Пока город спит: страшные «сказки»

В такую редкую неделю в доме Артёма всё меняется: будильник не нужен, потому что свет сам бьёт в веки ещё до семи, и, если бы не Лена, которая дышит рядом так громко и ровно, что кажется – за окном море, он бы мог подумать, что проснулся не в своей жизни, а где-то на каникулах, в чужой юности.

В такие утра воздух кажется плотным, насыщенным чужими голосами: с самого раннего утра во дворе хлопает дверь, соседка с третьего этажа кидает мусорный пакет прямо из окна, кричит что-то мужу. Под окнами уже шумят машины, люди спешат к метро, кто-то выгуливает собаку и уговаривает её не бежать за голубями. На лестнице скрипит тележка – бабка с первого этажа снова едет за хлебом и ворчит на весь подъезд.

Артём слышит всё это сквозь полудрёму, и ему странно спокойно – как будто этот гул и есть доказательство жизни: пока вокруг хлопают двери, сосед ругается за перегородкой и пахнет свежим хлебом снизу – значит, всё идёт правильно, ничего не случилось.

В такие дни вспоминаются детали, о которых обычно не думаешь: плитка у лифта тёплая от солнца, на стекле отпечатки детских ладошек, в подъезде пахнет кофе, и даже ржавчина на почтовых ящиках кажется почти уютной.

Он не открывает глаза сразу – слушает, как в квартире гуляет воздух, как Томас, их полосатый кот, стучит хвостом по полу, проверяя, кто первым сдастся и встанет. Иногда Артёму кажется: если он задержится в этой паузе ещё минуту – всё обнулится, и день не начнётся вовсе, и все эти простые вещи, что рядом, исчезнут в каком-то нелепом сне.

Лена спит на спине, чуть разомкнув губы, и во сне держит его за палец, будто боится отпустить. У неё привычка – в самую жару уходить в сон с головой, и Артём всегда удивляется, как она не задыхается под двумя одеялами. Иногда он гладит её по плечу – медленно, чтобы не разбудить, просто чтобы вспомнить: вот она, рядом, жива, не где-то, а здесь.

Однажды он сдается, медленно выбирается из-под её руки и идёт на кухню – босиком, чтобы не скрипеть половицами (впрочем, увы, если половицы скрипят, то им всё равно – босиком ты или в тапках). Томас уже ждёт, прыгает на стул, смотрит обвиняюще – как только коты умеют.

– Я понял, понял. Сейчас будет, – шепчет Артём.

Старая турка, молотый кофе из мешочка с зажимом, ложка сахара для Лены, соль на кончике ножа, чтобы не убежал. Вода закипает – всё кажется вечным, пока не прозвенит будильник.

Он смотрит в окно: двор ещё сонный, дворник в яркой жилетке поливает дорожку из шланга, у магазина внизу уже очередь – кто-то за хлебом, кто-то просто так, поболтать.

Хлеб вчерашний, но если намазать толстым слоем масла, Лена скажет, что ничего не заметила.

Пахнет почему-то детством – не летом даже, а тем июнем, где он ещё мальчишка, и никто не знает, что потом всё станет иначе.

Лена появляется на пороге кухни, как во сне, но смотрит сразу строго:

– Почему меня не разбудил? – голос хриплый, чуть недовольный, но не по-настоящему.

– Ты так спала, что я не рискнул. И вообще, ты полночи что-то листала, слышал, экран светился, – улыбается Артём, не глядя на неё.

– Я искала вчерашний заказ… и комментарии читала, – фыркает Лена, садится на табурет. – И всё равно не помню, о чём они.

Томас, уловив момент, тут же прыгает ей на колени, довольно урчит.

– У тебя он всегда на коленях, – ворчит Артём, – точно любит больше меня.

– Нет, он просто знает, кто у нас слабое звено. Я слишком мягкая для него.

– Для меня тоже, – чуть тише говорит он, отрезая хлеб.

Лена тянется за кружкой, не попадает, зевает в кулак.

– В следующий раз разбуди меня всё-таки… Даже если кофе не готов.

Лена уходит на минуту в ванную, а Артём быстро убирает крошки со стола – знает, что она не любит начинать день с бардака, но всё равно забывает насыпать Томасу корм, и кот смотрит на него с укоризной – прямо как Лена, только молча.

