировал по уровню камеру на штативе, приблизил трансфокатором и откатил назад картинку (дабы не съехать вбок при записи), экспонометром выбрал тёмные участки. Потом разогнал эту темноту портативным софитом, микрофон поставил так, чтобы он не лез в кадр, но при этом не фонил при записи и еще пуще расстарался, всячески демонстрируя, что дескать я – ого-го! Камера, мотор, Димочка задает вопросы, генерал обстоятельно отвечает, из его речи выстраиваются победные реляции, Димочка важно кивает и согласно машет ресницами. Все прошло как маслу, в этом я убедился, просмотрев запись в машине, по пути в студию, через черно-белый видоискатель «Бетакама». Но вот, что-то я упустил, беспокойно думалось мне тем вечером перед сном…

На следующее утро, гладко выбритый я, спозаранку, в нетерпении, примчался в студию. Димочка вежливо, снисходительно улыбался, а вот Валерчик отводил взгляд, но, когда кидал его на меня, буквально прожигал насквозь. Кассета была уже заряжена, цветной монитор замерцал, и о ужас, с него на меня воззрилась сине – фиолетовая физиономия на аквамариновой шее, которая торчала из голубого мундира!.. Так вот, что я упустил – не взял баланс белого цвета. Первые электронные камеры, несмотря на свой большой вес и габариты (а ещё и аккумулятор приходилось носить отдельно, на сумке через плечо), были ограничены в функционале и не могли самостоятельно отличить дневной свет от искусственного. Цветовая температура дневного освещения составляет в среднем 5500 Кельвинов, а широко тогда использовавшиеся лампы накаливания – 3200 этих самых Кельвинов. Наш глаз, а точнее мозг, мигом меняет синюю уличную картинку на жёлтую домашнюю, а вот электроника начала девяностых этого не умела. Генерал сидел в помещении, а камерой до того кто-то снимал на улице, а я её не перестроил. А делалось это так; перед объективом помещали лист бумаги и нажималась специальная кнопочка, вот и всё. В общем – резюмировали Дима с Валерой – все с тобой ясно. Исправляйся, учись, набирайся опыта. В штат не возьмём, но на сюжеты будем вызывать, и платить – сдельно. По рукам? Вот и славно!

Надо заметить, что мне сделали хорошее предложение. В целом денег выходило больше, чем, когда я работал ассистентом кинооператора. Немудрено, так как трудно тогда было найти работу, на которой бы платили меньше восьмидесяти, ну или ста рублей. Кроме этих унизительных рублей еще и приходилось сносить обзывательства, типа – «старший помощник младшего дворника». Всё решительно в прошлом! Пошла серьезная работа, сплошные выезды и командировки, но есть одно «но». Надо постараться не спиться. Пили эти суровые люди самозабвенно. В одной воинской части после дневных забав в стиле «на поле танки грохотали», я едва успел вытереть пыль с объектива, как в штабе, где нам выделили комнату для оборудования, пронеслась весть о вечернем банкете в честь «тевизионщиков». Тут же мимо нас стали буквально бежать к выходу все сотрудницы штаба. Первыми, логично, что быстрее бежали те, у кого ноги подлиннее. За ними семенили те ноги, что покороче и даже почтенные матроны с одышкой, не стесняясь седин, бодро стучали каблуками по лестницам. Мне бы тогда уже смекнуть, что к чему и скоротать время в подсобке, но – нет, попёрся я с Димочкой и Валерчиком на этот адский «банкет». Поляна в зале для торжеств была накрыта конечно знатная, но закусывать у бравых вояк было, видно, не в чести. Они стали, соревнуясь в скорости и краткости произнесения тостов стремительно надираться. Причем хлестали неразбавленный спирт из неопознанных огромных бутылей. Я не сразу опознал их содержимое и махнул полстакана не глядя, но сразу пожалел, поскольку башню сорвало знатно. Дальше мне оставалось лишь глазеть через свое искажённое, как в кривых зеркалах восприятие за нарастающей энтропией, не в силах ни на что повлиять. Тела защитного цвета разной высоты и плотности бурлили, перекатывались, обнимались, махались и валились вокруг в нарастающем темпе безумного танца. В уши лился монотонный гул и дикие выкрики, состоявшие из бесконечно перемежаемых конструкций из одних и тех – же междометий и гениталий. В какой-то момент стала ясна подоплёка дневного массового дамского побега, так как в одном из неприметных помещений была обнаружена несчастная жертва, причем опознана в своем гендере по тонкому писку. Масса галантных кавалеров немедля устремилась на писк и излила весь арсенал комплиментов и признаний, а некоторая часть наиболее возвышенного офицерства изволила немедля стреляться на дуэлях. Пискле удалось, не без ущерба для обмундирования вырваться из амурных сетей и выпрыгнуть в окно (кажется, было не высоко), где ее немедля подхватили и унесли в ночь. Я глянул на своих товарищей, но не обнаружил ни тени смущения, как видно, все происходящее было им не в первой. На красивом лице Димочки вообще играли грёзы, будто он в настоящий момент был далеко отсюда, в неких благоухающих садах. Валерчик – же был предельно сосредоточен, как в гуще боя и склонившись сообщил мне на ухо военную тайну: «держись, братан, с утра выезжаем БЖРК снимать». – «Бэжеерка» – проблеял я и немедленно уснул, упав лицом в салат…