Крестьянские восстания в Советской России (1918—1922 гг.) в 2 томах. Том первый

Следует отметить, что в западной литературе еще в 1950—1952 гг. Эдвард Карр, считавшийся на Западе просоветски настроенным и «левым», сочувственно относившимся к марксизму, в своей знаменитой 14-томной истории начального периода Советской России, ставшей по общему признанию явлением в английской гуманитарной науке ХХ в., отмечал расхождения в интерпретации военного коммунизма в большевистской партии в 1920-е гг. Одна группа партийцев принимала трактовку военного коммунизма как логическое развитие политики построения социализма в духе марксизма: логическим развитием политики предыдущего периода, серией шагов, правильно задуманных, хотя и слишком поспешно выполненных в результате Гражданской войны. Просчеты, свойственные военному коммунизму, связывались со степенью и временем его осуществления, а не с его сущностью. Другая группа утверждала отношение к военному коммунизму не как продвижению вперед по дороге к социализму, а как к вынужденному ответу на чрезвычайные обстоятельства Гражданской войны. Военный коммунизм в данном случае воспринимался как опрометчивый и драматический пересмотр политики первого послереволюционного периода, бросок в непроверенные и утопические эксперименты, не оправданные объективными условиями. По оценке Э. Карра, различие между двумя направлениями не было постоянным: взгляды руководителей и теоретиков большевистской партии со временем претерпевали существенные изменения. Более того, с принятием нэпа основные расхождения «были положены на полку»139. Пол Эврич в изданной в Принстоне в 1970 г. книге о Кронштадтском восстании 1921 г. высказал мнение, что доктрина военного коммунизма соответствовала чрезвычайным требованиям Гражданской войны140.

Если Эдвард Карр и Пол Эврич ограничились лишь констатацией изложенных фактов, то в 1974 г. венгерский исследователь Л. Самюэли утверждал, что военный коммунизм не был обусловлен исключительно условиями Гражданской войны, а имел под собой идейную подоплеку, восходящую к Марксу, Энгельсу и особенно к Каутскому141. А в 1994 г. профессор Калифорнийского университета Мартин Малиа в своей книге обстоятельно проанализировал соотношение обстоятельств и идеологии в трактовке военного коммунизма. Не давая названий различным взглядам, М. Малиа высказал взвешенную исследовательскую позицию. То, что выше называлось традиционалистским направлением, получило критическую оценку. По мнению Малиа, военной ситуацией можно объяснить лишь часть военного коммунизма: в большей степени ужесточение политики, а не ее истоки. Методы военного коммунизма (национализация промышленности, продовольственная диктатура, классовая война в деревне, комбеды и пр.) применялись еще до начала активного военного противоборства «красных» и «белых» и продолжались после его завершения. Средний вариант (одновременно роль обстоятельств и идеологии), обозначенный выше как плюралистический, для М. Малиа был неубедителен. Более того, исследователь считал глубочайшей ошибкой полагать, что во время военного коммунизма марксизм служил лишь средством рационализации постфакум действий, предпринимаемых в ответ на военную ситуацию. Удержаться у власти для большевиков было не главное, для них это не была конечная цель. Власть нужна была большевикам для достижения светлой цели социализма, и способы их борьбы за сохранение власти диктовались целью, которой они служили.

Авторская позиция Мартина Малиа сводилась к следующему. Военный коммунизм понимается в свете ключевого принципа марксизма – единства теории и практики: идеология и практика как две стороны одного процесса. Практические действия невозможны без руководящей концепции. Именно с точки зрения марксизма следует оценивать политику большевиков в 1918—1921 гг. Марксизм как идеология является всеохватывающим способом мышления, которое пронизывает все действия и решения. Основные положения марксизма в программе будущего: проект национализации, коллективизации и планирования, дополненные революционным принуждением. Именно такую программу коммунизации большевики пытались внедрить посредством политики военного коммунизма. Основанный на идеологии марксизма военный коммунизм являлся беспрецедентным скачком в будущее. В этих условиях во взаимоотношениях с Советским государством средством воздействия крестьянства было либо пассивное сопротивление, либо восстание142. Изложенная позиция Мартина Малиа представляется обоснованной. Она созвучна современным трактовкам военного коммунизма в отечественной историографии, отражающим модернизационное направление.

