Ты-Я

— Причина прекращения финансирования реабилитации?

— Отсутствие медицинских оснований продолжать её в прежнем объёме.

— За три года вы ни разу не запросили независимую оценку.

— Мы доверяли вашей клинике.

— А теперь?

— Продолжаем доверять. Поэтому следуем заключению вашей комиссии.

Юрист едва заметно вздохнул.

Марк положил на стол ночной протокол.

— Появилась реакция на акустический стимул. Я назначаю дополнительное картирование.

Павел Ильич прочитал одну страницу.

— Поворот головы.

— Последовательная реакция с изменением пульса.

— Это меняет прогноз?

— Пока не знаю.

— Когда будете знать?

— После обследования.

— Сколько времени?

— Две недели.

— У нас согласован перевод на вторник.

— Был согласован.

Председатель совета сняла очки.

— Марк Андреевич, комиссия высказалась. Вы участвовали в заседании.

— И проголосовал против.

— Один из семи.

— Для назначения диагностики голосование не требуется.

— Если диагностика входит в утверждённые протоколы.

Марк посмотрел на юриста. Тот опустил глаза к папке.

— Входит, — сказал Марк. — В расширенный протокол оценки сохранности произвольных реакций.

Это было не ложью. Такой протокол существовал. В нём не было установки Вадима, но до неё ещё предстояло дойти.

Представитель фонда подвинул лист обратно.

— Мы не будем оплачивать экспериментальные процедуры.

— Я не просил.

— Клиника тоже не обязана.

— Расходы возьмёт исследовательская программа.

Теперь юрист поднял голову.

— Какая программа?

— Я сообщу после согласования.

В кабинете стало тихо.

Павел Ильич первым собрал документы.

— Две недели, — сказал он. — После этого фонд прекращает расширенное финансирование независимо от результата. Если процедура ухудшит состояние пациента, ответственность останется на клинике и на вас лично.

— Она и сейчас на мне.

— Нет, доктор. Сейчас она распределена между всеми присутствующими. Вы предлагаете забрать её себе.

Он встал и застегнул пиджак.

— Подумайте, почему вам это нужно.

После встречи Марк спустился к Кириллу. В палате работал физиотерапевт. Он сгибал правую ногу пациента, считал повторения и рассказывал о ремонте моста. Кирилл смотрел в потолок.

— Оставьте нас на минуту, — попросил Марк.

Когда дверь закрылась, он сел рядом.

— У нас две недели, — сказал он. — Возможно, меньше.

На тумбочке лежала фотография, найденная в вещах Кирилла при поступлении. Два молодых мужчины стояли у реки. Кирилл был справа, ещё без шрама у волос. Левого Марк считал его братом: похожая линия подбородка, одинаковые тяжёлые брови. На обороте не было даты, только слово «Лёньке».

Марк никогда не показывал фотографию пациенту как тест. Она входила в личные вещи, а использование личных материалов требовало отдельного решения. Сейчас это ограничение показалось ему способом ничего не делать правильно.

Он поставил рамку ближе к подушке.

Взгляд Кирилла не изменился.

Вадим приехал в половине шестого. На нём была та же рубашка, что ночью, и пахло холодным воздухом. Вместо приветствия он протянул Марку накопитель.

— Обезличь всё ещё раз и загрузи сюда исходные серии. Без заключений.

— Сначала посмотри на него.

— Сначала данные.

— Ты обещал приехать.

— Я приехал.

Они стояли у поста. Лена делала вид, что проверяет назначения, но слушала.

Марк провёл Вадима в палату.

Тот остановился у кровати не ближе чем в двух метрах. Посмотрел на монитор, на положение рук, на фотографию у подушки. Не представился и ничего не сказал пациенту.

— Кирилл Зорин, тридцать лет, — начал Марк. — Три года в кататоническом состоянии после тяжёлой психической травмы. Структурного поражения, соответствующего глубине симптомов, нет. В начале сохранялись защитные реакции. Сейчас — отдельные ориентировочные ответы.

— Лекарственная история?

— На накопителе.

— Судороги?

— Нет.

— Импланты, металл?

— Две пластины в левой кисти. К голове отношения не имеют.

Вадим подошёл ближе. Посветил маленьким фонариком в глаза, попросил Марка повернуть голову пациента. Потом коснулся пальцами лба у линии волос.

Кирилл моргнул.

— Роговичный рефлекс, — сказал Вадим.

— Ты не касался глаза.

— Поток воздуха от руки.

— Конечно.

Вадим посмотрел на Марка.

— Если ты будешь приписывать смысл каждой реакции, я уйду.

— А если ты будешь объяснять каждую реакцию шумом, зачем приехал?

Кирилл перевёл взгляд с одного на другого.

Оба замолчали.

Движение было небольшим. Сначала глаза остановились на Марке, затем сместились к Вадиму. Не скольжение без фиксации, не блуждание. Переход между двумя источниками голоса.

Вадим медленно поднял руку. Взгляд Кирилла остался на его лице.

— Повтори вчерашний звук, — сказал он.

Марк включил запись. Два металлических удара.