Возвращается Лена, смотрит строго:

– Ты, как всегда, обещаешь, но потом забываешь, – говорит она, но в голосе больше привычного ворчания, чем упрёка.

Артём улыбается, пожимает плечами – он давно сдался в этих мелочах.

– Помнишь, как ты первый раз потерял мои ключи? – вдруг спрашивает Лена, и голос у неё становится мягким, почти тёплым.

Артём сразу вспоминает первый месяц в новой квартире: коробки повсюду, запах свежей краски, неразобранные вещи и постоянная путаница с ключами – то терялись, то вдруг находились в самых неожиданных местах.

– Я тогда всерьёз думал, ты меня выгонишь, – смеётся он, вспоминая, как искал ключи в грязном подъезде и чуть не поругался с соседкой.

– А я боялась, что ты просто уйдёшь и больше не вернёшься, – отвечает Лена, уже не смеясь, а как говорят люди, слишком хорошо знающие друг друга. Они давно не боятся быть смешными.

Между ними на секунду возникает тёплая пауза – какая бывает только у тех, кто многое пережил вместе.

Томас в это время обходит их по кругу, трётся о ноги, словно тоже вспоминает что-то своё – и утро снова становится чуть тише, чуть ближе к тем самым дням, когда всё только начиналось.

– Вот уж не знаю, – усмехается Артём, – ты в первые пять минут всегда меня пугаешь.

– Потому что в первые пять минут ты особенно бесишь, – улыбается она в ответ, уже чуть теплее.

Они завтракают молча, каждый греется в своей тишине. Лена ест быстро, параллельно что-то читает в телефоне – новости, какие-то переписки, иногда бросает короткий взгляд в окно, словно беспокоится: не опоздать бы. Артём машинально наблюдает, ловит взгляд на том, как у неё слиплись волосы, как она морщится с первым глотком кофе.

– Кофе сегодня горчит, – говорит она небрежно.

– Значит, будешь бодрая, – улыбается Артём.

Томас прыгает на подоконник, мяукает, требовательно смотрит в чашку Лены.

– Этот мошенник, – вздыхает Лена. – Опять думает, что ему что-то перепадёт.

– Он, как и я, на всё надеется, – отзывается Артём, кивает на булочку.

Она отламывает маленький кусок, кидает коту, потом смотрит на Артёма, улыбается:

– Не забудь сегодня купить хлеба.

– Уже отметил в голове.

– Вот только не забудь, а то я тебя знаю.

Они снова замолкают, завтракают. Ни одной фразы – «про жизнь», ни одной мысли – «про случай».

Просто утро обычных людей, не подозревающих, что любое следующее может стать последним.

Они собираются на работу: Лена долго ищет ключи, забывает, куда положила зонт, ворчит на погоду («вот увидишь, дождь всё равно пойдёт к обеду»).

Перед выходом Артём хватает её за руку, прижимает к себе, долго не отпускает.

– Позвони, когда доедешь, – говорит он.

– Конечно, – улыбается Лена. – И ты мне.

Когда она уходит, в квартире как будто тускнеет свет.

Артём слушает, как хлопает входная дверь, как Томас устраивается на подоконнике, ловит первую тень от дерева во дворе и только тогда понимает – утро закончилось, и день уже начался.

Он выходит следом и идёт к машине, бросает сумку на пассажирское сиденье, включает радио – прогноз погоды, кто-то поёт летнюю песню, город звучит как обещание.

На перекрёстке привычная пробка – всё те же лица за рулём, кто-то сигналит без толку, кто-то залип в телефон. Дети на самокатах проносятся у самого бордюра, у девушки из соседнего авто орёт радио, водитель обругал другого через стекло – привычная, как воздух, суета.

Артём ловит себя на том, что просто ждёт, когда загорится зелёный, а мысли где-то далеко: вспоминает, закрыл ли дверь, напоминает себе купить хлеба. Всё идёт своим чередом – ни зла, ни особой радости, просто утро, в котором нет ничего удивительного.

Зажигается зелёный.

Он чуть замешкался – задумался, поиграл пальцами по рулю, отвлёкся на радио.

Сзади кто-то коротко сигналит – «ну давай же, поехали!»

И тут – резко, на красный – на огромной скорости вылетает тёмная иномарка.

Она проносится перед самыми машинами, все, кто стояли впереди, рефлекторно жмут на тормоза, доносится ругательство.