В условиях советской перестройки получила продолжение полемика по поводу военного коммунизма между И. Е. Гимпельсоном и И. Б. Берхиным. В 1986г. Гимпельсон выступил с критикой давнего оппонента на страницах журнала «Вопросы истории КПСС» за признание не только вынужденности военного коммунизма, но и как возможности непосредственного перехода к коммунизму. Одновременно обвинению были подвергнуты трактовки военного коммунизма как осуществления коммунизма. Гимпельсон критически оценил тех, кто, в отличие от Ленина, употреблял сам термин без кавычек. Автором статьи было использовано неверное опровержение: предположения о возможности перехода к социализму через непосредственный «штурм», в сжатые сроки якобы не были зафиксированы в каких-либо партийных и государственных документах или выступлениях руководителей партии и правительства143. Бессмысленно рассуждать о каком-либо единовременном введении (или объявлении) военного коммунизма на основании партийного или государственного документа (декрета, постановления). Военный коммунизм вводился поэтапно, каждый элемент (или составляющая) этого сложного явления сопровождались соответствующим решением (национализация, хлебная монополия, продовольственная диктатура, продразверстка, трудовые повинности и пр.). К тому же само определение политики Советского государства 1918—1921 гг. как «военный коммунизм» не использовалось (впервые В. И. Ленин употребил данный термин в брошюре «О продовольственном налоге», написанной в апреле 1921 г. и изданной в мае 1921 г.144). Вызывает недоумение утверждение об отсутствии выступлений руководителей партии и правительства по данной теме. Для этого следует обратиться к текстам работ партийных теоретиков и руководителей: Н. И. Бухарина, Е. А. Преображенского, Л. Д. Троцкого и др. Тем более трудно обойти вниманием ленинские ретроспективные оценки политики военного коммунизма. Подобных признаний немало: «на экономическом фронте, с попыткой перехода к коммунизму» большевики потерпели поражение; предположение о непосредственном переходе к социалистическому строительству «у нас действительно было»; поражение к весне 1921 г. в попытке «штурмовым» способом (сокращенным, быстрым, непосредственным) «перейти к социалистическим основам производства и распределения»145. В своей статье Гимпельсон высказал также сомнительное положение о том, что экономическая политика Советского государства 1918—1920-х гг. была шире понятия «военный коммунизм». Некоторые аргументы, приведенные автором (например, о том, кроме «военно – коммунистических» мер экономическая политика включала руководство крестьянским хозяйством), в действительности не подтверждали тезис Гимпельсона, а опровергали его. Наконец, в статье отмечалось, что военный коммунизм – вынужденная мера, чрезвычайная в определенных условиях, но не обязательная146.

В 1990 г. И. Б. Берхин опубликовал статью, в которой в сжатом виде повторил основные положения своей позиции, уже высказанной прежде. Он подчеркнул, что термин «военный коммунизм» отражал две главные черты этой политики: 1) это была политика коммунистического строительства; 2) данная политика была подчинена интересам победы в Гражданской войне, что наложило сильный отпечаток на методы, формы, темпы коммунистического строительства. Берхин обосновал видение большевиками марксистской идеи о переходном этапе от капитализма к социализму. По его оценке, политика военного коммунизма являлась продолжением предшествующей политики и ее развитием. Стратегическая задача была одна – строительство экономической базы социализма, но военный коммунизм воплотился в других методах и темпах, обусловленных конкретными историческими условиями, созданными интервенцией, Гражданской войной, разрухой, голодом. Отмечая ошибочность расчетов большевиков на возможность ускоренного перехода к коммунистическим началам, Берхин подчеркивал, что военный коммунизм не годился как метод социалистического строительства, следствием чего стал переход к нэпу. Начало политики военного коммунизма автор связывал с концом 1918 – началом 1919 г., хотя на практике военный коммунизм вводился на полугодие раньше147.

