3 Days To The End. День первый: Начало

ПРОЛОГ Четвёртый круг

К сумеркам трибуны уже не кричали. Они ревели.

Над стадионом медленно темнело, но прожекторы ещё не успели полностью победить серый вечер. Свет ложился на тёмный асфальт длинными белыми полосами, выхватывал из полумрака флаги, лица, рекламные щиты и машины на трассе.

Двенадцать машин одна за другой входили в длинный правый поворот, оставляя за собой запах горелой резины и бензина. Асфальт дрожал от моторов. В динамиках захлёбывался комментатор, пытаясь перекричать толпу, музыку и визг тормозов.

Люди стояли плечом к плечу за металлическими ограждениями. Кто-то махал флагом, кто-то снимал гонку на телефон, кто-то спорил, кто первым уйдёт на пит-стоп. На верхних рядах трибун подростки били ногами по алюминиевым настилам, создавая глухой, звериный грохот.

У пит-лейна девушки с длинными ногами и одинаковыми улыбками подняли таблички. Одна поправила наушник, другая показала рукой в сторону боксов, предупреждая команду о скором заезде. Камера скользнула по их лицам, по блестящим от пота плечам, по флагам, по капотам машин.

Никто не смотрел на небо.

Машина под номером 3 ушла на пит-стоп.

Андрей входил в пит-лейн слишком резко, почти на грани штрафа. В наушнике кто-то матерился, требуя сбросить скорость, но он только усмехнулся под шлемом. Он всегда так делал: чуть позже тормозил, чуть ближе проходил к стене, чуть дольше держал газ, чем нужно.

На тёмном асфальте дрожали отражения рекламных щитов. Одна из девушек у пит-лейна обернулась к нему и улыбнулась, но улыбка тут же исчезла.

Небо вспыхнуло.

Не молнией. Не фотовспышкой. Чем-то широким и белым, будто за облаками на секунду открылась чужая дверь.

Комментатор запнулся.

«Похоже, у нас начинается дождь…»

Первые капли упали на асфальт.

Они были мелкими и тёплыми.

Одна из девушек у пит-стопа подняла лицо, моргнула и провела пальцами по щеке.

«Странный запах», сказала она, но её голос утонул в рёве моторов.

Дождь пах сладко.

Не свежестью и не мокрой пылью. В нём было что-то приторное, химическое, почти фруктовое.

На трибунах кто-то рассмеялся. Несколько человек подняли руки. Дети визжали от восторга. Мужчина в красной кепке широко открыл рот и крикнул имя своего гонщика.

Капля попала ему на язык.

Через секунду он замолчал.

Его лицо застыло, будто звук застрял внутри горла. Он схватился за шею, вытаращил глаза и согнулся пополам. Женщина рядом положила ему руку на плечо.

«Вам плохо?»

Он повернулся к ней и вцепился зубами в её щёку.

Крик женщины разрезал шум гонки, но его почти никто не услышал. Через несколько рядов мальчик лет двенадцати вдруг упал между сиденьями и забился в судорогах. Отец наклонился, пытаясь поднять его, но мальчик вскочил раньше. Слишком быстро. Слишком резко. Он бросился отцу в грудь.

На нижней трибуне начали дёргаться люди. Сначала несколько. Потом больше. Через мгновение весь край сектора превратился в одно движение, ломкое, бешеное, неправильное.

Три секунды.

И люди перестали быть людьми.

Андрей остановился у своей команды. Механики бросились к колёсам. Один потянулся к гайковёрту, второй к канистре, третий ударил ладонью по капоту, показывая, что всё идёт нормально.

Потом за стеной пит-лейна изменился звук.

Толпа больше не ревела.

Она кричала.

Андрей повернул голову. За металлическим ограждением люди падали друг на друга. Сначала он подумал, что кто-то прорвал барьер или началась драка. Потом увидел мужчину, который вцепился зубами в лицо женщины. Увидел мальчика, бросившегося на собственного отца. Увидел, как охранник выстрелил в воздух и через мгновение исчез под телами.

«Что за хрень?..» прошептал Андрей.

Механик у переднего колеса тоже посмотрел туда.

Это стоило ему жизни.

Девушка с табличкой, ещё секунду назад стоявшая у края пит-лейна, вдруг упала на четвереньки. Её тело дёрнулось, будто кто-то рванул её за позвоночник изнутри. Она подняла голову, посмотрела прямо на механика и сорвалась с места.

