О снеге, клыках и звёздном свете

Она перевела дыхание — быстро, судорожно, как человек, который слишком долго бежал, но ещё не добежал.

— Сначала ничего не было. Они смеялись. Хьярти что-то говорил — я не слышала слов, стены толстые, но его голос доносился, такой звонкий, быстрый. А потом…

Она замолчала. Её жёлтые глаза блеснули — то ли от воспоминаний, то ли от чего-то ещё.

— Арнвид упал первым. Я видела. Сначала он стоял — пил вино. Он улыбался. А потом вдруг выронил чашу — она разбилась, я слышала звон, — и рухнул. Как подкошенный. Изо рта пошла кровь — много крови, с пеной. Густая. Алая. С пузырями — вот такими. — Она показала пальцами размер пузырей, сомкнув большой и указательный в кольцо. И схватилась за свое горло хрипя, но быстро отпуская. — И лицо стало синим. Не бледным — синим. Как у утопленника, который пролежал в воде несколько дней. Он пытался — я видела, как его грудь дёргалась, как его пальцы скребли камень. Но не смог. Умер быстро.

Инга слушала, не перебивая. Её лицо, освещённое пламенем, оставалось неподвижным — маска, вырезанная из того же камня, что и стены вокруг. Но внутри неё что-то сжималось в тугой, холодный узел. Арнвид. Тот, что всё время оглядывался, будто ожидал нападения из-за каждого угла. Тот, у которого пальцы никогда не замирали — они теребили край плаща, рукоять клинка, пояс, всё, до чего могли дотянуться. Она вспомнила его в зале Предков: он стоял у стены, пока его вожак говорил, и его глаза метались по лицам старейшин, как пойманные в клетку птицы. Он не был воином в том смысле, в каком были воинами Гуннар или Вальгард. Он был кем-то другим — сломанным, но не сломленным. Пережившим что-то, что оставило на нём невидимые шрамы. И теперь он был мёртв. Умер не в бою, не от когтей виверны, не от барсучьей стрелы. Умер в гостевом доме, в тепле, после глотка вина, которое должно было стать символом мира.

— Хьярти жив, — продолжала Люта. — Пока. Рыжий. С веснушками — вот здесь и здесь. — Она коснулась своего носа и щёк. — Тот, что всё время шутил, даже когда остальные молчали. Он тоже выпил — может, даже больше, чем Арнвид. Я не уверена. Я смотрела сверху, через окно, и не видела точно, сколько было в чаше. Но достаточно. Его вырвало. А после он перестал дышать.

Она замолчала на мгновение. Её пальцы, до этого дрожавшие, замерли.

— Они дышат за него. Все. По очереди. Давят на грудь. Раз, два, три, четыре… — она начала отбивать ритм ладонью по бедру, механически, как заведённая. — Пятнадцать раз. Потом два вдоха. Потом снова. Я не знаю, помогает ли это. Я не знаю, жив ли он сейчас. Я не знаю, бьётся ли его сердце. Когда я уходила — спустилась с крыши и побежала к тебе, — они всё ещё продолжали.

Инга медленно опустилась на скамью у очага. Её ноги вдруг стали ватными, непослушными, и она позволила себе эту слабость — только на мгновение, только чтобы перевести дыхание. Она смотрела в огонь, но видела не угли. Она видела гостевой дом — каменные стены, очаг, шкуры на полу. Она видела Вальгарда — огромного, молчаливого, склонившегося над своим другом, его губы на губах Хьярти, его плечи, вздымающиеся от каждого вдоха. Она видела Гуннара, который давил на грудь рыжего своими ручищами, и Рагнара, который сменил его, и Эйнара, который сидел у стены, обессиленный, глядя на свои дрожащие руки. Она видела Арнвида — мёртвого, накрытого плащом.

