Мемуары инженера А.С. Воронина

§ 5. Первый день в Калуге. Встреча с С.П. Королёвым. Его слова: *«Точность – наша религия. Ошибки – наши грехи. Исповедуемся чертежами»*Первый рабочий день в Особом конструкторском бюро № 1 состоялся 16 июня 1958 года. Прибытие в Калугу – поезд № 10 «Ленинград – Симферополь», прибыл на станцию в 05:47 по московскому времени; трансфер до дачи № 7 по улице Гагарина (резервированной для молодых специалистов ОКБ-1) организован на «Победе» ГАЗ-20, гос. номер МКЛ-73-67, водитель – младший лейтенант запаса И.Ф. Соколов. В 09:30 состоялось первое построение в цеху № 3 («Силовые установки»); к 11:00 я был допущен к работе с чертежами НК-15 по распоряжению заместителя начальника отдела В.И. Лозино-Лозинского (приказ по ОКБ-1 № 123-с от 16.06.1958, ЦАМО РФ, ф. 83, оп. 1, д. 1958/214, л. 7). В 14:15 в зал заседаний № 2 (здание 7, 2-й этаж) был вызван по внутренней связи; там находились: С.П. Королёв (в сером костюме, без знаков различия), В.П. Мишин (в военной форме, генерал-майор), А.Д. Надирадзе (штатский, борода), и два охранника в штатском у двери. Время встречи – 23 минуты.Королёв не представился. Он подошёл, положил ладонь на мой чертёжный планшет (лист А1, формат технического задания на НК-15, экз. № 7-Т) и спросил: *«Вы Воронин? Бауманец?»* – *«Да, Сергей Павлович»*. – *«Вы защищали диплом по компенсации изгибных колебаний?»* – *«Да»*. – *«Хорошо. Запомните одну вещь. В нашей работе нет места „примерно“, „около“, „похоже“. Точность – наша религия. Ошибки – наши грехи. Исповедуемся чертежами. Если вы не готовы писать исповедь каждую ночь – уходите сегодня. Без обид»* (запись в дневнике А.С. Воронина от 16.06.1958, л. 3, личный архив, контейнер № 3-Т, сейф № 342 АО «Сбербанк-Хранение», г. Москва).После паузы (около 8 секунд по секундомеру настенных часов «Чайка») он провёл пальцем по линии сопла на чертеже и добавил: *«Это не труба. Это голос ракеты. Если он дрожит – ракета кричит от боли. Мы не можем допустить, чтобы она кричала. Потому что когда она кричит – гибнут люди. А если падает – гибнет страна»*. Затем указал на полку со стопкой дел: *«Там – аварии Р-5, Р-7, Р-9. 14 пусков. 3 экипажа. 2 города. Вы будете читать их. Каждую неделю. До тех пор, пока не научитесь слышать крик чертежа до того, как он станет реальностью»* (там же).Встреча завершилась словами: *«Добро пожаловать в ад. Единственная дорога отсюда – вперёд. И только по лезвию»*. После выхода Мишин пояснил: такие «вступительные беседы» проводились индивидуально со всеми новыми инженерами с 1954 года; в 1957 году 11 человек покинули ОКБ-1 после первого дня (отчёт зам. нач. ОКБ-1 по кадрам № 55/к от 03.01.1958, РГАЭ, ф. 5446, оп. 28гс, д. 1113, л. 4).В 1974 году, уже будучи участником «Круга Тайги», я перечитал все 14 аварийных отчётов, упомянутых Королёвым. В отчёте по Р-7 № 5Л (1957) на листе 19 содержалась фраза: *«Неустойчивость поперечных колебаний 1-й ступени превысила допустимые пределы из-за рассогласования фаз тяги 4-го и 24-го двигателей»* – параметр, который прямо коррелировал с моим дипломным решением по гасителям. В служебной записке от 1962 года Мишин писал: *«Если бы рекомендации Воронина по динамическим гасителям были приняты в 1958 г., пуск № 5Л мог бы быть успешным»* (РГАЭ, ф. 5446, оп. 28гс, д. 1327, л. 32об.).Цитата Королёва впервые была опубликована в 2023 году в сборнике *«Сергей Павлович Королёв. Неизвестные документы (1953–1966)»* (под ред. А.А. Королёва, М.: РКК «Энергия», 2023, с. 104), подтверждённая тремя независимыми источниками: дневниками А.С. Воронина, К.Д. Бушуева и стенограммой совещания в ЦК КПСС от 22.11.1960 (РГАНИ, ф. 5, оп. 31, д. 428, л. 117об.), где Хрущёв, цитируя Королёва, употребил ту же формулировку – *«исповедуемся чертежами»*.Событие 16 июня 1958 года не было формальностью – оно стало *операционной установкой*, определившей этическую модель работы в ОКБ-1. И именно из этой модели впоследствии выросла дилемма «Круга Тайги»: если ошибка в чертеже – грех, то *спасительная ошибка* в саботаже – это что? Покаяние или предательство? В дневниковой записи от 30.05.1974, в день уничтожения чертежей Н1, я написал: *«Сегодня я исповедался огнём. Сергей Павлович бы спросил: „Голос ракеты умолк?“ – и я бы ответил: „Да. Навсегда. Чтобы Земля услышала себя“»* (дневник, л. 341).

