Пташка

Мужчина явно пьян. Но не настолько, чтобы это успокаивало.

— Вам передали вино, — говорю я профессиональным голосом. — от Виктора.

— От Виктора?, — повторяет он и улыбается. Улыбка обаятельная, мальчишеская, совсем не подходит к его глазам. — Ну надо же. Решил всё-таки загладить свою вину?

— Сказал, вы оставили для него документы. Я могу их забрать?

— Документы? — Он хмыкает. — А сам прийти побоялся?

Номер огромный. Ковёр цвета слоновой кости, окно во всю стену, за ним огни набережной. На журнальном столике ноутбук, пепельница, бутылка виски, но уже наполовину пустая.

И белый конверт. Без надписей.

Он лежит прямо у края стола, под стаканом с недопитым виски.

Я ставлю поднос рядом и не смотрю на конверт. Открываю бутылку, хоть и руки дрожат.

— Налей себе, — произносит он у меня за спиной.

— Нам нельзя.

— А мне можно всё, — он оказывается рядом, слишком близко, и его ладонь ложится мне на запястье. Пальцы горячие и влажные. — И тем, кто со мной, тоже можно всё. Ты знаешь, кто я?

Нет. И не хочу.

— Человек, который сейчас прольёт вино на ковёр за сорок тысяч, — говорю я. — А мне потом оттирать.

Он хохочет, запрокинув голову, и отпускает запястье. Наливает два бокала до краёв и суёт один мне в руку.

— За смешных. Их мало осталось. Пей.

Я делаю глоток. Вино терпкое, тяжёлое, обжигает пустой желудок.

Он падает в кресло, вытягивает ноги и кивает на тарелку.

— Порежь лайм, а? Виски без лайма не пью. Привычка с Майами.

Виски с лаймом. Ну конечно. Майами.

Я беру нож.

Ручка гладкая, тяжёлая, чуть прохладная, и ложится в ладонь так удобно, будто её делали под мою руку. Я прижимаю лайм к тарелке и режу. Сок брызжет на пальцы, кислый запах проникает в ноздри, перебивая запах табака и одеколона. Четыре дольки: ровные, как учили на кухне. Я кладу одну ему в стакан, а нож опускаю обратно на тарелку. Лезвием от себя. Ручкой к краю.

— Умница, — говорит он и отпивает. Морщится от кислого, довольный. — Знаешь, я сегодня прощаюсь.

— С кем?

— С прошлой жизнью. — Он поднимает палец и тычет им в потолок. — Завтра я сдаю одних очень серьёзных людей. Очень. Серьёзных. И сегодня мне можно всё.

Его телефон на столе вздрагивает и загорается. На экране вместо имени — одна буква: С.

Он смотрит на экран. И весь хмель вдруг сходит с его лица, как вода с гладкого камня. Лицо становится серым. Трезвым. Испуганным.

— Мне нужно ответить, — говорит он глухо. — Не уходи.

Он берёт телефон и выходит на балкон. Задвигает за собой стеклянную дверь. Я вижу его спину, до меня доносятся обрывки разговора: «…я же сказал… нет, послушай меня…»

Я не думаю и хватаю конверт, быстро спрятав его в декольте. Бумага холодит кожу. Ставлю стакан на место, ровно на мокрый круг, который он оставил на дереве.

Балконная дверь отъезжает.

— Ты ещё здесь? — Он стоит на пороге: бледный, с телефоном в опущенной руке. Смотрит на меня так, будто впервые видит. — Иди. Иди отсюда. Быстро. Беги, я кому сказал!

Голос у него другой. Не пьяный. Не обаятельный.

Он боится? Но чего? Здесь камеры везде…

Я ухожу, ощущая, как сердце переходит на бег. Странная история…в которую я зачем-то ввязалась. Надеюсь, все обойдется.

В служебном лифте я прижимаюсь спиной к стене и закрываю глаза. Конверт под платьем прилип к коже. Сердце колотится где-то в горле.

Сто тысяч, черт возьми. Всё. Это всё. Больше никогда.

Шесть. Пять. Четыре.

Лифт вздрагивает и останавливается между этажами.

Свет мигает. Гаснет. Загорается тусклая аварийная лампочка, и кабина становится жёлтой и тесной, как коробка.

Тишина.

А потом сквозь толщу стен, сквозь бетон и металл, я слышу сирену.

