Маша и Медведев. Постельный режим (не) предлагать

5. Зайдите ко мне в кабинет, посмотрим вместе.

Я вползла на старый потёртый диван в дальнем углу ординаторской, прижавшись лицом к прохладной, пахнущей пылью ткани. Здесь обычно кипели страсти по футболу, а сейчас царила блаженная пустота. Веки налились свинцом. Последнее, что я помнила – звук собственного тяжёлого выдоха и далёкий гул холодильников в коридоре.

Меня вырвал из сна резкий толчок в плечо, заставивший вздрогнуть всем телом.

— Маш! Эй, Спящая красавица! Ты жива? – Надо мной склонилось встревоженное лицо моей одногруппницы Ани, её карие глаза были широко раскрыты. – Подъём, срочно! Ты что тут впала в кому? Обход через пять минут! Медведев уже вышел из кабинета и выглядит… ну, сама знаешь как!

Я вскочила так резко, что мир поплыл. Сердце забилось где-то в горле, сухо и часто. Голова была тяжёлой, ватной, мысли путались, накладываясь одна на другую, как бессмысленные слайды.

— Что… который час? – проронила я хрипло, наскоро поправляя съехавший набок халат и пытаясь сгрести растрёпанные волосы в подобие хвоста.

— Без пяти восемь! Бежим! – Аня схватила меня за рукав и потащила в коридор. Мои ноги заплетались, будто после марафона.

Медведев уже вёл обход, окружённый плотным полукругом студентов. Его голос, ровный и отточенный, как хирургический инструмент, резал утреннюю тишину отделения.

– …следовательно, при таких показателях мы смещаем акцент…

Увидев нас, подбегающих запыхавшихся, он на долю секунды прервался. Его взгляд скользнул по Ане, а затем по мне – быстрый, холодный, абсолютно пустой. Будто вчерашнего взгляда, прожигавшего меня насквозь, и не было. Будто того полумрака операционной, того шёпота у уха – никогда не существовало. В груди что-то болезненно сжалось.

— …Итак, продолжим, – он вернулся к группе, будто ничего не заметил. – Пациент в четвёртой палате. Состояние после лапароскопической холецистэктомии. Кто назовёт три ключевых послеоперационных риска, на которые мы обращаем внимание в первые двадцать четыре часа?

Мозг, наконец, прошибло адреналином. Я знала это. Знала блестяще. Внутри вспыхнул знакомый азарт – чёткий, ясный, спасительный.

Сейчас. Сейчас я покажу ему, что я знаю.

Я уверенно подняла руку, поймав его взгляд. Нет, не поймав. Он просто прошёл сквозь меня, как сквозь пылинку в воздухе, и остановился на Ане, которая скромно стояла сзади, переминаясь с ноги на ногу.

— Анна… Карпова, – произнёс он и сощурился глядя сквозь меня на мою подругу, и его голос… смягчился. В нём появились низкие, бархатные нотки, которых я никогда не слышала, обращёнными к себе. – Давайте послушаем вас. С чего мы начнём?

Аня вздрогнула, словно её толкнули.

— Э-э… Кровотечение… тромбоэмболические осложнения… и… эм… инфицирование послеоперационной раны? – выдавила она, превратив утверждение в вопрос.

Медведев кивнул, и на его губах появилась лёгкая, одобрительная полуулыбка. Такая простая. Такая обычная. От неё внутри у меня всё похолодело.

— Верно. Но давайте уточним – какие именно признаки кровотечения нас должны насторожить в первую очередь?

Следующий вопрос висел в воздухе.

Я снова подняла руку, выше, чётко. Готовая рассказать все про тахикардию, падение давления и притупление перкуторного звука в отлогих местах живота.

Его взгляд, намеренный и медленный, снова проигнорировал меня. Он слегка наклонился к Ане, сократив расстояние между ними.

— Анна? Не томите уже.

— Слабость… головокружение? Бледность? — залепетала она, плохо зная ответ на его вопрос.

— Хорошо, – он сказал это так, будто она только что решила сложнейшую теорему. – Это общие симптомы. А специфические? – Он подсказывал ей, мягко, почти игриво, его плечо иногда почти касалось её плеча. Он флиртовал. Прямо здесь, среди запахов антисептика и лекарств, под табличками с фамилиями больных. Со своей студенткой. С моей подругой.