§ 6. Работа в бригаде В.П. Мишина. Задача: система подачи окислителя для Н1 1 августа 1958 года приказом по ОКБ-1 № 142/к я был переведён в бригаду заместителя главного конструктора Виктора Павловича Мишина, ответственную за разработку силовой установки первой ступени ракеты-носителя «11А52» (позднее – Н1). Конкретной задачей, поставленной Мишиным на первом совещании 4 августа 1958 года, стала разработка схемы подачи жидкого кислорода (ЖК) к 30 двигателям НК-15, включая расчёт параметров коллекторной магистрали, выбор конструкционных материалов для трубопроводов и определение критических зон гидравлической неустойчивости при одновременном включении двигателей. В протоколе совещания (РГАЭ, ф. 5446, оп. 28гс, д. 892, л. 3) указано: *«Воронину А.С. поручить к 15.12.1958 г. представить техническое решение по системе подачи окислителя, обеспечивающее синхронность запуска не менее 28 двигателей с отклонением по времени ≤ 0,12 с»*.Расчётная схема основывалась на данных по НК-15, полученным из отчёта ОКБ-154 («Химмаш») № 17/58 от 22.07.1958: расход ЖК на один двигатель – 2 480 кг/с, давление в камере сгорания – 14,5 МПа, время работы – 125 с. Общий расход на кольцо из 30 двигателей составлял 74 400 кг/с, что требовало коллектора внутренним диаметром не менее 1 250 мм при скорости потока 3,8 м/с (ограничение по кавитации в ТНА). Материал коллектора выбран – сталь Х18Н10Т по ГОСТ 5632-51, толщина стенки 28 мм, с двойной системой продольных рёбер жёсткости (шаг 300 мм), что обеспечивало запас устойчивости к пульсационным нагрузкам ≥ 2,1 (расчёт по методике ЦАГИ М-142 от 1955 г., рассекреченной в 2007 г., РГАЭ, ф. 512, оп. 1, д. 118, л. 41).Особое внимание уделено фильтрации: из-за высокой скорости потока и риска попадания микрочастиц алюминиевой окиси (образующейся при контакте ЖК со стенками бака) были введены два каскада фильтров – грубой (ячейка 150 мкм) и тонкой (ячейка 25 мкм) очистки. Сопротивление первого каскада – 0,18 кгс/см², второго – 0,33 кгс/см²; суммарная потеря давления – 0,51 кгс/см², что укладывалось в допуск ТЗ (≤ 0,6 кгс/см²). В отчёте за ноябрь 1958 года (ЦНИИМАШ, ф. 32-с, оп. 1, д. 892, л. 47об.) отмечено: *«При импульсном включении 6 двигателей на стенде СТ-6 зафиксировано снижение давления в коллекторе на 0,43 кгс/см² за 0,08 с – в пределах нормы, но с приближением к порогу устойчивости»*. Это замечание легло в основу последующего введения гидравлических демпферов (пружинно-поршневых камер объёмом 1,2 л) в зонах ветвления магистралей – решение, запатентованное в 1960 году (авт. свид. СССР № 124 873, приоритет 18.03.1959).В 1959 году при испытаниях на стенде СТ-7 выявлена пульсация давления с частотой 32,4 Гц и амплитудой ±0,07 кгс/см² – совпадающая с собственной частотой рамы-силовой конструкции (заключение ЦАГИ № ЦАГИ-693 от 14.04.1959, РГАЭ, ф. 5446, оп. 28гс, д. 915, л. 12). Для её подавления в систему введены инерционные гасители массой 2,8 кг на кронштейнах жёсткостью 14 200 Н/м – решения, идентичные описанным в моём дипломе 1958 года (архив МГТУ им. Н.Э. Баумана, фонд «Дипломные проекты», опись 1958, дело В-114а, л. 18). В 1961 году при полунатурном моделировании на стенде СТ-10 система продемонстрировала синхронность включения 29 двигателей с отклонением по времени 0,09 с – лучший результат на тот момент (отчёт ОКБ-1 № 44/61 от 05.12.1961, РГАЭ, ф. 5446, оп. 28гс, д. 1052, л. 33).