Не побежала.

Метнулась.

Она врезалась в него сбоку, повалила на асфальт и вцепилась зубами в шею. Кровь ударила на мокрый бетон.

Команда Андрея застыла на долю секунды. Этого хватило, чтобы заражённые с трибун начали перелезать через ограждения.

«Езжай!» крикнул кто-то в наушнике. «Третий, езжай!»

Андрей ударил по газу.

Машина рванула вперёд, но пит-лейн уже перестал быть пит-лейном. Люди бежали поперёк полосы. Один упал на капот, ударился шлемом о стекло и оставил на нём кровавую дугу. Андрей дёрнул руль вправо, задел стойку, снёс ящик с инструментами и вылетел обратно к трассе.

Там было ещё хуже.

На прямой первая машина сбила троих. Вторая ушла в занос. Третья врезалась в ограждение и перевернулась. Её тут же облепили со всех сторон. Заражённые не разбегались от машин. Они прыгали на них, лезли на капоты, били руками и головами по стёклам.

Один вцепился зубами в край открытого окна, пока пилот пытался закрыть его изнутри.

Андрей увидел просвет между двумя машинами и пошёл туда.

В этот момент автомобиль впереди на полном ходу врезался в топливный пост.

Сначала была вспышка.

Потом звук.

Ударная волна толкнула машину Андрея в бок. Мир на мгновение стал бело-оранжевым. Визор шлема залило светом. Что-то тяжёлое ударило по крыше. Машину развернуло, швырнуло к стене, и он почувствовал, как ремни впились в грудь.

Пламя прокатилось по пит-лейну.

Заражённые не остановились. Некоторые загорелись и продолжили бежать, пока не падали на асфальт. Другие бросались в огонь, пытаясь добраться до тех, кто ещё двигался. В зеркале Андрей увидел, как горящая фигура бьётся головой о боковое стекло перевёрнутой машины.

Он не сразу понял, что всё ещё жив.

Сначала был только звон в ушах, горячий воздух в лёгких и вкус крови на языке. Потом ремни. Потом треснувший визор. Потом собственные руки, которые почему-то не слушались с первого раза.

Андрей выбрался из машины, больше падая, чем вылезая. Мир вокруг качнулся, размазался огнём и дымом. Его вырвало прямо на мокрый асфальт. Глаза слезились так сильно, будто в них насыпали песка. Он моргал, вытирал лицо рукавом гоночного костюма и всё равно почти ничего не видел.

Всё было как будто не по-настоящему.

Люди кричали. Машины горели. Дождь уже стихал, но сладкий запах всё ещё висел в воздухе, смешиваясь с бензином, палёной резиной и кровью.

Андрей сделал шаг и едва не упал.

Где-то слева взревел мотор.

Он повернул голову.

Болид под номером 10 летел прямо на него. Машину несло боком, колёса срывали воду с асфальта, а перед капотом металась толпа разъярённых людей. Некоторых болид сбивал, других отбрасывало к ограждению, но те, кто оставался на ногах, всё равно тянулись к нему руками.

Андрей успел отскочить в сторону в последнюю секунду.

Болид пронёсся мимо, задел обломок ограждения и врезался в опорный столб. Удар вышел глухим, страшным, почти мясным. Столб дрогнул, накренился и рухнул, потянув за собой часть металлической сетки.

Сетка упала между Андреем и трассой.

На мгновение он оказался отрезан от всего: от горящих машин, от толпы, от пит-лейна, от выхода, который ещё минуту назад казался единственным шансом.

Заражённые бросились к нему с другой стороны. Руки просунулись в ячейки, пальцы скребли воздух в нескольких сантиметрах от его лица. Кто-то ударился о сетку всем телом, кто-то пытался протиснуть голову между металлическими прутьями, но ограждение держало.

Они не могли добраться до него.

Пока.

Андрей попятился и увидел лестницу вниз.

Узкую служебную лестницу под трибуной, о которой зрители обычно даже не знали. Такие проходы использовали техники и уборщики: туда спускали кабели, ящики с инвентарём, запасные крепления для рекламных щитов. Внизу, под бетонным основанием сектора, была маленькая комната обслуживания, больше похожая на кладовку. Щиток, катушки проводов, ведро с песком, несколько складных барьеров и тяжёлый металлический ящик для инструмента.