И она понимала: если Хьярти умрёт, если Вальгард решит, что горные заманили их в ловушку, — союз рухнет. Всё, ради чего они работали последние несколько лун, всё, что обсуждалось на совете, всё, что она приняла, сжав зубы, — всё пойдёт прахом. И тогда начнётся война. Не та война, что была раньше — стычки на границах, набеги, перемирия. Настоящая война. Война на уничтожение.

Но даже не это заставило её сердце сжаться. Что-то другое. Что-то, что она отказывалась признавать. Ей было не всё равно, выживет ли Хьярти. Ей было не всё равно, что чувствует сейчас Вальгард — этот огромный, молчаливый чужак, который ещё сегодня утром стоял перед ней в зале Предков и смотрел так, будто видел насквозь. Ей было не всё равно. И это злило её больше всего. Это была слабость. Непозволительная, опасная слабость. Она не имела права чувствовать такое. Она была наследницей. Она должна была думать о клане. О стратегии. О том, как найти и покарать предателя. А не о том, каково это — стоять на коленях перед умирающим другом и дышать за него, зная, что каждый вдох может стать последним.

Она подавила эти чувства — грубо, резко, как давила всё, что мешало думать ясно. Сейчас не время для эмоций. Сейчас время для действий.

— Ты знаешь, кто это сделал? — спросила она, и её голос снова стал ровным, холодным, как клинок, вложенный в ножны. Но в нём слышалось обещание. Не угроза — именно обещание. Обещание того, что виновный будет найден.

— Нет, — ответила Люта. — Я видела всё, что происходило в гостевом доме, но я не видела, кто подсыпал яд. Это случилось до того, как кувшины принесли. Или после — но не внутри. Я проверила. На печати были следы. Когда Хьярти ломал воск, он уже был повреждён — я заметила, воск крошился не так, как должен. Слишком мягкий. Слишком свежий. И на горлышке была царапина — тонкая, как от лезвия. Кто-то вскрыл кувшин, добавил отраву и залил воск заново. Наспех. Плохо. Тот, кто это сделал, торопился. Или нервничал.

— Кто-то, кто имел доступ к погребам, — сказала Инга задумчиво. — Или к кувшинам, пока их несли через переходы. Гунн не могла — она слишком предана клану, это исключено. Служанки… — она покачала головой. — Слишком рискованно. Они бы не справились. Нужен кто-то, кто знал про приготовления, кто знал, какое вино выберут для этого случая, кто знал, когда и куда его понесут. Кто-то, кто ждал этого момента.

— И кто хотел, чтобы союз рухнул, — добавила Люта. — Кому это выгодно? Тому, кто против союза. Кто считает, что лесные — угроза. Кто боится, что они захватят клан изнутри.

Инга поднялась. Её движения больше не были плавными — в них появилась та хищная стремительность, которая всегда предшествовала бою. Она подошла к окну и выглянула наружу. Ночь была тихой и холодной, и звёзды смотрели на неё с высоты — равнодушные, далёкие, вечные. Лунный свет падал на её лицо, делая его бледным, почти призрачным. Где-то там, в гостевом доме, боролись за жизнь человека, который сегодня утром шутил и смеялся. А где-то здесь, в этих стенах, прятался тот, кто его отравил.

— Калле, — произнесла она. Это было не вопросом. Это было утверждением. Приговором, который ещё не был приведён в исполнение.

Люта моргнула. Её жёлтые глаза блеснули — на этот раз с чем-то похожим на облегчение.

— Ты тоже так думаешь? — спросила она, и в её голосе прозвучала нотка, которую Инга редко слышала: надежда. Люта боялась, что Инга не поверит. Что защитит Калле из-за Уллы. Что не станет слушать.

— Я думаю, — сказала Инга медленно, взвешивая каждое слово, — что он способен на это. Он был против союза с самого начала — я слышала его разговоры в кузнице, он не скрывал своего мнения. Он считает, что лесные — угроза, что они поглотят клан изнутри, что мы предаём память предков. Он манипулировал Уллой — ты сама это видела. Он использовал её, чтобы шпионить за лесными, и наверняка предложил ей подсыпать яд, а когда она отказалась, у него было два пути: отступить или сделать всё самому. Он не из тех, кто отступает.