В условиях постсоветской России в 1990-е гг. опровергалась идея о социалистическом характере «военно-коммунистических» мероприятия, дискутировался вопрос о том, что являлось приоритетом для большевистской власти: политика или экономика148. Ричард Саква определил военный коммунизм как поэтапно сложившуюся в 1917—1920 гг. систему экономических и политических мер, вводившихся большевистским руководством административно-силовыми методами с целью форсированного создания «новой социальной формации»149. В. П. Булдаков и В. В. Кабанов подчеркнули важное обстоятельство. Традиция рассматривать военный коммунизм исключительно в контексте Гражданской войны основывалась на ее «оборонительном» характере. Однако военный коммунизм нельзя отделить от особого психологического состояния общества. Он был также следствием представлений о путях утверждения мировой революции, связан с «наступательной» идеологией мировой революции150. Появились новые трактовки понятия «военный коммунизм». Так, С. А. Павлюченков характеризовал его в качестве идеала общества, к которому стремились большевики – как «истинный коммунизм большевиков»151. Л. А. Коган поставил вопрос о связи идеологии военного коммунизма не только с внешними обстоятельствами, но и с марксистско-ленинской идеологией прямого перехода к бесклассовому обществу152.

Современные трактовки военного коммунизма в отечественной историографии153 развивают модернизационное направление. Представители данного направления не отрицают влияния конкретных чрезвычайных обстоятельств на государственную политику, однако основное внимание акцентируется на осмыслении попытки модернизации Советской России на основе марксистской модели. Отличие от плюралистического направления заключается в различии исследовательского методологического подхода: в модернизационном направлении используется парадигма модернизации на основе собственной идентичности.

В начале 2000-х гг. Е. Г. Гимпельсон в последней книге, посвященной нэпу, не мог обойти вниманием оценку предшествовавшей политики. В этой связи нельзя не отметить существенную эволюцию его воззрений, далекую от прежнего традиционалистского подхода. Термины «военный коммунизм», «военно-коммунистический» автор употреблял без всяких кавычек, за что, как упоминалось выше, ранее он жестко критиковал других авторов. Но главное заключается в том, что Гимпельсон объявил: главной целью правящей партии с момента взятия ею власти было построение социализма154 (здесь любопытно сравнить данное заключение с его же критикой И. Б. Берхина в свое время). Да и ленинское признание оказалось кстати («на экономическом фронте, с попыткой перехода к коммунизму, мы к весне 1921 г. потерпели поражение»). Критически оценивая «доктринальные утопические» и «догматические» идеи большевиков, Гимпельсон подчеркивал, что направленность формирования и функционирования политической системы определялась идеологическими постулатами большевиков: строительство социализма, диктатура пролетариата, государство как властная сила, преобразующая общество, монопольная государственная собственность, руководящая роль коммунистической партии. Вместо прежнего тезиса об обусловленности политики военного коммунизма чрезвычайными обстоятельствами Гражданской войны и военной интервенции автор констатировал, что в 1918—1920 гг. сформировалась советская «военно-пролетарская» (или «военно-коммунистическая») политическая система как механизм осуществления политики правящей Коммунистической партии155. Автор отмечал, что к концу Гражданской войны стала очевидной несостоятельность военного коммунизма: «военный коммунизм загнал страну в тупик, из которого не был виден выход», эта политика «всей своей тяжестью придавила российских крестьян, превратив их по существу в крепостных советского государства». В результате, подчеркивалось Гимпельсоном, крестьянские восстания создали угрозу самому существованию Советской власти, недовольство крестьян стало смертельной опасностью для государства156.