Однако в закрытом отчёте ЦНИИМАШ № ЦНИИ-2024-088 (2024 г., с. 41) отмечено, что при анализе аварий Н1-3Л и Н1-5Л выявлена корреляция между локальными засорениями фильтров тонкой очистки (в 7 из 12 случаев – накопление частиц > 30 мкм в нижних сегментах кольца) и последующей разбалансировкой тяги. В 1971 году в систему пуска Н1-6Л мной внесена коррективная «улучшение»: увеличена масса гасителей до 3,6 кг и снижена жёсткость кронштейнов до 11 800 Н/м, что сместило резонансную частоту коллектора в зону 28–30 Гц – совпадающую с частотой пульсаций при частичном засорении. Эта модификация не фигурировала в чертежах, но зафиксирована в служебной записке Мишину от 12.05.1971 (ЦАМО РФ, ф. 83, оп. 1, д. 1971/88, л. 17об.): *«Причина колебаний – нестабильность подачи. Рекомендую пересмотреть параметры гасителей (Воронин)»*.Все расчёты и решения по системе подачи окислителя сохранены в личном архиве, контейнер № 3-Т, сейф № 342 АО «Сбербанк-Хранение», г. Москва; их верификация подтверждена в 2024 году при моделировании в ANSYS Fluent и ANSYS Mechanical с учётом реологических свойств ЖК при температуре −183 °C и скорости потока до 4,2 м/с (отчёт ЦНИИМАШ № ЦНИИ-2024-088, с. 43–47).

§ 7. 1959. Постановление № 569-264. Первый просмотр ТТЗ на Н1. Грузоподъёмность: 75 т на НОО 16 января 1959 года Совет Министров СССР принял постановление № 569-264 *«О создании сверхтяжёлой ракеты-носителя для пилотируемых полётов к Луне и планетам Солнечной системы»*, утвердившее техническое задание на разработку ракеты-носителя *«11А52»* (в дальнейшем – Н1). Первое ознакомление с ТТЗ состоялось 20 января 1959 года в зале заседаний № 1 ОКБ-1; документ содержал 47 листов формата А3 и был подшит в кожаную папку с грифом *«Особой важности – лично»*. Ключевой параметр – грузоподъёмность – определялся в 75 тонн на низкую околоземную орбиту (НОО) при наклонении 51,6°, с возможностью увеличения до 95 т при использовании орбитальной заправки (приложение 3 к постановлению, л. 12). Сравнение с американскими аналогами, доступное к тому времени, проводилось по открытым публикациям: в статье *«The Saturn Family of Launch Vehicles»* («Astronautics», март 1961, с. 28–33) приводились предварительные данные по Saturn V – тяга первой ступени 33 400 кН, масса старта 2 800 т, грузоподъёмность 118 т на НОО. По данным ТТЗ Н1, тяга первой ступени (блок А) составляла 45 400 кН (30 двигателей НК-15 по 1 503 кН каждый), стартовая масса – 2 750 т, диаметр первой ступени – 27 м, высота – 105 м. Разница в грузоподъёмности (75 т против 118 т) объяснялась выбором схемы: Saturn V использовал один двигатель F-1 с тягой 6 770 кН и высоким удельным импульсом (263 с на земле), тогда как Н1 полагался на 30 двигателей НК-15 с тягой 1 503 кН и удельным импульсом 295 с в вакууме, но 230 с на земле (отчёт ЦНИИМАШ № 114/59, РГАЭ, ф. 32-с, оп. 1, д. 921, л. 8об.). Критическим показателем являлась масса полезной нагрузки на тонну стартовой массы: у Н1 – 2,73 %, у Saturn V – 4,21 %. Расчётный коэффициент структурного совершенства (отношение массы конструкции к стартовой массе) для первой ступени Н1 составлял 0,098, что соответствовало пределу прочности сплава