А я стояла.

Рука, которую я поднимала, постепенно, предательски, опускалась сама собой, будто кисть наливалась свинцом. Обида подступила к горлу горячим, едким комом, смешиваясь с полным, оглушающим недоумением.

Вчера его взгляд был раскалённым металлом. Сегодня я была для него воздухом. Пустым местом. Фоном.

Обход завершался у палаты Витьки. Мой сосед храпел, раскинувшись, его лицо в свете утреннего солнца казалось почти мирным. Медведев бегло, одним взглядом, оценил графики на доске, что-то отметил в электронном планшете и развернулся к группе.

— На сегодня достаточно. Спасибо всем, – его голос снова стал строгим, но потом стал более дружелюбным, обращаясь только к одному человеку.

– Анна, у меня есть пара… интересных гистологических снимков от вчерашней операции. Если у вас будет время после – зайдите ко мне в кабинет, посмотрим вместе. Буду рад услышать именно ваше мнение.

Он сделал общий кивок.

Его взгляд на мгновение пересекся с моим — в нем не было насмешки. Лишь тлеющий огонь и вызов. Казалось, он хотел сказать, что вчерашнее больше не имеет значения. Затем он развернулся и ушел, его белый халат развевался за ним, а шаги гулко разносились по кафельному полу.

Я стояла, вцепившись пальцами в папку с историями болезней так, что костяшки побелели. Щёки горели уже не от стыда, а от унизительной, детской, бессильной досады.

Аня обернулась ко мне. Её лицо было красно от смущения.

— Маш… Ты как? Что это было? Я… я даже не знала, что отвечать… –

Её голос звучал искренне растерянно. И от этого стало ещё гаже. – Думала сейчас посыплюсь. Чего он ко мне привязался-то?

— Не знаю, – прошептала я, с трудом разжимая челюсти и глотая противный ком в горле. Голос звучал чужим и плоским. – Похоже, он и правда хочет показать тебе пару снимков.

Я быстро отвернулась от неё и ушла, не в силах вынести её виноватый взгляд или своё чувство унижения. Или поражения. Похоже, Медведев просто перестал меня замечать. И самое ужасное было в том, что это равнодушие ранило меня сильнее, чем любые его колкости или тот холодный, пристальный взгляд.

Хорошие мои, еще одна новиночка нашего Литмоба!
Болезненный развод. Исцеление любовью

https://litnet.com/shrt/5m2w

6. Я выбираю...

На следующий день я решила, что буду действовать иначе.

Если Медведев решил играть в молчанку и делать вид, что меня не существует, я заставлю его заметить себя. Любой ценой.

Первой жертвой стал кофе. Я узнала, что Медведь пьёт его чёрным, без сахара, и всегда берёт в ординаторской в 10:30. Я уже стояла у кофемашины с пустым стаканчиком, когда он появился на пороге, разговаривая с медсестрой.

Сердце заколотилось. Я сделала вид, что потянулась за салфетками, и локтем аккуратно задела его руку, когда он уже подносил стакан ко рту. Горячая жидкость выплеснулась ему на белоснежный халат и рубашку, оставив тёмно-коричневое пятно.

— Ой! Простите, Александр Алексеевич! – воскликнула я с максимально невинным выражением лица. – Я такая неловкая.

Он резко отдернул руку, на его лице на секунду мелькнуло раздражение, но тут же сменилось холодной маской. Он посмотрел на пятно, потом на меня. В его глазах не было гнева, лишь понимание. И какая-то… усталая насмешка.

— Не беда, Красавина. С кем не бывает, – сказал он ровно, снимая халат. – Главное, что вы не обожглись. Бегите по своим делам.

Он не стал его оттирать. Просто развернулся и пошел в сторону своего кабинета. Медсестра бросила на меня осуждающий взгляд.

Хм… я посмотрела ему вслед и поняла, что этого мало. Мне нужна была катастрофа, чтобы этот напыщенный индюк взорвался.

Следующая попытка была в столовой.