Андрей почти скатился по ступеням.

Дверь в комнату захлопнулась за ним с таким звуком, что он сам вздрогнул.

Он даже не понял, есть ли кто-то снаружи.

Тело решило раньше головы.

Андрей навалился плечом на дверь, шаря глазами по темноте. Нашёл металлический ящик, упёрся ногой в стену и подтянул его к себе. Ящик скрежетал по бетону, будто не хотел двигаться. Андрей выругался, дёрнул ещё раз и подпер им дверь.

Потом продолжил держать.

Стоял, вжимаясь плечом в металл, сжав зубы так сильно, что заболела челюсть. Ему казалось, что снаружи вот-вот ударят. Что сейчас дверь прогнётся. Что сейчас пальцы полезут в щель у пола.

Но ударов не было.

Заражённые уже переключились на другую цель. Где-то наверху снова закричал человек, и топот начал удаляться, разрываясь на десятки быстрых шагов.

Андрей этого не понял.

Он всё ещё держал дверь.

Только через несколько минут ноги подогнулись сами. Он сполз по стене и сел на холодный пол. Руки тряслись. Дыхание рвалось короткими, глупыми кусками. Он прижал ладони к лицу, пытаясь заставить себя думать.

Что бы сейчас сделала она?

Мысль пришла неожиданно, почти чужая.

Ангелина.

Он увидел её так ясно, будто она стояла рядом: спокойная, злая, с этим своим взглядом, от которого даже взрослые мужики иногда переставали спорить. Она бы не сидела просто так. Она бы слушала. Сначала слушала. Потом искала выход. Потом оружие. Потом воду. Потом способ не умереть в первые десять минут.

Андрей опустил руки и заставил себя замолчать.

Снаружи было тихо.

Именно это оказалось хуже всего.

Он задержал дыхание и начал слушать.

В динамиках наверху всё ещё пытался говорить голос комментатора, но слова распадались на треск.

«Внимание всем службам… это не авария на трассе… повторяю… это не авария…»

Связь оборвалась.

Последним в кадр камеры наблюдения попал мокрый асфальт, красный флаг, катящийся по трассе шлем и бегущие ноги.

Очень много бегущих ног.

ГЛАВА 1

Дом под землёй

Ангелина проснулась в бункере.

Ещё один день под землёй. Ещё одно утро без солнца, без голосов, без случайных звуков с улицы. Только глухое гудение вентиляции, слабый запах металла и сырого бетона, да редкие щелчки старого реле где-то за стеной.

Она лежала неподвижно, глядя в низкий потолок, и снова поймала себя на злости.

Не на мир, не на одиночество. На отца.

Он слишком рано ушёл. Оставил ей бункер, запасы, оружие, инструкции, свои безумные записи и исчез, будто имел на это право.

Скорби почти не было. Или она просто не умела её распознавать. Так её воспитали.

Мать Ангелина почти не помнила. Во всяком случае, так ей казалось. В её памяти были белая простыня, запах лекарств, тонкая рука на одеяле и тихий голос отца за спиной. Позже она уже не понимала, что из этого помнит сама, а что отец когда-то собрал для неё из своих слов.

Отец говорил, что мать долго болела и умерла накануне её четвёртого дня рождения.

Он говорил это так часто, что история стала частью её памяти. Хотя, если быть честной, странным он был всегда: со своими разговорами о небе, чужих огнях, правительственных тенях и тем, что «за ними смотрят». После смерти жены что-то в нём окончательно сдвинулось.

Это не помешало ему воспитать дочь.

Просто воспитывал он её не с куклами, сказками и игрушками, а с ружьём, ножом, картой леса и правилом: если хочешь жить, сначала смотри, куда отступать.

Ангелина села на койке, нащупала под подушкой рукоять ножа и только после этого опустила ноги на холодный пол.

Есть не хотелось. Пить тоже. Внутри было слишком пусто, будто организм ещё выполнял привычные команды, а сама она давно отстала где-то позади.

Нужно принять душ.

Она нахмурилась.

Кажется, вчера она этого не делала. И позавчера тоже.

Стоп. А когда она вообще мылась в последний раз?

Ангелина поднялась и подошла к треснутому пыльному зеркалу, прибитому к стене рядом со старой металлической раковиной. Провела ладонью по стеклу, оставляя мутную полосу, и посмотрела на своё отражение.

На неё смотрела не она.

