О снеге, клыках и звёздном свете

Глава 5. Тени за порогом.

Часть первая. Знак на ладони.

Тишина в покоях была не тишиной, а давлением. Казалось, сам воздух сгустился, пропитался чем-то вязким, почти осязаемым, что поднималось от стен, от пола, от остывшего очага. Шкуры на ложе пахли дымом, старой шерстью и сушёными травами, которые лекарка развешивала по углам, — но под этими запахами, глубоко, на самом дне, лежал ещё один: горький, как зола, как растёртая полынь, как пот, высохший на коже больного. Инга лежала поверх шкур, не раздеваясь. Она не помнила, как дошла до ложа. Не помнила, как упала. Силы ушли разом, как уходит вода из пробитого бурдюка, и вместе с ними ушло всё: тепло, мысли, ощущение собственного веса. Осталась пустота. А потом пустота начала наполняться.

Она стояла на верхней террасе.

Осознание пришло не сразу — сначала был только камень под ногами и ветер, который рвал волосы, бросая их в лицо. Инга не помнила, как здесь оказалась. Миг назад — глухая тьма, тёплая, как нутро горы. А теперь — серое небо, висящее так низко, что, казалось, до него можно дотянуться рукой. Небо было не утренним и не вечерним — оно было мёртвым, выцветшим, как старая кость, и свет, что сочился сквозь него, не имел ни источника, ни направления. Он просто был. Ровный, бесцветный, безжизненный.

Ветер дул с севера. Но он не приносил ни запаха снега, ни свежести ледников. Он нёс гниль — сладковатую, липкую, как дыхание зверя, который уже начал разлагаться, но ещё шевелится. Инга узнала этот запах. Так пахнет поле после битвы, когда мёртвых некому убрать.

Она подошла к краю террасы. Каменное ограждение было холодным, шершавым, и она вцепилась в него пальцами, как в последнее, что удерживало её на месте. Посмотрела вниз.

Поселение было здесь. И его не было.

Улицы, которые она знала наизусть, по которым бегала ребёнком, по которым ходила с братьями, по которым возвращалась с патрулей, — эти улицы не изменили очертаний. Но они выцвели, потемнели.. умерли? Двери стояли распахнутыми, как рты, из которых вышел последний крик. Окна чернели пустыми глазницами. У стен, у порогов, на ступенях лежали тела — не люди, а то, что осталось после людей: изломанные, перекрученные, с вывернутыми конечностями, с пальцами, вцепившимися в камень так, будто сам камень мог их спасти. Кровь на камнях была чёрной, как смола, и она двигалась — медленно, толчками, растекаясь по трещинам, как будто искала, куда спрятаться.

А между телами ходили Бледные.

Они не были похожи на тех, кем их пугали в детстве. Те, сказочные, были далеки и почти нелепы — тени за окном, о которых забываешь с рассветом. Эти же были рядом. Они шли по улицам, переступая через мёртвых и не замечая их, сталкивались друг с другом и не отшатывались. В их движениях не было ни цели, ни воли, ни боли. Только голод.

Один из них — высокий, в разодранной тунике, с рукой, вывернутой за спину, — остановился над женщиной, что ещё цеплялась за камни. Она пыталась ползти, но ноги не слушались, и она только царапала землю, оставляя за собой тёмные полосы. Она открывала рот, чтобы закричать, но с губ срывался лишь сип. Бледный наклонился и припал к её плечу. Женщина задёргалась, засучила ногами, затихла. А потом поднялась. Встала ровно, без судорог, без стонов, и лицо её уже было пустым. Она побрела к остальным.

Инга видела других.

У северной стены, где обычно собирались охотники перед выходом на перевалы, лежал мужчина. Его грудь была разорвана, и над ней склонились трое бледных. Они не дрались за мясо — они ели молча, по очереди, как звери, которые давно сыты, но всё ещё продолжают жрать, потому что не помнят, зачем. Их челюсти двигались с влажным хрустом, и звук этот долетал до террасы, как далёкий камнепад.

Чуть дальше, у колодца, стоял ребёнок. Маленький, лет пяти, в разорванной рубашке. Он не ел. Он просто стоял и смотрел на Ингу. Его глаза были белёсыми, как у остальных, но в них не было ни голода, ни злобы. Только пустота. Такая глубокая, что от неё хотелось закричать. Ребёнок поднял руку и помахал — не прося о помощи, а просто так, как будто узнал её. Инга почувствовала, как к горлу подступает тошнота.