Он сидел один за столиком с тарелкой супа. Я, проходя мимо с подносом, на котором стоял компот и котлета, «случайно» зацепилась ногой за ножку его стула. Я не упала. Но поднос с характерным грохотом выскользнул из рук и приземлился прямиком на его стол. Компот рекой разлился по его документам, котлета шлёпнулась рядом с тарелкой, рассыпав по скатерти рис.

В столовой на секунду воцарилась тишина. Я застыла, изображая шок.

— О боже… я… я такая неуклюжая! – повторила я свою мантру, чувствуя, как по спине ползёт краска настоящего стыда. Это было уже слишком.

Медведев медленно отодвинулся от стола. Он посмотрел на залитые компотом бумаги, на котлету, на моё виноватое лицо. Щёки у него слегка втянулись. Он что-то понял. Не просто понял – разгадал. Он встал.

— Успокойтесь, студентка Красавина, – сказал он громко, на весь зал. Его голос был твёрдым, но без крика. – Материальный ущерб возместит больница. Главное – вы не порезались. – Он вытер руки салфеткой и взглянул на меня так пристально, что мне захотелось провалиться сквозь пол. – Вам, кажется, пора на процедуры. Идите.

И снова – никакого взрыва. Только эта ледяная, всепонимающая выдержка, которая сводила меня с ума.

В течение дня я «случайно» уронила стопку свежих журналов с анализами, когда он проходил мимо, и чуть не сбила его с ног, вылетая из лифта. Каждый раз он лишь смотрел на меня, его взгляд становился всё тяжелее, всё более пронизывающим. Он не ругался. Не повышал голос. Он просто смотрел, крепко сжав зубы и медленно-медленно покрывался красными пятнами. И в этом взгляде я начинала читать не гнев, а вопрос. И что-то ещё, от чего сердце начинало колотиться по-другому.

Смена подходила к концу. Я, измотанная собственным саботажем и его непробиваемым спокойствием, собирала вещи в раздевалке. Мне хотелось только одного – домой, в тишину, подальше от его всевидящих глаз.

Я вышла на крыльцо больницы. Вечерний воздух был прохладным и влажным. Я закуталась в лёгкое пальто и потянулась к телефону, чтобы посмотреть время.

— Красавина.

Голос раздался прямо за спиной. Низкий, узнаваемый. Я обернулась. Медведев стоял в нескольких шагах, без халата, в том самом тёмном пиджаке, в котором я видела его в баре. На его рубашке, если приглядеться, угадывалось едва заметное пятно от утреннего кофе.

— Хочешь подвезу, – сказал он просто. Его взгляд был тёмным и неумолимым. – Кажется, у нас есть о чём поговорить. Или вы планируете продолжить свой… перформанс завтра с утра?

В его тоне не было ни насмешки, ни злости. Была усталость и какое-то железное терпение.

Я посмотрела на него, на его машину, стоявшую у обочины. Вспомнила тот вечер, ту же самую сцену. Только теперь игра велась по его правилам.

Я медленно, очень медленно, покачала головой. Потом приподняла подбородок, посмотрела ему прямо в глаза и улыбнулась самой невинной, самой сладкой улыбкой, на которую была способна.

— Спасибо, Александр Алексеевич. Но нет. Я, кажется, уже научилась избегать… опасных поездок. Доброй ночи.

Медведев не сдвинулся с места. Он слегка наклонил голову и внимательно посмотрел на меня, как будто хотел понять, о чем я думаю, и убедиться, что он прав в своих предположениях.

— Опасных? – повторил он, и в углу его губ дрогнула тень улыбки. – Интересная формулировка. Чем, по-вашему, опасна моя машина? Плохой подвеской? Или водителем?

— Водителем, – выпалила я, не думая, и тут же внутренне поморщилась от своей же прямоты.

Его брови чуть приподнялись. Казалось, этот ответ его даже обрадовал.

— Понятно. Значит, дело не в супе и не в кофе. А в том, что я вчера утром я говорил с Анной, а не с вами.

Он произнёс это настолько спокойно, настолько точно в цель, что у меня на мгновение перехватило дыхание. Он всё видел. Всё понимал. И теперь наблюдал за моей реакцией, как за интересным клиническим случаем.

— Не понимаю, о чём это вы, – пробормотала я, отводя взгляд в сторону, к огням проезжающих машин.