Пульс вырос на шесть единиц. Левая кисть Кирилла напряглась, пальцы согнулись внутрь. Голова не повернулась.

Вадим попросил повторить запись через разные интервалы, затем включить другой стук, похожий по частоте. На исходный сигнал Кирилл реагировал дважды из пяти. На контрольный — ни разу.

— Недостаточно, — сказал Вадим.

— Но не ноль.

— Не ноль.

Он подвинул стул от стены и сел рядом с кроватью, на расстоянии вытянутой руки.

— Диагностическое картирование провести можно. Без изменения устойчивых связей. Сначала только чтение и пробная стимуляция малых контуров.

Марк почувствовал облегчение и тут же подавил его. Вадим ещё ничего не обещал.

— Что тебе потребуется?

— Полная история, согласие комиссии, перенос пациента на нашу площадку или установка экранированного модуля здесь.

— Модуль привезти проще.

— Нет. Проще написать на бумаге. Здесь вентиляция, питание и экранирование не подходят.

— Тогда перевезём.

— После предварительных тестов.

Вадим смотрел на Кирилла уже не как посетитель. В его взгляде появилась сосредоточенность, которую Марк знал со студенческих лет. Так он смотрел на задачу, переставшую быть чужой.

— Ты собираешься дать ему готовые двигательные схемы? — спросил Марк.

— Если дойдём до вмешательства. Базовую последовательность: фиксация взгляда, выполнение одноступенчатой команды, речевая инициация.

— Откуда возьмёшь модель?

— От здорового донора.

— Это безопасно для донора?

— Считывание не меняет его мозг.

— А для Кирилла?

Вадим снял очки и потёр переносицу.

— Этого никто не знает.

Кирилл лежал между ними с открытыми глазами.

Марк поправил манжету.

— Я хочу его вылечить, — сказал он.

— Тогда не называй успехом любую перемену.

— А ты не называй его системой.

Вадим надел очки.

— Мне нужны исходные серии без твоих пометок. Завтра пришлю список дополнительных тестов.

Он направился к двери, но остановился возле фотографии.

— Кто второй?

— Предположительно брат. Погиб в ту ночь.

Вадим посмотрел на Кирилла.

— Убери фотографию перед тестированием. Сильный неконтролируемый стимул.

— Возможно, единственный, который до него доходит.

— Тем более.

После его ухода Марк вернул рамку на тумбочку, но повернул стеклом вниз.

Он ещё не знал, что именно Вадим собирается перенести в мозг Кирилла. Знал только, что получил две недели вместо перевода и возможность сделать то, чего не сделал никто за три года.

Марк открыл форму отсрочки. В графе «основание» написал: «дополнительная диагностика», перечитал и поставил подпись.

Подписи врача было недостаточно. Требовалось согласие законного представителя, а в деле Кирилла такой человек не значился. Мать умерла, отец был указан со слов пациента и не найден, брат погиб. Последний телефон из анкеты принадлежал женщине, которая три года назад представилась двоюродной тётей и попросила больше не звонить.

Марк всё-таки позвонил.

Ответили после шестого гудка.

— Я уже сказала вашей клинике: мы не общались, — произнесла женщина, услышав имя Кирилла. — Я ему никто по документам.

— Решается вопрос о переводе.

— Куда?

Марк назвал учреждение длительного ухода. На другом конце стало тихо.

— Там за ним будут смотреть?

— Будут поддерживать состояние.

— А сейчас вы что делаете?

Он мог сказать то же самое. Вместо этого рассказал о реакции на стук и предложенной диагностике. Не упомянул чужую нейронную модель, потому что Вадим назвал её лишь возможностью. Не упомянул риск вмешательства, потому что формально речь шла о картировании.

— Он проснётся? — спросила женщина.

— Я не могу обещать.

— Тогда зачем спрашиваете меня?

Марк посмотрел на форму. Ему требовалась не родственница, а подпись, которая разделит ответственность.

— Чтобы у него был представитель.

— Три года не было, а теперь понадобился?

— Да.

— Найдите государственного. Я не буду решать, жить ему так или не жить.

Она отключилась.

Марк занёс звонок в карту, но не содержание разговора. Затем связался с дежурным юристом клиники. Тот объяснил, что неинвазивное картирование можно провести по решению консилиума, если оно необходимо для выбора лечения. Любая экспериментальная стимуляция потребует отдельного протокола и внешнего представителя.

— А если без стимуляции картирование бессмысленно?

— Тогда оно не диагностическое.

— Есть реакция, которую стандартные методы не фиксируют.

— Опишите её и назначьте стандартные методы ещё раз.

— Мы повторяли.

— Значит, зафиксируйте отсутствие подтверждения.

Юрист говорил без жестокости. Он защищал клинику от решения, которое нельзя будет отменить. Марк это понимал и всё равно услышал другое: ждать, пока пациент окончательно станет удобным для перевода.

Он открыл новую форму консилиума и назначил заседание на утро. В перечне вопросов первым поставил «уточнение уровня сознания», вторым — «целесообразность транспортировки для высокоразрешающего картирования». Слово «стимуляция» не использовал.