А потом она увидела, как из-за угла вышла женщина с младенцем на руках. Она шла медленно, покачиваясь, и прижимала к груди свёрток. Младенец не плакал. Женщина не смотрела на него. Она шла в толпу Бледных, и те расступались перед ней, как вода перед камнем. Инга не хотела знать, живой ли был ребёнок.

Она хотела отвернуться. Хотела зажмуриться, закрыть лицо руками, броситься прочь. Но тело её стало камнем. Не тем, из которого сложены стены, — а тем, что лежит на дне реки: холодным, неподвижным, глухим. Она не могла разжать пальцев. Не могла отвести взгляда. И Бледные, будто почувствовав её, начали поднимать головы.

Один за другим. Медленно, как будто кто-то невидимый тянул их за волосы.

Их глаза — пустые, белёсые, как проруби, затянутые льдом, — уставились на террасу. На неё.

Инга почувствовала, как холод, что и так жил в её груди, сжимается в тугой узел. Бледные смотрели не мимо. Они смотрели в неё. Ждали.

А потом она увидела старейшин.

Они стояли на нижнем ярусе, в тени каменного выступа, — все семеро, в ряд. Но не сидели на своих местах, как на совете. Стояли, прижавшись друг к другу, как перепуганные старики, и их глаза были белыми. Совершенно белыми. Они шептались. Рты их двигались быстро, беззвучно, и эта бессловесная речь была страшнее любого крика. Инга видела, как один из них — с длинными пальцами, которые он то и дело сплетал и расплетал, — повернул к ней лицо. Она не слышала его, но прочла по губам: «Это она. Это всё она». Остальные закивали. А тот, что стоял с краю, неподвижный, как изваяние, сжимал посох так, что костяшки побелели. Его лицо было закрыто тенью, но Инга знала: он тоже смотрит.

Она отшатнулась от ограждения.

И в тот же миг кто-то схватил её за руку.

Пальцы сомкнулись на запястье — тонкие, холодные, цепкие, как корни. Инга обернулась.

Люта.

Она стояла перед ней — бледная, взъерошенная, с горящими жёлтыми глазами, в которых плескался самый обычный, животный ужас. Не тот, что бывает перед боем, — а тот, что приходит, когда всё уже кончено, когда бежать некуда и остаётся только тащить других за собой, чтобы не остаться одной.

— Инга! — выдохнула Люта. Голос её сорвался, прозвучал хрипло, как у человека, который долго кричал. — Скорее! Надо уходить!

— Куда? — спросила Инга, и собственный голос показался ей чужим.

— К скале! Там укрытие! Скорее!

Люта дёрнула её за руку — сильно, до боли — и потащила за собой. Инга, не успев опомниться, побежала следом.

Они неслись по каменным переходам, и мир вокруг превратился в рваные обрывки. Мелькали стены, покрытые чёрными потёками. Мелькали двери, сорванные с петель. Мелькали лица — вернее, то, что от них осталось: застывшие маски, вывернутые рты, пустые глазницы. Под ногами что-то хрустело. Инга не смотрела вниз. Она боялась, что узнает, на что наступает.

Люта бежала впереди, не оборачиваясь. Её рука, сжимавшая запястье Инги, была ледяной, но хватка — железной. Она сворачивала то вправо, то влево, перепрыгивала через тела, ныряла в узкие проходы между домами, и Инга не успевала ни удивляться, ни сопротивляться. Она просто бежала, спотыкаясь, цепляясь свободной рукой за стены, оставляя на камнях полосы — не то своей крови, не то чужой.

Ветер выл. Или это не ветер. Инга слышала за спиной тяжёлые, шаркающие шаги — не один, не два, а десятки, сливающиеся в единый гул. Она не оборачивалась. Она знала, кто идёт следом.

Они выскочили на нижний ярус, и Инга увидела, что поселение, которое она знала с рождения, больше не принадлежит живым. Улицы кишели Бледными. Они стояли у стен, сидели на ступенях, лежали на телах, как звери, объевшиеся падалью. Некоторые поворачивали головы, когда они пробегали мимо. Некоторые тянули руки. Один — старик с разорванным горлом — встал у них на пути, но Люта отшвырнула его плечом, и он отлетел, как пустой мешок.