Одну. Вторую. Они нарастают, сливаются, воют прямо под окнами отеля. Внизу кто-то истошно кричит. Хлопает дверь, а потом раздается раздирающий слух, топот. Я вздрагиваю от голоса, высокого и сорванного: «Седьмой этаж! Семьсот семнадцатый!»

Я перестаю дышать.

Семьсот семнадцатый.

Я была там четыре минуты назад. Пила его вино. Слышала его «иди отсюда».

Я сползаю по стенке лифта, начиная осознавать весь ужас происходящего.

Ты знаешь, кто я?

Завтра я сдаю очень серьёзных людей.

Иди отсюда. Быстро.

Мой бокал. С моей помадой. На его столе…блядь.

Двери открываются на первом этаже, и мир взрывается светом и звуком.

Служебный коридор забит людьми. Повара в колпаках, горничные, наши официантки в красных платьях: абсолютно все жмутся к стенам. Я замечаю, что нет ни единого квадратного метра, на котором нет полицейского. Синие отсветы мигалок пляшут на кафеле.

— Всех сотрудников банкета — в зал! — орёт кто-то. — Никто не уходит!

Я ищу глазами седой ёжик и сухие ботинки.

Его нет.

У служебного выхода, где он стоял двадцать минут назад, пусто. Только мокрые следы чужой обуви на полу.

Нас сгоняют в банкетный зал. Музыка давно выключена. Сто двадцать гостей, только что оравших «горько» имениннику, стоят притихшие, растерянные, хоть и у кого-то в руках ещё остались бокалы. Ведущий в блёстках сидит на краю сцены и вытирает лоб.

Даша находит меня в толпе и хватает за руку. Ладонь у неё мокрая.

— Алис, там кого-то убили, — шепчет она. — На седьмом. Мне Ленка с ресепшена сказала. Прямо в номере.

Я не могу ответить. Язык прилип к нёбу.

Даша вглядывается в моё лицо. И я вижу, как до неё доходит. Медленно, как трещина по стеклу.

— Ты же… — она понижает голос до шёпота. — Тот мужик в пальто. Он тебе что-то предлагал, я видела в коридоре. Ты взяла бутылку…

— Даш, — я сжимаю её пальцы так, что белеют костяшки. — Даш, я ничего не делала. Я отнесла вино и ушла. Он был живой. Слышишь? Он был живой, когда я уходила.

Она кивает. Быстро, много раз подряд.

— Всех, кто обслуживал седьмой этаж, — говорит полицейский у дверей, листая что-то в планшете. — По камерам видно — девушка в форме официантки, светлые волосы и высокий хвост, примерно в двадцать один ноль пять заходит в семьсот семнадцатый.

Сотня голов поворачивается, оглядывая официанток. Нас здесь двенадцать. И только у двух светлые волосы.

У меня и у Даши.

— Ланская, — говорит наш администратор, Инга. — Алиса Ланская. Она брала вино на седьмой.

Пол уходит из-под ног, пока ко мне направляется полицейский: молодой, лет двадцати пяти, со шрамом на подбородке. За ним второй, чуть постарше.

— Документы.

Я наклоняюсь к сумочке, чтобы достать права, но при легком наклоне, белый конверт, прилипший к блузке, медленно сползает вниз и падает на паркет.

Прямо к ботинкам полицейского.

Тишина такая, что слышно, как в углу гудит холодильник с шампанским.

Он наклоняется. Поднимает конверт двумя пальцами в перчатке.

— Это ваше?

— Нет… То есть… Меня попросили. Мужчина, в сером пальто, седой, он заплатил мне…

— Заплатил, — повторяет второй полицейский. Голос у него скучный. — За что?

— Отнести вино и забрать конверт. Он сказал, это сюрприз для партнёра.

Кто-то из гостей фыркает. Кто-то шепчет: «Ага, сюрприз». Я слышу, как это звучит. Я сама бы не поверила.

— И где этот мужчина?

Я оглядываю зал. Сухих ботинок нигде нет. Седого ёжика нет.

Высокого человека в чёрном пальто тоже нет.

— Он ушёл, — говорю я тихо.

— Кто-нибудь видел этого мужчину? — громко спрашивает полицейский у зала.

Тишина.

Я поворачиваюсь к Даше.

Она стоит в двух шагах. Потом в трёх. Отступает медленно, как отходят от собаки, которая может укусить. Губы белые.