Артём вжимается в сиденье – только что он мог поехать, буквально на секунду раньше, и тогда всё бы оборвалось, – но теперь просто смотрит вслед уносящейся машине, и его пальцы холодеют.

Сердце отбивает короткую дробь, потом стихает. Остальные машины трогаются, кто-то ещё сигналит. Всё приходит в привычное движение, как будто ничего не было.

Он едет дальше, будто ничего не случилось, но внутри – легкая дрожь, немой вопрос: «А если бы не задумался?..»

(Эхо других миров – 1)

В том мире Артём не вернулся домой. Лена весь день ждала его сообщения – «добрался, купил хлеб» – но телефон молчал. Вечером она пересматривала фотографии, перезванивала друзьям, в квартире становилось всё тише. Томас долго сидел у двери, потом ушёл в пустую комнату. В другой реальности никто не сказал продавцу в булочной: «Для Лены», багет так и остался на полке. У коллеги закончился рабочий день – но никто не напомнил про встречу в обед. На кухонном столе осталась булочка, которой так никто и не коснулся. В этот день мир для кого-то стал необратимо другим.

В офисе страховой фирмы «Северная гарантия» всё как всегда: в коридоре пахнет вчерашним кофе и бумагой, кто-то шумит у копировального аппарата, из переговорки доносятся тихая ругань – не работает принтер, не сходится отчёт, не туда положили документ.

Артём входит, здороваясь вполголоса. Михаил машет рукой из-за экрана, не отрываясь от своего отчёта.

– Привет.

– Привет, – бросает Артём, бросает сумку под стол, садится.

Несколько секунд просто молчит, щёлкая мышкой, будто ждёт, когда тело догонит мысли.

Всё идёт своим чередом: коллеги спорят, кто сегодня последний зайдёт к начальнику, кто опять забыл что-то скинуть на почту, кто принес с утра кекс и не признался.

Жалуются на новый чай – «опять дешевый, как из автомата», или ругают кондиционер и рассказывают о пробках.

Артём слушает, но сам весь ещё в дороге – утренний светофор крутится в голове, как застрявший фильм: вот он замешкался, чуть не поехал первым, вот на красный пронеслась та тёмная машина.

«Каждое утро народ так летит… – думает он, – а ведь мог бы и не доехать. Просто минус одна жизнь – и всё. Лена бы ждала смс, кот бы ходил у двери, здесь никто сразу и не заметил…»

Он вдруг замечает, что держит кружку обеими руками, слишком крепко. Ставит её на стол чуть шумнее обычного, – и тут же возвращается в поток.

Михаил спрашивает про отчёт, Вера спорит про отпуск, в углу кто-то делится «гениальной» шуткой.

У каждого своя развилка. Миша жалуется: если бы не задержался на утро, попал бы в пробку и не увидел, как у метро парень помог бабушке донести сумки. Вера перебирает билеты: в прошлом году хотела улететь в Сочи, но передумала в последний момент – теперь говорит, что именно тогда всё пошло иначе.

Секретарша Лиля пишет что-то на салфетке, потом рвёт её на части, улыбается Артёму:

– Видел бы ты, как моя дочка сегодня впервые сказала «мама».

Такие моменты обычно не замечают, но иногда именно из них строится память – «а вот если бы я не опоздала на автобус», «если бы не пропустил звонок».

В столовой тоже всё как обычно:

– Котлеты сегодня ещё хуже, – говорит Лариса.

– Не может быть хуже, – смеётся Миша.

Кто-то стучит ложкой и пересчитывает дни до отпуска, кто-то молчит, глядя в окно.

В обед обсуждают, куда поедут в августе, хотя все знают – снова никуда.

Артём шутит вполголоса:

– Я, между прочим, сегодня бессмертный.

– Ты всегда так говоришь, – отмахивается Вера.

– Но сегодня – особенно, – отвечает он почти без улыбки.

Они смеются – коротко, не по-настоящему, просто чтобы не молчать.

День катится дальше: письма, бумаги, звонки, кто-то ушёл пораньше. К вечеру солнце бьёт в окно, на столе тает пятно света, снова доносится ругань на кондиционер.

Всё держится на этих мелких привычках, ритуалах – на уверенности, что завтра все будут на местах.

Иногда, глядя в окно или просто останавливаясь у кофемашины, Артём ловит себя на странной мысли: ведь каждый день – миллионы вероятностей, когда всё может оборваться. Не только утренний перекрёсток: поезд в метро, ступенька на лестнице, упавший с крыши кирпич, чья-то небрежность на улице, неудачная ссора, резкая боль, случайная новость, чужой страх.