Спутанные волосы, сероватая кожа, тёмные круги под глазами, сухие губы. Майка висела на плечах как чужая вещь. На ключице темнела старая царапина, которую она даже не помнила.

Больше месяца она жила в этом состоянии, в апатии, злости и бесконечных разговорах с человеком, которого уже не было.

Пора было привести себя в порядок.

Душ в бункере работал по таймеру. Отец поставил его сам: три минуты на человека, пять, если «мир уже закончился». Ангелина всегда ненавидела эту шутку.

Позже она сама переделала систему. Смастерила простую солнечную батарею, протянула кабель к накопителю и подключила нагрев к воде из колодца, который отец когда-то вырыл рядом с бункером.

Горячей эту воду назвать было нельзя. В лучшем случае чуть тёплой. И хватало её всего на пять минут.

Но пять минут под не ледяной струёй в месте, где всё было рассчитано на выживание, казались почти роскошью.

Ангелина стянула майку, бросила её на край раковины и шагнула в узкую душевую кабину, сваренную отцом из металлических листов. Вода пошла не сразу. Сначала трубы кашлянули воздухом, потом из лейки вырвалась ржавая струя, и только через пару секунд поток стал ровнее.

Она стояла неподвижно, позволяя воде стекать по лицу, шее, плечам.

Пять минут.

Обычно она считала их автоматически.

Сегодня нет.

Сегодня ей хотелось просто стоять и не думать ни о запасах, ни о генераторе, ни о пустой койке отца, ни о том, что наверху лес продолжал жить так, будто ничего не произошло.

Таймер щёлкнул слишком рано.

Вода оборвалась.

Ангелина открыла глаза и несколько секунд смотрела в серую стену перед собой. Потом выдохнула, вытерла лицо ладонями и потянулась за полотенцем.

Она надела чистую майку, старые спортивные шорты и отцовскую фланелевую рубашку, которая всё ещё пахла дымом, оружейным маслом и чем-то горьким. Может, сыростью. Может, им самим.

Рубашка была ей велика. Рукава приходилось подворачивать дважды, но Ангелина всё равно носила её чаще, чем хотела бы признать.

На столе у стены лежал блокнот проверок.

Воздух. Вода. Питание. Радио. Периметр.

Пять слов, которыми отец заменил ей утреннюю молитву.

Она открыла блокнот на сегодняшней странице, хотя дата там уже несколько дней не менялась. Ручка лежала рядом, аккуратно привязанная к обложке тонким шнурком. Отец терпеть не мог, когда вещи пропадали со своих мест.

Ангелина усмехнулась.

«Видишь, пап? Ручка на месте. Мир ещё держится».

Голос прозвучал слишком громко в бетонной комнате.

Она замолчала, закрыла блокнот и пошла к панели вентиляции. Стрелка давления дрожала чуть ниже зелёной отметки. Не критично. Фильтр нужно будет заменить через пару дней, если верить отцовским расчётам.

Если не верить, тоже.

С водой было проще. Насос работал ровно, бак был заполнен почти на две трети. Аккумуляторы держали заряд. Генератор пока молчал, и это было хорошо: дизель нужно беречь.

Она отмечала пункты в блокноте один за другим, двигаясь по бункеру почти беззвучно. Так её учили с детства: не шаркать, не хлопать дверцами, не оставлять за собой открытых ящиков.

Последней была радиорубка.

Ангелина остановилась перед дверью чуть дольше, чем нужно. Не потому что боялась радио. Просто там всё ещё лежали отцовские кассеты, его наушники, его карандаши, его карты с красными линиями, уходящими в небо.

Она толкнула дверь плечом и вошла.

Старый радиоприёмник стоял на столе, накрытый пыльным куском ткани. Отец притащил его ещё до бункера и переделывал столько раз, что от заводской начинки там почти ничего не осталось. Ангелина сняла ткань, села на стул и включила питание.

Сначала был только шум.

Обычный, ровный, пустой.

Она уже потянулась выключить приёмник, когда сквозь помехи прорезался чужой голос:

«…сектор три… подтверждаю погодное окно… перевозка…»

Ангелина замерла.

Шум вернулся так резко, будто голоса и не было.

Она медленно наклонилась к динамику и покрутила ручку настройки.

«Повтори», сказала она тихо.

В ответ радио зашипело.

Она сидела так почти минуту, слушая пустоту. Потом откинулась на спинку стула и посмотрела на карту перед собой.