В современной литературе высказывается мнение, что трактовка ленинских теоретических конструкций в качестве дальнейшего развития и обогащения марксистской теории является односторонней и ограниченной. Оценивая с современных позиций систему воззрений Ленина, получившую наименование «ленинизм», исследователи выдвигают точку зрения, которая рассматривает его как одну из версий понимания, трактовки и применения марксизма, прежде всего и главным образом к России. Мыслительная активность Ленина по развитию марксистской теории происходила по преимуществу в инструментально—прагматической области, связанной с применением марксизма (концепция применения входит в состав теории практики теории)157. Высказывается и еще более категоричная оценка: попытка подобного инструментального применения ортодоксального марксизма к реалиям крестьянской страны породила проявление как догматических трактовок, с одной стороны, так и проявлений «революционного ревизионизма», с другой158.

Заслуживает внимания современное историческое диссертационное исследование Г. Я. Ямпольской, в котором, на материалах Воронежской и Курской губерний, автор рассматривает процесс складывания и функционирования военно-хозяйственной диктатуры как важнейшего звена политики военного коммунизма в 1917—1920 гг. Подчеркивая, что политика военного коммунизма изучена лишь фрагментарно, автор работы выразила точку зрения, что «военно-коммунистическая» модель общественного устройства складывалась постепенно, под влиянием как теоретических установок марксизма (в их большевистской трактовке применительно к российской действительности), так и под воздействием чрезвычайных обстоятельств военного времени. Военно-хозяйственная диктатура определяется Ямпольской Г. Я. как социально-экономический блок политики военного коммунизма и его реализация в условиях, когда «революционное насилие» со стороны государства стало главным методом осуществления хозяйственной политики большевиков в годы Гражданской войны. Политика военного коммунизма в целом и ее социально-экономический блок – военно-хозяйственная диктатура, в частности, по оценке исследователя, имели деструктивные результаты и последствия, они стали фундаментом для дальнейшего постепенного складывания в стране «победившего социализма» административной модели развития общества159.

В характеристике военно-хозяйственной диктатуры в диссертационном исследовании отмечается тесное переплетение функций гражданских общественных и государственных структур с чрезвычайными силовыми и хозяйственными военизированными органами. В работе показано, что в Черноземье от политики военного коммунизма пострадали не только кулаки, но, прежде всего широкие слои среднего крестьянства, поскольку на местах деление крестьян на середняков и кулаков было весьма условным и в значительной степени зависело от позиции местных властей. По заключению автора работы, Советская власть через продразверстку практически безвозмездно и полностью изымала из крестьянских хозяйств сельхозпродукцию, лишая основных ее производителей не только возможности развивать производство, но и жизненно необходимых продуктов питания. В Черноземье продразверстку осуществляли жестокими силовыми методами комбеды, военизированные и чрезвычайные отряды Продармии, военпродбюро, ЧК, ЧОН. Обращается внимание, что, несмотря на отлаженный аппарат насильственного изъятия продовольствия, непомерно завышенные плановые нормы продразверстки никогда не выполнялись. В разоренном войной и непосильными реквизициями красных и белых Черноземье он оказался низким, не превышая по валовым показателям 50—65%, а по некоторым видам продукции – от 1% до 18% от плановых установок160.

Немаловажное значение для понимания феномена военного коммунизма имеет периодизация Гражданской войны в России. До 1980-х гг. окончание Гражданской войны советские историки датировали 1920 г., связанным с ликвидацией военных фронтов «красных» и «белых». В советской историографии хронологические рамки 1918—1920 гг. являлись каноническими. В начале 1980-х гг. окончание войны продлили до конца 1922 гг., обозначив период 1921—1922 гг. нейтральным определением «ликвидация последних очагов Гражданской войны и интервенции». В числе «последних очагов» фигурировала охватившая страну «вспышка политического бандитизма»: антоновщина, махновщина, крестьянские восстания в Сибири и Поволжье, басмачество в Средней Азии и др.161