— Не понимаете? – Он сделал шаг вперёд, и расстояние между нами снова стало невыносимо малым. От него пахло тем же парфюмом, что и тогда, в баре, но теперь запах был приглушён запахом больницы и... чем-то ещё, сугубо его, личным. – Тогда позвольте мне прояснить. Сегодняшние ваши... упражнения с кофе, обедом и лифтом были невероятно увлекательны. Особенно для студентки, чьи руки на операции были такими уверенными. Это что, новая форма протеста? Или, может быть, привлечения внимания?

— Я не пыталась привлечь ваше внимание! – вырвалось у меня, и голос прозвучал слишком резко, слишком по-детски.

— Нет? – Он мягко переспросил, и в его глазах вспыхнул тот самый, опасный огонёк. – Тогда что это было, Маша? Потому что это было очень лично. И очень... эмоционально.

Он назвал меня по имени. Впервые. Не «Красавина», не «студентка». Просто – Маша. От этого простого слова по спине побежали мурашки.

Я закусила губу, не находя, что сказать. Все мои дурацкие планы рассыпались в прах перед его спокойной, всевидящей логикой.

— Я... я просто неловкая.

— Вы неловкая? – Он рассмеялся. Коротко, беззвучно. – Вы, которая вчера ночью подавала мне инструменты в такт грому из колонки? Ту, которая знает протоколы лучше иных ординаторов? Не верю. Вы слишком хороший хирург для такой плохой актрисы.

«Вы слишком хороший хирург».

От этой фразы внутри всё перевернулось.

— Итак, – продолжил он, и его голос снова стал деловым, но в нём теперь читалось твёрдое решение. – У нас два варианта. Первый: вы продолжаете эту... комедию. И тогда завтра я передам вас на кураторство Воронову. Он, как я слышал, очень ценит дисциплину. Второй: вы садитесь в машину, и мы едем. Без игр. Без саботажа. И говорим, наконец, как взрослые люди. Что выбираешь, Маша?

Я сделала глубокий вдох, ощущая, как холодный вечерний воздух обжигает лёгкие.

— Я выбираю автобусы, – тихо сказала я и развернувшись пошла в сторону автобусной остановки.

Хорошие мои, ловите еще одну новинку нашего Литмоба!

Укрощение строптивого доктора

https://litnet.com/shrt/wXCB

7. Идеальное завершение идеального утра.

На следующее утро я безбожно проспала. Будильник, заведённый на шесть утра, прозвенел впустую. Несколько раз… он пытался меня разбудить, но все зря. Видимо, разбудить меня в тот момент мог бы только мужчина. Привлекательный, красивый… м-м-м.

Когда я открыла глаза, на часах было уже без двадцати восемь. Паника, холодная и цепкая, сдавила горло.

Медведев.

Утренний обход.

Его ледяное лицо, если я опоздаю и последующие санкции, которые затянуться на весь день.

Я вскочила, натянула первое, что попало под руку, и вылетела из квартиры, даже не заварив кофе. Хорошо, хоть зубы успела почистить. В автобусе, я причесалась и успела накрасить глаза и губы. Ничего странного, все девушки так делают.

Путь до больницы превратился в спринт.

Я влетела в главные двери, запыхавшаяся, с растрепанными волосами. Вдалеке, у лифтов, я увидела, как створки начинают медленно закрываться. Внутри мелькнула фигура в белом халате.

— Подождите! – крикнула я, прибавив скорость. – Не уезжайте! Придержите двери, пожалуйста!

Створки лифта дрогнули и разъехались с недовольным шипением. Я запрыгнула внутрь, едва успев. Двери захлопнулись за моей спиной. И только сейчас я поняла, кто был передо мной.

Тишина. Гул механизма или это так стучит мое сердце видя перед собой Александра Алексеевича Медведева. В лифте, пропитанном запахом антисептиков и стали он был один.

Мы стояли по разные стороны кабины, не глядя друг на друга. Напряжение висело в воздухе гуще смога. Он нажал кнопку нужного этажа. Лифт тронулся, подрагивая.

— Опаздываете, Красавина, — произнёс он без эмоций, посмотрев на часы на руки.

— Пробки и будильник… гад, – буркнула я в ответ, прижимая к груди сумку.