И, может быть, именно в этой повторяемости – самое настоящее, хрупкое счастье: не ждать перемен, а просто быть здесь, среди своих людей, знать, что сегодня всё идёт своим чередом.

Иногда всё кажется такой мелочью: один неверный шаг, одна задержка, чей-то взгляд – и день пошёл бы иначе. Но всё это обычно не видно: всё растворяется в шуме дня. Ты не знаешь, сколько раз случай протянул тебе руку, а сколько – промолчал.

Обычно об этом не думаешь. Но после такого утра начинаешь ощущать: у каждого – свои невидимые перекрёстки, и никогда не знаешь, какой из них станет последним.

И всё равно – живёшь дальше, как будто ничего не было.

(Эхо других миров – 2)

В этом мире Артём не пришёл на работу. Его стол так и остался пустым, никто не стал перебирать бумаги – просто затерялся один день, и никто не спросил, куда он делся.

К вечеру Лариса вылила его остывший чай. Михаил первым вышел из офиса, даже не вспомнив, кого ждал утром у турникета. Вечером все разошлись – просто стало чуть тише.

Вечером Артём встречает Лену у метро. Она приходит чуть раньше, спешит навстречу, прижимается первой.

– Пойдём, – говорит она. – Только не домой. Просто погуляем, ладно?

Они идут к Малой Неве, садятся на лавку ближе к воде. Ветер чуть колышет траву, рядом визжат дети, кто-то смеётся, над городом низкие облака и рассеянный свет.

Лена берёт два мороженых, даёт одно ему. Ест быстро, слизывает капли, чтобы не испачкать платье, Артём улыбается – наблюдает за тающим у нее на носу белым пятном.

Молчат – каждому хватает просто быть рядом. Иногда она смотрит в воду, он – на неё, и всё кажется почти невозможным: этот свет, этот вечер, её ладонь в его руке.

– Ты знаешь, у меня сегодня чуть сердце не остановилось, – вдруг говорит Артём, почти шёпотом, будто не хочет спугнуть вечер.

– Что случилось? – Лена поворачивается, внимательно смотрит.

Он коротко рассказывает про утро, светофор, машину, миг, когда всё могло кончиться. Без подробностей – не хочется пугать.

Лена не перебивает, просто слушает, крепко держит его за руку, будто от этого зависит что-то ещё.

– Всё хорошо, – наконец говорит она. Не в утешение – просто как факт, как дыхание рядом.

– Всё хорошо, – повторяет он, чувствуя тепло, текущее от ее ладони.

Сидят молча, потом долго гуляют вдоль воды, оба держат друг друга за руку, словно другая ладонь – единственная гарантия, что день не оборвётся прямо сейчас.

Когда возвращаются домой, на улице уже сумерки, скамейки пустые, вдали, на детской площадке, дети доигрывают в догонялки.

Он задерживается у подъезда – смотрит, как свет ложится на окна, как Лена машет из кухни, зовёт ужинать.

В этот момент особенно ясно: жизнь – это иногда возможность просто ещё немного постоять, не торопиться никуда, не ждать ничего особенного.

И весь смысл дня вдруг оказывается в том, чтобы просто дойти до конца, чтобы остаться вместе.

(Эхо других миров – 3)

В другой реальности, в тот же миг выбора, тормоза не сработали.

Где-то этот вечер не случился. Лена шла домой одна, притворяясь, что не спешит.

На платформе было шумно, но она не слышала ни голосов, ни шагов – просто шла сквозь толпу, забывая, зачем идти быстрее.

Никто не встречал её у метро, не держал за руку, не предлагал мороженое.

Она дошла к Малой Неве, села на пустую лавку, долго смотрела на воду – и впервые не знала, что делать дальше.

Вечер стал длиннее и глуше, чем обычно, город казался тем же, только куда тише.

Когда стемнело, Лена медленно возвращалась домой: ключи в кармане тянули вниз, будто камень, а улица стала вдвое длиннее.

В квартире – сквозняк треплет занавески, рука не находит чужого плеча.

Телефон молчит. Кот скребёт в дверь, никто не подаёт еды.

В булочной Паша отдал багет другому, на работе у Миши остался пустой соседний стул, никто не спорил о страховке и не шутил в обед.