— Ты думаешь, он действовал один? — спросила Люта.

Инга помолчала. Этот вопрос она задавала себе с того самого момента, как услышала новости. Калле был воином — неплохим, но не выдающимся. У него не было доступа к погребам, не было связей среди слуг, не было возможности узнать, какое именно вино понесут лесным. Кто-то должен был ему помочь. Кто-то, кто знал больше. Кто-то, кто имел влияние.

Она вспомнила совет. Вспомнила лица старейшин — семерых мужчин, каждый из которых правил своим родом. Некоторые смотрели на неё с одобрением, другие — с сомнением, третьи — с холодным расчётом, в котором не было ни тепла, ни вражды, только просчёт выгоды. Эгиль, с его длинными пальцами и острыми вопросами, явно не верил лесным — но он не верил никому, это была его натура. Другие — те, что помоложе, — молчали, но их молчание было разным: кто-то соглашался, кто-то выжидал. Были и те, кто открыто выступал против союза — она помнила их слова, их возражения, их предупреждения о том, что лесные поглотят клан изнутри. Их было немного, но они были. И любой из них мог решить, что союз нужно остановить любой ценой.

— Не знаю, — сказала она наконец. — Но я узнаю. Сначала — доказательства против Калле. Потом — всё остальное.

— Я обыщу кузницу, — сказала Люта. — Его жилище. Всё, к чему он прикасался. Я найду следы. Он не мог сделать всё идеально — он не убийца по призванию. Он воин. Он действовал на эмоциях, на ярости, на страхе. Такие всегда оставляют следы. Где-то должен быть порошок — или пустой мешочек, или испачканная одежда, или свидетель, который видел его у погребов. Я найду. Я хорошо ищу. Лучше всех.

Инга повернулась к ней. Их глаза встретились — голубо-серые и жёлтые.

— Иди, — сказала она. — И будь осторожна. Если Калле поймёт, что ты ищешь, он может попытаться тебя остановить. Он трус, но трусы опасны — они бьют в спину.

— Пусть попробует. — Люта усмехнулась криво, одним уголком рта, и её выступающий клык блеснул в свете очага. Усмешка была страшноватой и одновременно странно обаятельной. — Я быстрая. Очень. Меня ещё никто не задел. Ни один враг. Ни один клинок. Ни одна стрела. А он — медленный. Тяжёлый. Неповоротливый. Он не успеет.

Она повернулась, чтобы уйти — её фигура уже начала таять в темноте дверного проёма, — но Инга остановила её. Не движением руки — словом.

— Люта.

Пепельноволосая обернулась. Её лицо было наполовину скрыто тенью, но глаза горели — два жёлтых огонька в темноте.

— Ты никому не говоришь о том, что видела. Никому. Даже Улле. Особенно Улле. Если она узнает, что её возлюбленный — убийца, она может наделать глупостей. Может попытаться его предупредить. Может попытаться защитить его — она любит его, несмотря ни на что. Может просто сломаться. Она не виновата, что влюбилась в змею. Она не заслужила этого. Я не хочу, чтобы она пострадала. Ты понимаешь?

— Я понимаю, — ответила Люта, и в её голосе прозвучала неожиданная серьёзность. — Улла — добрая. Добрая и глупая. Она не виновата. Змеи красивые — этим они и опасны. Они заползают в сердце и греются там, пока не настанет время ужалить. Но я не дам ей пострадать. Обещаю.

— Иди.

Люта исчезла. Не вышла — именно исчезла, растворилась в темноте дверного проёма, будто её и не было. Только лёгкий сквозняк, ворвавшийся в комнату, колыхнул пламя в очаге и шевельнул край плаща, висевшего на крюке. Инга осталась одна. Она стояла посреди комнаты, и её тень — длинная, искажённая светом очага — металась по каменным стенам, как пойманный в клетку зверь.