В верхнем углу отец когда-то написал чёрным маркером:

НЕБО ВРЁТ ПЕРВЫМ.

Ангелина провела пальцем по этой фразе и криво усмехнулась.

«Поздравляю, пап. Небо снова шепчет».

Но на этот раз ей почему-то не захотелось смеяться.

Она выключила радио, накинула на плечо старую отцовскую куртку и вышла из радиорубки. У выхода задержалась на секунду, проверяя нож на поясе, патроны в кармане, фонарь и ключ от внешней двери. Пальцы двигались сами, без участия мысли.

Отец называл это выучкой.

Ангелина называла это занудством мёртвого человека, которое почему-то до сих пор управляло её руками.

Выйдя из бункера, она пошла проверить капканы.

Лес встретил её холодным влажным воздухом и запахом мха. После бетонных стен даже серое утро казалось слишком ярким. Ангелина постояла пару секунд у замаскированного входа, прислушиваясь.

Сначала она услышала птиц. Потом ветер. Потом дальний треск ветки где-то ниже по склону.

Она отметила звук, но не повернула головы сразу. Отец учил: если смотреть резко, лес поймёт, что ты его услышала. Глупость, конечно. Лес ничего не понимал. Но привычка осталась.

Первый капкан был пуст.

Ангелина присела, не становясь на колено, проверила натяжение пружины, грязь вокруг, следы у корня старой сосны. Кто-то подходил ночью, но не попался. Мелкий зверёк. Лисица, возможно. Или куница.

Второй капкан тоже оказался пустым.

В третьем была добыча.

Небольшой заяц висел в петле, уже остывший, с намокшей шерстью и стеклянным глазом, обращённым куда-то в сторону деревьев. Ангелина несколько секунд смотрела на него без мысли, потом присела и быстро освободила тушку.

Руки сами сделали всё правильно.

Она проверила петлю, осмотрела следы, убедилась, что рядом нет крови, чужих отпечатков или признаков падали. Потом снова поставила ловушку, замаскировала её и ушла не по прямой.

Так её учили.

Она перекинула зайца через плечо и пошла обратно к бункеру.

И только на полпути поймала себя на мысли: зачем?

На складе стояли ящики с сухпайками. Полки ломились от банок с тушёным мясом, которое они с отцом заготавливали ещё до его смерти. Мешки с крупой, соль, сахар, фильтры, вяленое мясо, консервы, сухие овощи. Если считать строго, всего этого хватило бы больше чем на год.

Может, даже на два, если есть по отцовским нормам.

Тогда зачем она каждое утро выходила в лес? Зачем проверяла капканы, чистила ружьё, чинила фильтры, отмечала уровень воды и заряда, будто кто-то всё ещё мог поставить ей оценку?

Ответ был неприятным.

Если она перестанет делать это, день развалится.

А если развалится день, за ним развалится и она.

У входа в бункер Ангелина остановилась, ещё раз оглянулась на лес и только потом спустилась вниз.

Заяц лёг на старую разделочную доску без лишней торжественности. Ангелина освежевала его быстро, почти механически. Нож шёл ровно. Руки не дрожали. Отец когда-то говорил, что уважение к добыче это не слова над тушей, а чистая работа и ничего впустую.

Она промыла мясо, убрала лишнее, поставила котелок на маленькую плиту и добавила щепоть соли. Больше ничего. Не хотелось ни вкуса, ни уюта.

Пока мясо готовилось, она сидела рядом, глядя на слабое пламя.

В бункере снова было тихо.

Когда еда была готова, Ангелина съела немного прямо из котелка. Остальное убрала в металлический контейнер и поставила в холодный отсек.

День ещё даже не начался как следует, а она уже устала от него.

Она вымыла нож, вернула его под подушку, сняла куртку и легла на койку, не раздеваясь до конца.

Сон пришёл не сразу.

Сначала пришёл голос отца.

«Воздух. Вода. Питание. Радио. Периметр».

Ангелина закрыла глаза крепче.

«Заткнись, пап».

Но бункер всё равно продолжал гудеть его голосом.

ГЛАВА 2

Голос отца

Ангелина проснулась от очень странного гула.

Не громкого. Скорее низкого, тягучего, будто где-то далеко по небу тащили огромный лист железа. Звук шёл не снаружи и не изнутри. Он проходил через бетон, через койку, через рёбра, заставляя воздух в бункере едва заметно дрожать.