— Как удобно. Вчера – автобус. Сегодня – будильник. Завтра, полагаю, виноваты будут инопланетяне?

Я резко повернулась к нему.

— А вам-то какая разница? Передадите Воронову и забудете обо мне, как страшный сон.

Он тоже повернул голову. Его глаза были холодными, но в них прыгали какие-то искры.

— Разница в том, что я терпеть не могу безответственности. Особенно от тех, кто способен на большее.

Лифт вдруг дёрнулся, звякнул и замер. Свет лампочки тревожно мигнул и погас, оставив нас в полумраке аварийной подсветки. Тишину нарушил лишь тихий гул застрявшего механизма.

— Прекрасно, – сдавленно произнёс Медведев. – Идеальное завершение идеального утра.

Паника, на этот раз совсем другого свойства, кольнула меня под ложечкой. Теснота, темнота, он. Я потянулась к кнопке вызова, но её свет не загорался.

– Ой, мамочки, – пропищала я, – мы что застряли?

– Вероятно, – буркнул он и нажал на какую-то кнопку, отодвинув меня от табло с кнопками. Получилось неуклюже и я недовольно фыркнула.

– Думаете, это я виновата? – не выдержала я.

— Не исключаю. Ваш талант к созданию хаоса безграничен.

Мы замолчали. Секунды тянулись в тяжёлой, неловкой тишине. Чтобы разрядить обстановку, я, сама не зная зачем, выдавила:

— Кстати, о пациенте в седьмой палате. Вчерашние анализы… я считаю, дозу антибиотика можно было бы снизить. Функция почек восстановилась лучше, чем мы ожидали.

Он медленно повернулся ко мне в полутьме.

— На каком основании? – голос его был ровным, профессиональным.

— На уровне креатинина. Он упал на тридцать единиц. И диурез в норме. Мы рискуем получить грибковую инфекцию на фоне такой дозы.

Завязался спор.

Сначала сдержанный, потом всё более горячий. Мы сыпали цифрами, названиями препаратов, ссылались на исследования. Забыли о застрявшем лифте, о вчерашней перепалке на крыльце.

Это был чистый, острый азарт профессионалов. Он оспаривал мои доводы, я парировала. Мы стояли совсем близко в тесном пространстве, и наши голоса, вначале холодные, теперь звучали горячо, почти страстно.

— Вы упускаете из вида возможную резистентность! – сказал он, и в его глазах, слабо освещённых зелёным светом аварийной лампы, горел настоящий огонь.

— А вы – индивидуальную чувствительность! – ответила я, не отводя взгляда. – Мы лечим не показатели, а человека! Разве вы не об этом говорили?

В этот момент свет аварийной лампы потускнел, на мгновение погрузив нас в почти полную темноту. Что-то щёлкнуло. Не в лифте. Внутри меня…

Резкий спор оборвался на полуслове. Внезапно наступившая темнота стала густой, осязаемой. Я слышала только его дыхание, совсем рядом. И своё, сбившееся.

— Маша, – его голос прозвучал совсем иначе. Низко, хрипло. Не как начальника, а как того мужчины из бара.

Я не успела ответить… а быть может не знала, что отвечать.

Его пальцы нашли моё лицо в темноте. Прикосновение обожгло, а затем его губы слились с моими. Это был не нежный поцелуй, а взрыв страсти. Напряжение, злость, ярость и запретное влечение, копившиеся дни, вырвались наружу.

Я ответила ему с такой же силой, впившись пальцами в ткань его халата. Он срывал с меня одежду, я тянула за застёжки его халата, не замечая ни шума ткани, ни звука упавшей сумки о стену кабины.

Его руки были тверды и точны, как в операционной, но сейчас они выполняли другую работу, сметая все преграды. В темноте лифта, затерявшегося между этажами, не осталось ни начальника, ни студентки. Осталась лишь безумная, жадная потребность друг в друге, которая заглушала всё: стыд, разум, осторожность.

– Нельзя, – прошептала я, когда его рука вдруг скользнула мне под пояс джинсов.

Хорошие мои, еще одна новиночка нашего Литмоба!

Неотложка для разбитого сердца

https://litnet.com/shrt/H3hE

8. День рождения. У него?