Она думала. Быстро, лихорадочно, перебирая в уме все возможные ходы, как перебирают чётки. Если Калле виновен — его нужно найти, разоблачить, судить. Если за ним стоит кто-то ещё — нужно найти и его. Если Хьярти умрёт — нужно предложить лесным компенсацию, которая удержит их от войны. Если Хьярти выживет.. нужно сделать всё, чтобы он выжил. Если Вальгард решит, что это была ловушка, — нужно убедить его в обратном. Слишком много «если». Слишком много неизвестных. Она привыкла к ясности — к тому, что враг стоит перед ней с клинком в руке, и всё, что нужно сделать, это ударить первой. Здесь всё было иначе. Здесь враг прятался в тенях.

Она накинула плащ — старый, потёртый, пахнущий ветром и снегом, который она носила с тех пор, как ей исполнилось шестнадцать, — и вышла из покоев. Её босые ступни бесшумно ступали по холодному камню коридора. Она не чувствовала холода. Она вообще ничего не чувствовала, кроме той самой ярости — холодной, собранной, готовой к удару. Ей нужно было найти отца. Нужно было созвать совет — немедленно, сейчас же, посреди ночи. Нужно было остановить это безумие, пока оно не поглотило весь клан.

А где-то в ночи, по каменным переходам, уже бежала Люта — маленькая фигурка с пепельными волосами, чьи жёлтые глаза горели в темноте, как два фонаря. Она была тенью. Она была тишиной. Она была тем, что прячется на границе зрения и появляется только тогда, когда нужно. И сейчас она была нужна. Сейчас она искала правду. И она найдёт её. Потому что всегда находила. Потому что тени видят всё. А она была лучшей из теней.

Часть шестая . Ночной совет .

— Отец!

Инга распахнула дверь в покои Берга без стука — тяжёлую, дубовую, окованную железными полосами, которые потемнели от времени и, казалось, впитали в себя дым всех очагов, что горели в этом доме за последние сто зим. Петли, смазанные медвежьим жиром, не скрипнули — они никогда не скрипели, потому что вожак не терпел неисправностей в своём жилище, — и дверь открылась бесшумно, как пасть зверя. Инга замерла на пороге, потому что отец не спал.

Он сидел за своим столом — массивным, как алтарь, высеченным из цельной глыбы тёмного камня, доставленной из нижних штолен ещё при её прадеде, том самом, что заключил первый союз со степными. Стол опирался на четыре дубовые колонны, потемневшие и отполированные локтями поколений, и на его поверхности, исчерченной следами от кубков, клинков и ногтей — карта памяти всего рода, — были разложены бумаги. Не просто бумаги — а старые договоры, написанные на пожелтевших, потрескавшихся от времени страницах, которые пахли пылью, воском и чем-то ещё — может быть, памятью. Может быть, кровью. Карты перевалов с пометками, сделанными рукой её деда, — те самые, по которым они ориентировались в войнах с барсами. Списки припасов на зиму, испещрённые цифрами, — зерно, мясо, шкуры, оружие, всё, что нужно клану, чтобы пережить долгие месяцы холода. Ветхие хроники, в которых летописцы клана записывали рождения, смерти и битвы, — страницы, покрытые выцветшими чернилами, хранящие голоса тех, кто давно ушёл к предкам. Всё это лежало перед Бергом веером, и в свете масляной лампы, единственного источника света, страницы казались почти живыми — они мерцали, дышали, будто ждали, когда их прочтут.