Она долго сидела у окна, не включая свет, и впервые за долгое время не ждала, что кто-то скажет: «Я буду жить вечно».

В этот раз всё оборвалось утром, а вечер оказался пустым.

Но здесь, в этой реальности, всё продолжается.

Артём просыпается – Лена рядом, Томас дремлет на подоконнике.

Чашки на месте, хлеб ломается с тихим хрустом, в телефоне неотвеченный будильник.

На кухне пахнет кофе, Лена морщится:

– Опять багет вчерашний.

– Лучше старое, чем никакое, – отвечает он, усмехаясь.

Город дышит липой, булочная встречает теми же лицами. Паша подаёт пакет:

– Для Лены?

– Для Лены.

В офисе всё по-старому.

Михаил мельком спрашивает:

– Ну что, живой?

Артём кивает:

– Пока да.

Этого «пока» достаточно, чтобы улыбнуться.

День катится дальше, как и сотни таких: работа, разговоры ни о чём, одни спорят, другие шутят, кто-то просто молчит. Всё идёт, как идёт.

Вечером Лена пишет: «Люблю. Береги себя».

Он смотрит на экран, читает раз за разом.

Отвечает только: «Ок».

Артём идёт домой, слышит её голос на кухне, Томас гоняется за солнечным пятном на стене.

Где-то – всё оборвалось.

Но здесь, сейчас, – всё по-прежнему.

За ужином Лена рассказывает о новой коллеге: «Представляешь, она каждый день звонит мужу в обед – просто чтобы узнать, как он там. Говорит, боится, что однажды не возьмёт трубку».

Артём отвечает:

– Главное – не забывать звонить, даже если всё хорошо.

Они смеются, но оба знают – в этих маленьких ритуалах есть что-то, что держит их вместе сильнее, чем слова.

Томас ворчит, выпрашивает кусочек курицы, Лена бросает ему, и кот делает вид, что не заметил – гордый.

После ужина Артём долго не выключает свет в кухне – просто смотрит на Ленины тетради, на стаканы на столе, на чашку с надписью «лучший день».

Это обычный вечер, но в нём столько спокойствия, что кажется – больше и не нужно.

Иногда Артёму кажется, что всё это уже было: хлеб, кофе, Лена рядом, Томас у миски, шум воды за окном, смешной голос Миши, случайный вечер у Малой Невы.

Иногда кажется, что этот день никогда не заканчивался, а просто расходился разными тропинками, где-то срывался, где-то длился ещё немного.

Он не думает о других мирах.

У него есть эта жизнь – только эта.

В ней всё хрупко, всё странно и случайно, всё – здесь и сейчас.

Где-то, в несчётных ветвях, всё идёт иначе: кто-то живёт без него, кто-то не встречал Лену, кто-то молчит у окна в другой квартире.

Иногда достаточно одного возвращения домой, чтобы понять: всё главное уже случилось, пока кто-то просто есть рядом – дышит, ждёт, шумит на кухне, ставит чайник, говорит «ну где же ты».

Но здесь он идёт домой, и в каждом шаге – то самое маленькое счастье, о котором не пишут и не говорят. Оно просто случается, пока кто-то ждёт тебя на кухне.

И это – самое важное чудо.

3. Тень парка

Начало 2000-х, Пермь

Парк не всегда был местом чужих теней. Когда мне было лет десять, он казался бесконечным: зелёные аллеи тянулись куда-то за горизонт, между липами стояли качели, а запах сирени висел в воздухе – густой, сладкий, будто город выдыхал только свет и спокойствие.

Иногда нам с друзьями казалось, что за самой дальней аллеей, там, где начинаются старые тополя, прячется что-то совсем другое, не такое светлое. Мы играли в прятки до темноты, и в какой-то момент каждый из нас хотя бы раз терялся среди деревьев: вокруг – голоса, смех, а у тебя внутри холодная пустота. Однажды вечером я потерялась – осталась одна, никто не отозвался, когда я звала, и казалось, что парк стал вдруг чужим, огромным, со странными шорохами в кустах и чёрными провалами между деревьями. Тогда я впервые испугалась по-настоящему: спряталась за кустом сирени и ждала, пока меня найдут. Никто из взрослых не пришёл, меня нашёл только соседский мальчишка. Потом мы долго шли молча, и вдруг я поняла: даже в самом светлом месте бывает по-настоящему страшно. После этого случая я постоянно замечала в парке тень – не страшную, не злобную, а просто чужую, словно кто-то наблюдает, но не вмешивается.