— Скорее! — крикнула Люта. — Почти пришли!

Инга хотела ответить, но голос её пропал. Лёгкие горели, ноги подкашивались. Она не понимала, как ещё держится. Её вела не сила — а ужас. Тот самый, что не даёт упасть, даже когда тело уже не может.

Старая кузница выросла перед ними, как гнилой зуб, вросший в тело горы. Чёрная скала возвышалась над площадью, огромная, безмолвная, и из её трещин поднимался дым. Но это был не тот дым, что Инга помнила, — не горький, не металлический. Он пах палёной плотью и чем-то сладковатым, что не имело названия.

Люта остановилась у самого края провала — той самой чёрной пасти, куда сбросили тело Калле. Она встала спиной к пропасти и посмотрела на Ингу.

— Здесь, — сказала она. — Здесь ты будешь в безопасности.

Инга не понимала.

— О чём ты говоришь? — выдохнула она, пытаясь отдышаться. — Зачем мы здесь?

Люта не ответила. Она смотрела на Ингу, и что-то в её лице менялось. Не резко — плавно, как лёд, который трескается под ногой, прежде чем проломиться. Сначала потухли глаза. Потом дрогнули губы. Потом разгладились все морщинки страха, и лицо стало пустым, как у тех, кто ходил внизу.

А потом Люта улыбнулась.

Никогда — сколько Инга её знала — Люта не улыбалась так.

Улыбка была не её. Слишком широкая, слишком ровная, она разрезала лицо, как рана, обнажая зубы — мелкие, белые, с выступающими клыками. В уголках губ скопилась тёмная слюна. Люта не дышала.

— Люта? — прошептала Инга, отступая на шаг.

Та не ответила. Только наклонила голову набок — резко, по-птичьи, — и улыбка её стала ещё шире.

А потом из-за её спины начали выползать тени.

Они не были похожи на те, что отбрасывает человек. Не плоские, не привязанные к земле. Они поднимались, как дым от мокрого костра, но были плотнее, гуще, и каждая заканчивалась чем-то, отдалённо напоминавшим руки. Длинные, гибкие, с изломанными пальцами, они тянулись из-за плеч Люты, из-под её волос, из-за её локтей — и ползли к Инге.

Она попыталась отступить. Поздно.

Первая тень коснулась её щиколотки. Холод обжёг, как раскалённый металл, но наоборот — не жаром, а стылостью такой силы, что кожа онемела. Инга рванулась, но вторая тень уже обвила её запястье, третья — пояс. Они тянули. Вниз. К пропасти.

Инга закричала.

Тени лезли в рот, в нос, в уши. Они облепляли лицо, грудь, ноги — липкие, холодные, как замёрзший ил. Она задыхалась. Свет, что ещё оставался в небе, сузился до тонкой полоски. Потом исчез.

А потом её вырвали.

Огромные руки схватили её поперёк груди и рванули вверх с такой силой, что рёбра хрустнули. Тени заверещали — тонко, пронзительно, как рвущийся металл, — и разжались. Инга почувствовала, как её прижимают к чему-то твёрдому и горячему. К живому. Сердце билось под тканью туники — ровно, мощно, как молот. Запах леса, дыма и тёплой кожи обрушился на неё, вытесняя гниль.

Она подняла глаза.

Вальгард.

Он смотрел сверху вниз, и его янтарные глаза горели в темноте, как два костра на краю мира. Одна рука держала её крепко, как держат то, что не собираются отдавать. Вторая сжимала клинок, с которого стекало что-то чёрное, дымящееся, растворяющееся в воздухе.

— Держись, — сказал он.

__________

— Вальгард, — прошептала она, не узнавая собственного голоса.

Инга проснулась с его именем на губах.

Она села на ложе рывком, как выныривают из ледяной воды, и первое, что увидела, — собственные руки, вцепившиеся в шкуры. Пальцы были белыми. Всё тело дрожало, и сердце колотилось где-то в горле, как пойманная птица.

Она была в своих покоях.

Очаг горел, но свет его был слабым, неровным, как у костра, что догорает перед рассветом. В комнате стоял запах сушёных трав, воска и ещё чего-то — горького, лечебного. Инга медленно, с трудом повернула голову.

У ложа были трое.