Только после отправки заметил, что уже делает то, за что часто осуждал коллег: дробит одно опасное решение на несколько безопасно звучащих шагов, чтобы ни на одном из них не пришлось произнести целое.

В палате Кирилл снова посмотрел на перевёрнутую фотографию. Или Марку показалось, что посмотрел.

Утренний консилиум занял девятнадцать минут. Невролог подключился по видеосвязи, заведующая отделением пришла с распечаткой расходов, юрист сидел у двери и не снимал пальто. Кирилла обсуждали по номеру истории болезни.

Марк показал пять записей со стуком. На двух взгляд пациента менялся, на трёх — нет.

— Статистически недостаточно, — сказал невролог.

— Поэтому нужно картирование.

— Картирование чего? Реакции на знакомый звук или вашей интерпретации?

Марк включил контрольный сигнал. На него Кирилл не реагировал ни разу.

Заведующая перелистнула смету.

— Кто оплачивает транспортировку?

— Проект Вадима.

— Письмо есть?

Письма ещё не было. Марк сказал, что получит до вечера.

Юрист уточнил, будет ли воздействие. Марк ответил: сначала считывание. Слово «сначала» заставило того поднять голову.

— А потом?

— Решим по результатам.

— Тогда согласование только на первый этап. Любое изменение протокола — новый консилиум.

Марк кивнул. Уже в этот момент знал: если Вадим начнёт стимуляцию во время сеанса, собрать новый консилиум будет невозможно. Можно будет остановить установку или продолжить. Бумага не примет решение за него.

Голосование разделилось. Невролог воздержался, заведующая согласилась при внешнем финансировании, юрист не голосовал. Решающий голос принадлежал Марку.

Он посмотрел на экран с неподвижным лицом Кирилла и сказал:

— За диагностический этап.

В протоколе появилась единогласная формулировка: «Возражений против транспортировки для уточняющего картирования нет». Воздержание исчезло в редакции секретаря, а слово «диагностический» стало единственным ограничителем будущего опыта.

Марк подписал и эту страницу.

Кирилла перевозили вечером, когда в холле оставалось меньше посетителей. Санитары переложили его на транспортную каталку, закрепили голову и закрыли лицо от холодного воздуха прозрачным экраном.

Возле лифта каталка остановилась. Кирилл смотрел в потолок. Марк постучал знакомым ритмом по поручню.

Взгляд сдвинулся.

— Видели? — спросил он.

Один санитар пожал плечами.

— На звук все реагируют.

Марк повторил контрольный ритм. Реакции не было. Исходный — взгляд снова изменился.

Он мог отменить перевозку и оставить наблюдение в клинике. Вместо этого внёс эпизод в карту как дополнительное основание для картирования.

У машины лежала фотография братьев, которую Марк решил не брать. Уже закрывая дверь, он вернулся за ней и положил в медицинскую сумку стеклом вниз.

Если Вадим прав, сильный стимул помешает чистоте опыта. Если неправ, фотография останется единственной вещью, способной вернуть Кириллу причину проснуться.

Машина тронулась. Марк ехал рядом с каталкой и считал повороты, хотя маршрут знал. На каждом светофоре проверял пульс и положение головы. Кирилл не менялся.

На втором светофоре позвонила двоюродная тётя Кирилла. Она получила автоматическое уведомление о переводе и спросила, куда его везут.

— На дополнительное обследование, — сказал Марк.

— Он согласился?

Марк посмотрел на Кирилла. Глаза были открыты, но не следили за голосом.

— Решение принял консилиум.

— Я спрашиваю не про консилиум.

Она навещала племянника дважды в год и каждый раз подписывала бумаги, не читая до конца. Марк привык считать её формальным родственником, который мешает быстрее оформлять процедуры. Теперь она задала вопрос, которого не задали шесть специалистов.

— Кирилл не может выразить согласие обычным способом.

— А необычным?

Марк рассказал о стуке. Не упомянул, что реакцию уже использовали как основание для перевозки.

— Тогда спросите тем стуком, — сказала она.

— У нас нет надёжной системы ответов.

— Значит, у вас нет и согласия.

Связь оборвалась в тоннеле. Марк мог перезвонить после выезда, но убрал телефон. В карте стояло решение консилиума, в машине — пациент, а лаборатория уже ждала. Возвращение потребовало бы назвать поездку ошибкой до получения результата.

Он постучал по поручню один раз, потом два. Кирилл перевёл взгляд на руку. Марк не знал, что означает движение, и записал только время.

Когда связь появилась, тётя прислала сообщение: «Сообщите до любого воздействия». Марк ответил: «Обязательно».

Слово было шире разрешённого картирования. Он не исправил его.

У ворот лаборатории охранник попросил назвать перевозимого «грузом медицинского назначения». Марк заставил переписать пропуск: «пациент Кирилл Зорин». Задержка заняла четыре минуты. Это была маленькая точность, которая ничего не исправляла, но не позволяла процедуре начаться с ещё одной подмены слова.

Копию пропуска Марк положил в медицинскую карту.