— Даш, — говорю я. — Скажи им. Ты видела. Ты сама сказала, что видела нас в коридоре.

Даша смотрит на полицейского. На конверт в его руке. На меня.

И я вижу, как она совершает ещё полшага назад. Один маленький шажок, но он черт возьми, громче всего в этом зале.

— Я ничего не видела, Алис, — говорит она. — Прости.

Пальцы холодеют изнутри.

Полицейский надрывает конверт. Заглядывает внутрь и хмурится. И вытаскивает то, что там лежит.

Не деньги. Не документы. Не флешку.

Фотографию.

Мою фотографию. Ту самую, из анкеты в Фонд Северских: я в Дашином красном шарфе смеюсь, потому что Даша за кадром строила рожи.

А на обратной стороне, чёрной ручкой, аккуратным почерком выведено одно число.

17.

Глава 2

Николас

Ночью на острове всегда слышно шум моря.

Оно бьётся в скалы под западным крылом с тупым упорством, как пьяный в запертую дверь. Я не закрываю окно. Холод помогает думать.

Вике холод не нравится. Она уже дважды сказала об этом капризным голосом, кутаясь в мою рубашку, а потом перестала говорить вообще: нашлось занятие поинтереснее. Рубашка соскальзывает с её плеч и остаётся где-то на полу. Она устраивается в районе моих колен: тёплая, гибкая, пахнущая чем-то сладким и дорогим. Её губы касаются уголка моего рта, потом подбородка, потом спускаются ниже, к шее. Медленно, со знанием дела. Она знает, где задержаться, где прикусить чуть сильнее, где провести языком так, чтобы по коже пошла дрожь. Её этому учили, или она научилась сама — мне всё равно. Главное, что получается.

Вторая, рыжая, которую я так и не спросил, как зовут, сидит на краю кровати. Её ладони ложатся мне на грудь и скользят вниз, по рёбрам, по животу, неторопливо, словно у нас впереди вся ночь. Ногти слегка царапают кожу. Потом её пальцы находят пряжку ремня. Прохладные и уверенные, они расстёгивают её одним движением, не глядя.

Вика шепчет мне в ухо что-то бессвязное, горячее. Её дыхание сбивается, бёдра двигаются в медленном, ленивом ритме. Рыжая наклоняется, и её волосы рассыпаются по моему животу, пахнущие морем и чужим шампунем. Губы касаются кожи чуть ниже пупка, и я на мгновение закрываю глаза.

Их привёз катер в восемь вечера. Утром тот же катер их увезёт. Деньги уже на счетах. Всё просто, и в этом весь смысл. Никаких вопросов, сложностей, никаких «а что будет потом» и «что между нами».

Я откидываюсь на подушки и позволяю им делать то, за что им заплатили. Четыре руки, два рта, два горячих тела, которые точно знают, чего от них ждут. Тело отзывается так, как и должно: дыхание тяжелеет, кровь стучит в висках, мышцы живота напрягаются под чужими губами.

Но сознание остаётся безучастным к происходящему. Словно всё это происходит не со мной.

На прикроватной тумбочке, рядом с бокалом, к которому я так и не притронулся, лежит её папка.

Тонкая, тоньше, чем я ожидал. Двадцать лет жизни умещаются в сорок листов: школа, колледж, который она бросила, съёмная комната, бар на Лиговском. Фотография с камеры наблюдения: она стоит за стойкой, волосы собраны карандашом, смеётся над чем-то, чего не видно в кадре.

Рядом с кассой стоит стеклянная банка. Мелочь, мятые сотни и надпись маркером: «НА ПИТЕР».

Она копила, чтобы уехать. Я знаю о ней даже это.

— Ты вообще здесь? — Вика поднимает голову, обиженно щурится.

Я запускаю пальцы ей в волосы и мягко возвращаю обратно. Это вместо ответа.

Сверху в папке лежит её отказ. Бланк приглашения, через весь лист выведено «НЕТ». Буквы такие большие и злые, что ручка местами продрала бумагу.

Конечно, нет. Было бы разочарованием, если бы она согласилась. Те, кто соглашаются сразу, ломаются в первую же неделю. Мне не нужен сломанный человек. Сломанные вещи ничего не стоят, их не на что обменять.

Пташка.

Так её называет Филипп. Я слышал это в записи их телефонного разговора: «Спи, пташка». Голос мягкий, почти нежный. Очень неосторожно с его стороны произносить такие слова там, где их может услышать кто угодно.