Берг. Её отец. Он сидел на низкой скамье, подавшись вперёд, и его лицо, и без того суровое, сейчас было бледным, как у человека, который не спал слишком долго. Он смотрел на неё, и в глазах его — тех же, что и у неё, — не было ни укора, ни гнева. Только тревога. Густая, вязкая, как дым.

Шаман. Он стоял у окна, сжимая в руке амулет, и его бледные глаза блестели в полумраке. Лицо его оставалось бесстрастным, но в том, как он смотрел на Ингу, было что-то новое. Не страх. Не осуждение. Скорее — подтверждение того, чего он давно ждал.

И лекарка. Старая, сгорбленная, в тёплом платке. Она стояла у изголовья с чашкой, от которой поднимался пар, и, увидев, что Инга открыла глаза, поставила чашу на столик и медленно сложила ладони в знак благодарности Белене.

— Очнулась, — сказала она. — Слава горе.

Инга не ответила. Она смотрела на них, и сердце её всё ещё колотилось, а перед глазами стояли тени. Бледные. Люта. И он.

— Сколько? — спросила она. Голос был хриплым, чужим.

Берг помолчал.

— Три дня, — сказал он. — Ты не приходила в себя три дня.

Инга закрыла глаза. Три дня. Несколько мгновений сна — и три дня без сознания. Она снова открыла глаза.

Дверь закрылась за шаманом и лекаркой почти беззвучно — только едва слышно скрипнули петли, смазанные жиром, да замерли в коридоре их шаги. В покоях стало тихо. Огонь в очаге по-прежнему горел неровно, низко, и тени на стенах дрожали, как будто не могли найти себе места. Инга сидела на ложе, подтянув колени к груди, и смотрела в пламя. Оно было не тёплым, а каким-то далёким, чужим, как свет в конце длинного туннеля. Она всё ещё чувствовала холод — тот самый, из сна, липкий, как замёрзший ил, — и он не уходил, сколько бы она ни куталась в шкуры.

Берг не вышел.

Он остался. Сидел на низкой скамье у ложа, подавшись вперёд, и его тяжёлые ладони лежали на коленях, сцепленные в замок. Он смотрел не на дочь — на огонь. Но Инга знала: он видит её. Видит бледность, видит дрожь, видит то, что она изо всех сил старается скрыть. Отец всегда видел. Даже когда она не хотела.

Молчание между ними было старым, как эти стены. Оно не давило — оно дышало. Сколько раз они сидели вот так, вдвоём, не говоря ни слова? После гибели старшего брата. Среднего брата.. исчезновения младшего. Слова были не нужны. Но сегодня, Инга чувствовала, отец хотел заговорить. И то, что он хотел сказать, не было простым.

— Дочь, — начал он.

Голос его прозвучал глухо, как камень, сдвинутый с места. Он всё ещё не смотрел на неё.

Инга не ответила. Ждала.

— Дом ритуалов, — сказал Берг. — Ты должна будешь пройти обряд.

Он замолчал, будто собираясь с силами, будто слова, которые он должен был произнести, весили больше, чем он мог вынести. Инга видела, как напряглись его плечи, как побелели костяшки на сцепленных пальцах. Она знала: отец не из тех, кто боится разговоров. Но сейчас он тянул. И это тянуло время, как старая рана.

Она села ровнее, не сводя с него взгляда. Он так и не повернулся. Но она видела его лицо в полупрофиль — изрезанное морщинами, серое, с залёгшими тенями, — и знала, что он не скажет больше ни слова, пока она не ответит. А она не знала, что ответить. Поэтому выбрала то, что было больнее всего. То, что должно было прозвучать, как удар.

— Ты хотел бы, чтобы Вальгард взял меня силой? — спросила она.

Берг вздрогнул.

Не от неожиданности, — а оттого, что услышал. Оттого, что вопрос прозвучал именно так, как прозвучал. Прямо. Без тех мягких покровов, которыми они оба привыкли укутывать неприятные вещи.

Он перевёл взгляд на дочь. Их глаза встретились. Голубо-серые, одинаковые, доставшиеся ей по наследству вместе с цветом волос и несгибаемостью. Берг смотрел долго. Потом его губы дрогнули — не то в усмешке, не то в гримасе, — и он отвёл взгляд.

— Я хотел бы, чтобы ты не была одна, — сказал он тихо.

— Это не ответ.

— Это единственный ответ, который я могу дать.