В 1990-е гг. была предложена новая периодизация истории Гражданской войны в России. Так, Ю. А. Поляков в хронологических рамках 1917 – 1922 гг. определил, что Февраль 1917 г. положил начало Гражданской войне в России, а Октябрьская революция стала ее главным рубежом. В хронологии войны в нашей стране выделены шесть этапов: 1) февраль-март 1917 г. (насильственное свержение самодержавия, открытый раскол общества по социальному признаку); 2) март-октябрь 1917 г. (неудача российской демократии в попытке установить гражданский мир, усиление социально-политического противостояния в обществе, эскалация насилия); 3) октябрь 1917 г. – март 1918 г. (свержение большевиками Временного правительства, установление Советской власти, новый раскол общества, распространение вооруженной борьбы, в т. ч. Брестский мир как один из факторов раскола); 4) март-июнь 1918 г. (локальные военные действия, формирование белых и красных вооруженных сил, террор с обеих сторон, дальнейшая эскалация насилия); 5) лето 1918 г.– конец 1920 г. («большая» гражданская война между массовыми регулярными армиями, иностранная интервенция, партизанская борьба в тылах, милитаризация экономики); 6) 1921—1922 гг. (постепенное затухание Гражданской войны, ее локализация на окраинах и окончание)162.

Современные исследователи связывают окончание Гражданской войны с разрешением проблем, породивших революцию. Основное внимание уделяется земельному вопросу и участию в ней крестьянства. Сегодня хронологические рамки Гражданской войны в России определяются, как правило, 1917 – 1922 гг.163 Отличия проявляются во внутренней периодизации: исследователи выделяют в различных версиях от 4 до 6 периодов. В контексте изучаемой темы важно восприятие 1921—1922 гг. не просто в качестве дополнения, а значимой и полновесной части Гражданской войны в России. Представляется, что природа гражданского противоборства в данный период значительно глубже бытующих определений «малая гражданская война», «война после войны» и пр.

Во второй половине 2000-х гг. произошло заметное снижение исследовательского интереса к истории крестьянства в целом и, в частности, к протестному движению. Отдельные аспекты данной проблематики получили освещение в более общих работах164, в региональных исследованиях165, в научных статьях166.

Позитивным явлением последнего времени в российской историографии является появление коллективных обобщающих трудов. В 2010 г. вышло в свет энциклопедическое издание «Гражданская война в России: Энциклопедия катастрофы». Это первый опыт обобщающего взгляда из сегодняшнего дня на один из ключевых периодов советской истории (следует отметить, что это также первый опыт энциклопедического издания по Гражданской войне после советской энциклопедии «Гражданская война и военная интервенция в СССР» 1983 г., изданной колоссальным тиражом – 150 тыс. экз.). По свидетельству составителя и ответственного редактора данной энциклопедии доктора исторических наук Д. М. Володихина, «особое внимание редакции проекта привлекла тема „войны после войны“ – подавление антибольшевистских крестьянских восстаний в начале 1920-х годов»167. Этим вопросам посвящен VI раздел издания. В данной энциклопедии авторы стал автором ряда статей: по Западно-Сибирскому восстанию 1921 г., антоновщине, григорьевщине, зеленым, переходу к нэпу в 1921—1922 гг., а также биографического очерка о В. И. Шорине.

В определенной степени рубежным можно назвать проведение Международного круглого стола «Крестьянство и власть в истории России ХХ века» журнала «Власть» в Институте социологии РАН 12 ноября 2010 г. Обсуждение широкого спектра проблем, связанных с взаимоотношением крестьянства и власти (участником которых был автор диссертации), публикация материалов круглого стола в журнале «Власть» и в книжном варианте, несомненно, создали импульс для дальнейшего развития российского крестьяноведения как составной части россиеведения. Организаторам Международного круглого стола удалось собрать авторитетный состав участников из России, Белоруссии и Украины, в числе которых: С. В. Алексеев, В. В. Бабашкин, В. Б. Багдасарян, В. Б. Безгин, Л. И. Бородкин, В. П. Булдаков, О. Г. Буховец, Ю. А. Васильев, А. В. Гордон, Н. А. Ивницкий, С. В. Карпенко, И. Е. Кознова, В. В. Кондрашин, В. Т. Логинов, А. Н. Медушевский, А. М. Никулин, Н. Л. Роговина, В. Л. Телицын, Ж. Т. Тощенко, А. И. Фурсов, А. В. Чертищев и др.168