Пахло сушёными травами, которые были развешаны по стенам пучками — шаман говорил, что они отгоняют злых духов и помогают думать ясно, и Берг верил ему. Пахло дымом — всегда дымом, этот запах был частью дома вожака так же, как камень, из которого он был сложен, как ветер, который пел за его стенами, как сама гора, в чреве которой он был высечен. Инга знала этот запах с детства. Он был запахом дома. Но сегодня к нему примешивалось что-то ещё — что-то острое, тревожное, что она не могла определить, но что заставляло её зверя внутри ворочаться и скалиться. Может быть, это был запах её собственного страха. Может быть — ярости. А может быть — и того, и другого, смешанных в одно.

Берг поднял голову, и его глаза — голубо-серые, точь-в-точь как у неё, доставшиеся ей по наследству вместе с цветом волос и формой подбородка, — встретились с глазами дочери. Он не выглядел удивлённым. Он вообще редко выглядел удивлённым — многолетняя привычка вожака, который привык к плохим новостям и перестал вздрагивать от них много зим назад, после того как потерял одного за другим троих сыновей. Сначала старшего — тот упал с уступа во время патруля, и его тело нашли только через три дня, обглоданное вивернами. Потом среднего — тот погиб в стычке с барсами, прикрывая отход своих людей. Потом младшего — тот просто не вернулся с перевала, и никто не знал, что с ним случилось. После этого Берг перестал удивляться плохим новостям. Он просто принимал их — как принимают удары судьбы, не пытаясь увернуться.

Но что-то в его лице изменилось, когда он увидел дочь. Она была бледна. Она была собрана. Она стояла на пороге босая, в простой тёмно-серой тунике, с волосами, ещё влажными после умывания, — и в её глазах горел тот самый огонь, который он видел у неё перед каждым боем. Тот самый, который говорил: случилось непоправимое. И она уже готова действовать.

— Что случилось? — спросил он, и его голос был спокоен, но в нём слышалась особая настороженность. Он не спрашивал, почему она не спит. Он не спрашивал, почему она не оделась. Он не спрашивал, почему она пришла босиком по ледяному камню, не чувствуя холода. Он спросил только: «Что случилось?» — и это было правильным вопросом.

— Лесные отравлены, — сказала Инга без предисловий, закрывая за собой дверь. Она сделала шаг вперёд, и её босые ступни бесшумно ступили на холодный камень.

— Вино, что принесла Гунн в гостевой дом после совета. Один из них мёртв — Арнвид. Другой — Хьярти, — при смерти. Они борются за его жизнь прямо сейчас. Яд был в кувшине. Кто-то вскрыл печать до того, как вино попало в гостевой дом, подсыпал отраву и залил воск заново — оставив следы. Это не случайность, отец. Это покушение. Это попытка сорвать союз, убить лесных гостей под нашей крышей и выставить нас предателями. Если Хьярти умрёт — лесные могут решить, что мы заманили их в ловушку. И тогда начнётся война.

Берг медленно поднялся. Это движение было тяжёлым, как у человека, который только что получил удар под дых и ещё не решил, как на него отвечать — яростью или холодным расчётом. Он упёрся ладонями в столешницу, и жёлтые страницы под его пальцами смялись — договор с южными рудниками, которому было больше пятидесяти зим, — но он не заметил этого. Или ему было всё равно. Его лицо, и без того изрезанное морщинами и старыми шрамами, стало суровее, чем Инга видела его когда-либо. В глазах — тех самых, что она унаследовала от него, — загорелся холодный, опасный огонь.

— Кто? — спросил он. То же слово, что и Инга несколькими минутами ранее, когда Люта принесла ей весть. То же требование. Одно-единственное слово, но в нём было всё: и приказ немедленно отвечать, и требование полной ясности, и обещание, что виновный будет найден и наказан. Так, как это принято у Ледяных Клыков. Кровью.

— Пока не знаю точно, — ответила Инга. — Но у меня есть подозрения. Люта была на крыше гостевого дома — она видела всё. Она заметила, что печать на кувшине была повреждена до того, как лесные её сломали. Она видела, как Арнвид упал замертво, как из его рта шла кровавая пена — густая, алая, с пузырями. Она видела, как Хьярти вырвало — сильно, мучительно, — и как они борются за его жизнь. И ещё — она видела кое-что до совета.