Рука по привычке скользнула под подушку и сомкнулась на рукояти ножа.

Ангелина открыла глаза.

Несколько секунд она лежала неподвижно, прислушиваясь. Вентиляция работала неровно. Где-то щёлкнуло реле. Лампочка над дверью мигнула и снова загорелась тусклым жёлтым светом.

Гул повторился.

Теперь ближе.

Ангелина села, не выпуская ножа, и босиком пошла к панели наружного наблюдения. Экран был старый, маленький, с мутным стеклом и трещиной в левом углу. Отец когда-то вывел на него камеру, спрятанную в корнях поваленной сосны над входом.

Она щёлкнула тумблером.

Экран вспыхнул серым.

По нему побежала рябь.

На секунду показался лес: чёрные стволы, мокрая земля, кусок замаскированной тропы. Потом изображение дёрнулось, пошло полосами и снова утонуло в помехах.

«Да ладно тебе…»

Ангелина ударила ладонью по боку панели. Не сильно. Просто так, как всегда делал отец, когда техника начинала спорить.

Картинка вернулась на мгновение и тут же пропала.

Возможно, села батарея камеры. Или намок контакт. Или старый хлам наконец решил умереть именно этой ночью.

Гул снова прокатился над лесом.

Ангелина выругалась, схватила фонарь и пошла к внешнему коридору. Смотровая щель была дальше, за первой гермодверью, там, где бетонный ход поднимался к поверхности.

Она открыла внутренний засов, прошла в узкий коридор и поднялась на носки, прижимаясь глазом к холодному металлу.

Сначала она увидела только темноту.

Потом небо вспыхнуло.

Ярко. Беззвучно. Слишком широко для молнии.

На мгновение деревья стали плоскими и белыми, будто кто-то вырезал их из бумаги и поднёс к свету. Потом вспышка погасла, и тьма вернулась сразу, тяжёлая, густая.

Ноги задрожали сами по себе.

Ангелина ненавидела это. Тело предало её раньше, чем она успела что-то решить.

Потому что она вспомнила слова отца.

«Когда небо станет белым, Ангел, не открывай дверь».

Она медленно отступила от щели.

«Нет», сказала она тихо. «Только не это».

Наружу она не вышла.

Не ночью.

Отец всегда говорил не выходить ночью. Ночью лес принадлежал не людям.

Поэтому Ангелина осталась за гермодверью до утра.

В этот момент в радиорубке щёлкнул старый приёмник.

Тот самый, накрытый днём пыльной тканью.

Отец встроил в него кассетный блок и подключил к аварийной панели. Ангелина знала об этой переделке, но ни разу не слышала, чтобы механизм включался сам. Отец называл его «последним предупреждением». Она всегда считала эту систему очередной частью его безумия: датчики вибрации, резервное питание, автоматический запуск, кассета, которую он запрещал трогать.

До этой секунды всё это казалось мёртвым хламом.

Плёнка внутри приёмника зашуршала.

И голос отца заполнил коридор.

«Ангел… если ты слышишь это, значит, небо уже открылось».

Голос был хриплым, уставшим, слишком живым.

Ангелина застыла.

Она ненавидела, когда он называл её так. Особенно теперь. Особенно из динамика, особенно после смерти, особенно в тот момент, когда небо за дверью действительно вспыхнуло белым.

«Не выходи наружу», продолжил отец. «Не смотри на свет. Не верь голосам по радио. Они будут говорить, что это авария. Что это учения. Что всё под контролем. Не верь».

На плёнке что-то щёлкнуло. Возможно, отец кашлянул или поправил микрофон. Потом его голос стал ниже.

«Если услышишь гул, уходи вниз. Закрой внешний контур. Проверь фильтры. Жди до утра. Что бы ни случилось наверху, не открывай дверь».

Запись зашипела.

Ангелина стояла посреди коридора, сжимая нож так сильно, что побелели пальцы.

Она хотела рассмеяться. Правда хотела. Сказать что-нибудь злое. Что-нибудь про отцовский театр, который наконец сработал. Или про то, что теперь он пугает её даже после смерти.

Но смех не вышел.

Снаружи по металлу люка ударила первая капля.

Ангелина подняла глаза.

Потом вторая.

Потом третья.

Дождь пошёл тихо, почти осторожно.