Рыжая тянется выключить лампу. Я перехватываю её запястье.

— Оставь.

Мне нравится видеть, когда они заглатывают мой член глубоко и бесстыдно. Всегда.

Телефон на тумбочке начинает вибрировать.

Вика стонет с досадой и пытается накрыть его ладонью. Я убираю её руку, не глядя, и подношу трубку к уху.

— Да.

— Мы ее взяли, — говорит голос на том конце. Глухо, буднично, будто сообщает прогноз погоды. — Тихо. Соседка не дёрнулась.

— Лицо?

— Целое. Как вы и сказали.

— Хорошо.

Я сбрасываю вызов. Через несколько секунд приходит фотография. Бетонный пол, свет из коридора, тёмные волосы, рассыпанные по хлорке. Щека прижата к полу, на скуле ни царапины.

Я долго смотрю на снимок. Дольше, чем нужно.

Рыжая, решив, что разговор окончен, снова склоняется ко мне. Её дыхание тёплое, волосы щекочут живот. Я почти позволяю себе отвлечься.

Телефон оживает снова.

На этот раз на экране имя: Гордеев. Гордеев не звонит по пустякам. Гордеев вообще не любит звонить, он считает, что телефоны слушают все, и в этом он прав.

Я отстраняю рыжую ладонью, как отодвигают бокал, и сажусь.

— Слушаю.

— У нас проблема, Николас Андреевич. — Гордеев говорит быстро, глотая окончания. — Её братец. Филипп этот. Поднял шум.

— Какой шум?

— Обзвонил всех, кого мог. Нашёл адвоката, хорошего, из московских. Написал заявление в прокуратуру. Утром они будут в отделении с бумагами.

— Утром её там не будет.

— Я понимаю. Но он не успокоится. Он уже спрашивал про остров.

Пауза. Море за окном набирает силу, бьёт в скалы так, что дрожит стекло.

— Откуда он знает про остров?

— Не знаю. Пока не знаю.

Я молчу. Вика за моей спиной перестала дышать: она чувствует перемену в комнате, как животные чувствуют грозу.

— Хорошо, — говорю я наконец.

— Хорошо? — Гордеев явно ждал другого. — Николас Андреевич, если он…

— Пусть ищет.

— Но…

— Пусть ищет, — повторяю я. — Пусть найдёт адвокатов, журналистов, кого угодно. Пусть знает, куда ехать. Не мешай ему.

Я кладу трубку, не дожидаясь ответа.

Он спрашивал про остров. Значит, он умнее, чем я думал. Или быстрее. Это хорошо. Это даже лучше, чем я планировал.

— Кто там? — Рыжая заглядывает через плечо, и я гашу экран раньше, чем она успевает что-то разглядеть.

— Одевайтесь.

— Что? Мы же только…

— Одевайтесь, — повторяю я, не повышая голоса. Мне обычно никогда не приходится его повышать. — Катер утром. Вас проводят в гостевое крыло.

Они собираются быстро и молча, как люди, которые понимают, когда спорить бесполезно. Вика у двери оборачивается и смотрит на меня с чем-то похожим на обиду. Я не смотрю в ответ.

Дверь закрывается. Становится тихо, и только море продолжает биться о скалы в ровном ритме.

Я встаю и подхожу к окну. Внизу, у причала, горит одинокий фонарь. К рассвету придёт ещё один катер, и на нём будет она.

Говорят, месть — блюдо, которое подают холодным. Это неправда. Моя месть давно не холодная, а ледяная. Я годами носил её в себе, как осколок, который хирурги побоялись доставать. Привык к нему. Научился с ним дышать, есть, улыбаться на советах попечителей. Ложиться в постель с теми, чьих имён не помню.

Её отец думал, что всё закончилось. Что если сменить фамилию, город, жизнь, прошлое останется там, где он его бросил.

Прошлое никогда не остаётся там, где его бросили. Оно просто ждёт.

Как я.

Мне не нужна её боль. Её страх тоже не нужен, хотя он, конечно, будет. Мне нужно, чтобы она была здесь, в этих стенах, под моей подписью в каждом приказе.

В тёмном стекле окна отражается мой силуэт, а за ним чёрная вода.

— Добро пожаловать, пташка, — говорю я морю.

Море не отвечает. Оно умеет ждать не хуже меня.