Инга сделала паузу, переводя дыхание и собираясь с мыслями. То, что она собиралась сказать, было серьёзным обвинением. Очень серьёзным.

— Калле. Он встречался с Уллой у старой кузницы. Он дал ей какой-то мешочек — кожаный, перевязанный ниткой. Она отказалась его брать. Люта говорит, что Улла плакала, мотала головой, отступала. Калле настаивал. Он говорил — Люта не слышала слов, но видела, как двигались его губы. Быстро. Убедительно. Он всегда умел убеждать. В конце концов он забрал мешочек обратно. Я думаю, что в этом мешочке был яд — тот самый, которым отравили вино. Он хотел, чтобы Улла это сделала. Чтобы она стала убийцей. А когда она отказалась — он сделал всё сам. Или нашёл кого-то другого.

— Уверена? — спросил Берг. Его голос был спокойным, но в нём слышалось сомнение — тяжёлое, как камень. Он стоял, уперевшись ладонями в столешницу, и смотрел на дочь долгим, изучающим взглядом. — Ты говоришь, что Калле дал Улле яд. Что, когда она отказалась, он сделал всё сам. Но это — слова. Только твои слова и слова Люты. Совет не примет этого. Ты знаешь закон. Без доказательств обвинение — клевета. А Калле — воин. Пусть не самый лучший, но он сражался за клан на восточных перевалах, он проливал кровь. У него есть друзья — или те, кто считает себя его друзьями, пока он им полезен. Он умеет говорить — я слышал его на собраниях, его слова как мёд, липкие и сладкие. Если ты выйдешь перед старейшинами и скажешь то, что сказала мне, — он вывернется. Он обернёт всё против тебя. И тогда подозрение падёт на Уллу. Ты этого хочешь? Ты готова рискнуть сестрой?

— Я знаю, — ответила Инга, и её голос был твёрд, как клинок, только что вынутый из горна. — Поэтому Люта сейчас ищет улики. Если она найдёт что-то — любую мелочь, которая свяжет его с ядом, — у нас будет доказательство. А пока она ищет, ты должен собрать совет. Немедленно. Сейчас. Даже если у нас пока нет доказательств — совет должен знать, что произошло. Лесные должны видеть, что мы действуем, а не прячемся. Что мы не покрываем предателя. Что мы готовы вершить правосудие, даже если оно обернётся против нас самих.

— Сейчас ночь. Старейшины спят. — Берг посмотрел на окно, за которым серебрился лунный свет, холодный и равнодушный, заливающий каменные переходы. — Некоторые из них не простят мне, если я подниму их с постелей среди ночи. Особенно Эгиль — ты знаешь его нрав. Он и так был против союза, а теперь я дам ему повод для недовольства.

— Пусть не прощают. — Голос Инги прозвучал резко, как удар клинка о клинок. — Если мы будем ждать до утра, предатель может сбежать. Или уничтожить улики. Или ударить снова — кто знает, может быть, у него остался яд, может быть, он попытается довершить начатое. Мы не можем медлить, отец. Каждая минута промедления — это риск.

Она замолчала, переводя дыхание, и добавила тише — почти шёпотом, который был слышен только ему:

— Я не знаю, кто стоит за этим. Может быть, Калле действовал один. Может быть, ему помогли. Может быть, за ним стоит кто-то из тех, кто был против союза на совете. Я помню их лица. Я помню их слова. Я помню, как они предупреждали, что лесные поглотят нас изнутри, что мы предаём память предков, что этот союз — ошибка, за которую заплатят наши дети. Их было немного, но они были. И любой из них мог решить, что цель оправдывает средства. Мы не узнаем этого, если будем сидеть и ждать. Нужно действовать. Сейчас. Немедленно.