Летом тут всегда было многолюдно. На аллеях продавали мороженое в мягких вафельных стаканчиках, возле пруда дети кормили уток черствым хлебом, смеялись, когда те неловко выпрашивали добавку. В июне парк наполнялся гулом голосов, скрипели качели и карусели, взрослые вытаскивали пледы и устраивали настоящие пикники прямо на траве. Всё было наполнено каким-то бесконечным теплом, мягким шумом, неторопливой радостью.

По выходным обязательно устраивали ярмарки: свежая клубника, домашний пирог, бабушки спорили о цене укропа, дети тянули родителей к палатке с игрушками. Даже самые тихие уголки парка были согреты жизнью: парочки прятались за деревьями с первой любовью, музыканты репетировали аккорды на гитаре, были те, кто просто лежал в тени, щурясь на солнце сквозь листву.

В такие дни казалось, что лето в этом парке не закончится никогда. Легко было забыть про уроки, про город за оградой, про тревоги и взрослые разговоры. Здесь всегда кто-то смеялся, находились потерянные ключи, а любая пропажа становилась поводом для доброй истории – с поисками, приключениями и счастливым концом.

Тогда никто не думал о страхе. Даже байки про лешего рассказывали больше ради смеха – на спор, ночью, когда кто-то боялся идти через заросли, а друзья дразнили и подбадривали. Лето убаюкивало, красота вокруг казалась вечной, и, если что-то случалось – обязательно всё заканчивалось хорошо.

Сейчас мне до сих пор трудно поверить, что с этим местом что-то не так.

Даже лёжа в постели, я всё ещё хочу верить: всё то, что было раньше – радость, голоса, солнечные пятна на асфальте – по-прежнему где-то здесь. Просто прячется за июльским светом.

Я лежу, прислушиваясь к дыханию Андрея и к шуму города за окном, и ловлю себя на странном ощущении: будто детство никуда не ушло, а только растворилось в утренней прохладе. Ещё кажется – стоит шагнуть во двор, и за первым поворотом снова будут друзья, мороженое, парк без страха и памяти.

Но время не движется назад. Каждое летнее утро теперь отдаёт не только свежестью, но и тревогой – о парке, о городе, о тех, кто жил со мной под этим солнцем и верил, что мир большой и безопасный.

Мы с Андреем просыпаемся вместе, лениво, как бывает только летом.

Его рука у меня на поясе, щека уткнулась в плечо.

Я чуть шевелюсь – он тут же подтягивает меня ближе:

– Ещё пять минут, – бормочет сквозь сон.

Но солнце уже касается стены, а во дворе под окнами хлопает дверь подъезда и звонко лает чей-то пёс. Я осторожно выбираюсь из-под одеяла, натягиваю его рубашку и иду на кухню. Открываю окно – запускаю в дом июльский воздух, полный свежести и запаха листвы.

Через минуту Андрей появляется в дверях, не торопясь, чуть зажмурившись от света:

– Доброе утро.

– Доброе, – улыбаюсь. – Ты опять ночью всё одеяло на себя перетянул.

– Так холодно было, – оправдывается он, привычно трёт плечо и сразу ставит чайник.

– Сейчас будет чай, а потом, может, ещё успеем полениться.

Я смеюсь. Всё привычно: чай, бутерброды, короткий взгляд – как подтверждение: да, всё по-прежнему.

И тут начинает вибрировать телефон. Звонок из редакции – только рано утром и только если что-то случилось. Я смотрю на Андрея, беру трубку:

– Да, слушаю.

– Марин, привет, это Лена. Ты уже встала?

– Да, только что. Что случилось?

– В Балатовском парке ЧП. Сегодня рано утром, стая собак напала на девочку – она выгуливала свою собаку у пруда. Собаку загрызли, девочка тяжело пострадала, сейчас в больнице, мать в истерике, полиция оцепила часть парка, журналистов почти не пускают, но своих обещали провести.

Я напрягаюсь, остатки сна исчезают.

– Какая часть парка?

– У самого пруда, рядом с новой детской площадкой. Тебе нужно взять комментарии у полицейских, если получится – у матери, фотографии обязательно. Только аккуратно, не дави, и, Марин, без жести в тексте, понятно?