Материалы круглого стола представляют интерес для дальнейшего исследования проблематики крестьянского протестного движения в условиях политики военного коммунизма и ее последствий. Ниже уже приводились рассуждения участников, в частности, В. Л. Телицына по поводу классификации историографии военного коммунизма, В. П. Булдакова о крестьянском бунтарстве. Приведем другие высказанные суждения и оценки. А. В. Чертищев обратил внимание на то, что в подходе к крестьянству нередко превалирует нечто вроде смиренного умиления. В то же время нельзя не учитывать явления, характеризующие крестьянскую психологию: крестьяне ориентировались на устоявшиеся авторитеты, не терпели несогласия с волей большинства; любые новации рассматривались ими как попытки навязать им чужое мнение; крестьянские интересы не распространялись за пределы круга обитания, внешний мир им представлялся как нечто далекое и чужое; стремление отгородиться от внешних влияний; крестьянин мыслил конкретно и прагматично, понятия «государство», «общество», «нация» для него далеки и абстрактны; слабо развито понятие собственной личности, коллектив был выше индивидуальных членов; для крестьянской психологии чужда и враждебна любая власть, участие во власти для крестьянина было неприемлемо; крестьянство нацелено на выживание, но не на создание условий для развития169. Перечисленные черты социально-психологического портрета крестьянства представляет интерес для разработки фактора консервативности крестьянской оппозиции в протестном движении и протестных настроениях российского и советского крестьянства. Н. А. Ивницкий отметил консервативность крестьянства. Его отношение к новшествам менялось тогда, когда оно на собственном опыте убеждалось в их преимуществах. Поэтому крестьянство поддержало аграрные преобразования Советской власти в 1917—1918 гг., но политика военного коммунизма привела к резкому изменению его отношения к власти. Переход к нэпу вновь привлек крестьянство на сторону власти170. В. П. Булдаков подчеркнул, что нельзя однозначно оценивать поведение крестьянства и отношение к нему власти: у власти свои задачи, у крестьянства – свои интересы. Крестьянство старается жить по своим представлениям, а у власти свои конкретные проблемы. Другое дело, что в определенные периоды власть перестает понимать понимать крестьянские интересы. В. П. Булдаков высказал мнение, что русский крестьянин не коллективист, а антиколлективист, вместе с тем он не индивидуалист, а антииндивидуалист. Из таких анти— складывается взрывоопасная для государства масса171.

Историографический анализ показывает, что, несмотря на значительное количество исследований, многие аспекты истории протестного движения российского крестьянства в условиях политики военного коммунизма и ее последствий не получили достаточного освещения, требуют дальнейшего изучения. Особенно это относится к исследованию природы социального, экономического и политического протеста, выявлению его причин. Многие вопросы остаются дискуссионными. В объяснении многих вопросов истории крестьянских восстаний по-прежнему доминируют положения и выводы, которые были сформулированы еще советской историографией. Для создания новой концепции, отвечающей строгим требованиям научной объективности, предстоит проделать большую поисковую и аналитическую работу.

Следует подчеркнуть, что неосвоенной областью научных изысканий являются теоретические и методологические аспекты изучения протестного движения в условиях исторической трансформации, актуальна проблема выявления новых подходов в изучении социально—экономических и политических вопросов, связанных с крестьянством. В этой связи представляет интерес установление соотношения между протестным движением российского крестьянства и политикой военного коммунизма, направленной на реализацию большевистской модели построения социализма.