Берг смотрел на неё долгим взглядом — таким долгим, что пламя лампы успело мигнуть трижды, а тени на стенах успели сменить очертания. Потом кивнул — тяжело, как кивают те, кто принимает на себя груз, который не хотели бы нести.

— Ты права, — сказал он. — Будем действовать. Но будем осторожны. Если ты ошибаешься — мы потеряем не только союз. Мы потеряем доверие клана. А без доверия клана нет власти. Ты понимаешь это?

— Я не ошибаюсь, — ответила Инга. И она надеялась, что это правда. Надеялась так отчаянно, как никогда в жизни.

Он уже открыл рот, чтобы позвать стражу, когда дверь за спиной Инги распахнулась снова — на этот раз со стороны коридора, — и на пороге возник Ивар. Он был не один: за его спиной стояли двое стражей из личной охраны вожака — те, что дежурили у входа в его покои в любое время суток, сменяя друг друга каждые четыре часа. Это были проверенные люди — немолодые, опытные, с лицами, изрезанными шрамами и ветрами, с глазами, которые видели смерть столько раз, что перестали бояться. Лицо Ивара было бледным — неестественно бледным для человека, который провёл столько времени на морозе, — а на скуле, уже набухал синяк: тёмный, багровый, с рваными краями, похожий на грозовую тучу, которая вот-вот разразится молнией. Видимо Гуннар приложил его не только затылком. Он вошёл, не спрашивая разрешения, и его взгляд, обычно такой спокойный и собранный, сейчас горел тем же огнём, что и у Инги.

— Вожак, — сказал он, и в его голосе слышалось что-то, чего Инга раньше не замечала: не страх, но предельное, почти нечеловеческое напряжение. Так говорит человек, который только что видел то, чего не должен был видеть, и теперь несёт это знание, как ношу, которая тяжелее камня. Так говорит гонец, принёсший весть о смерти. — Лесные отравлены. Я только что из гостевого дома. Один мёртв, другой при смерти. Вино, что принесла Гунн, — в нём был яд. Я видел всё своими глазами. Тело накрытое плащом. Рыжий на полу — они дышат за него, давят на грудь, по очереди, не останавливаясь. Кровь. Рвота. Осколки чаши. Запах — я узнал его. Это «волчий ужас». Или что-то очень похожее. Я сталкивался с этим запахом однажды, много зим назад, когда старый охотник по ошибке выпил отраву, перепутав пузырьки в темноте. Тот человек умер за считанные минуты, и никто не успел ему помочь. Даже его собственная жена, которая была рядом. Этот запах не забудешь. Он въедается в ноздри и остаётся там навсегда. Я узнал его сразу, как только переступил порог.

Берг перевёл взгляд с дочери на дозорного. Его лицо, и без того суровое, стало ещё жёстче — как камень, который обтёсывают резцом, убирая всё лишнее и оставляя только суть. Он не тратил времени на уточнения — он уже знал всё, что ему нужно было знать. Два независимых донесения. Дочь и дозорный. Оба говорят об одном и том же. Сомнений не оставалось.

— Совет, — сказал он. — Сейчас же. — Он повернулся к стражам, стоявшим за спиной Ивара: — Разбудите старейшин. Всех семерых. Передайте: чрезвычайный сбор. Немедленно. Тот, кто откажется, — пусть помнит, что безопасность клана превыше сна. Если нужно — приведите силой. Я беру ответственность на себя. — Затем он перевёл взгляд на Ивара: — Ты пойдёшь в гостевой дом. Передашь Вальгарду, наследнику лесных: я прошу его присутствовать на совете. Он — пострадавшая сторона. Он имеет право голоса. Если он не может оставить друга — пусть пришлёт того, кому доверяет. Но кто-то из лесных должен быть там. Это важно. Скажи ему это. И скажи, что мы найдём виновного. Честью Ледяных Клыков клянусь.