В95 при толщине стенки баков 18 мм и давлении наддува 0,35 кгс/см² (Технический отчёт ОКБ-1 № 56/59, л. 24). Для Saturn V аналогичный коэффициент – 0,082, достигнутый за счёт применения алюминиево-литиевых сплавов и моноблочной конструкции баков (данные 1961 г., подтверждены в 2025 г. при ретроспективном анализе в *«Acta Astronautica»*, vol. 228, p. 114732). В ТТЗ особое внимание уделялось *устойчивости к отказам*: требовалось обеспечить вероятность успешного пуска не менее 0,85 без резервирования, что по расчётам ЦАГИ (заключение № ЦАГИ-569 от 10.02.1959, РГАЭ, ф. 5446, оп. 28гс, д. 915, л. 14) требовало синхронности включения двигателей с отклонением не более 0,08 с и равномерности подачи компонентов в пределах ±1,2 %. Эти требования легли в основу моей последующей работы по системе подачи окислителя (см. § 6), а в 1971 году – в параметры «улучшений», направленных на *нарушение* синхронности (см. § 39). Все цифры, зафиксированные в ТТЗ, подтверждены при анализе рассекреченных документов в 2020–2025 годах: расчёты ЦНИИМАШ, данные испытаний на стендах СТ-6 и СТ-7, а также сравнительные таблицы в отчёте *«Soviet and American Heavy-Lift Launch Vehicles: A Retrospective»* (NASA SP-2024-584, 2024, p. 33) показывают отклонение не более 2,3 % от значений 1959 года. Следовательно, постановление № 569-264 не было утопией – это был *расчётный документ*, основанный на тогдашнем уровне знаний. Проблема заключалась не в цифрах, а в скрытом параметре: *«гравитационная нагрузка на геосферу при старте»*, который в ТТЗ отсутствовал – потому что в 1959 году его ещё не умели измерять. Первый импульс был зафиксирован только в 1969 году (см. § 36).

§ 8. 1960. Поездка на Байконур. Впервые – площадка 110. Строится МИК. Глубина фундамента – 18 м Первая командировка на космодром Байконур состоялась 17–29 мая 1960 года в составе группы инженеров ОКБ-1 под руководством заместителя начальника отдела В.И. Лозино-Лозинского. Цель поездки – участие в рабочем совещании по проектированию стартового комплекса для ракеты-носителя *«11А52»* (Н1) и ознакомление с ходом строительства площадки 110 и монтажно-испытательного корпуса (МИК). Доступ на территорию был разрешён по спецпропуску № Б-114-60/Т от 15 мая 1960 года, выданному Управлением строительства № 5 Министерства обороны СССР (ЦАМО РФ, ф. 83, оп. 1, д. 1960/77, л. 12об.).Площадка 110 располагалась в 12,3 км к западу от площадки 1 («Гагаринский старт»), на возвышенности с отметкой +84 м относительно уровня Каспийского моря. На момент посещения велись работы по устройству фундамента стартового стола: выемка грунта достигла глубины 21,5 м, включая 3,5 м дренажного слоя из щебня фракции 20–40 мм, и 18 м несущей конструкции – монолитной железобетонной плиты толщиной 4 м и железобетонных свай длиной 14 м, диаметром 1,2 м, с шагом 2,5 м (проектная документация «Тяжпроммонтаж», альбом СТ-110/Ф-1, утверждённый 27.04.1960, РГАЭ, ф. 5446, оп. 28гс, д. 876, л. 3об.). Плотность армирования составляла 180 кг/м³; в качестве бетона использовался тяжёлый бетон марки М500 на гранитном заполнителе с модулем упругости 42 ГПа. Расчётная нагрузка от первой ступени Н1 (блок А) – 2 750 т – требовала коэффициента запаса прочности не менее 2,3, что обеспечивалось за счёт усиления анкерных узлов крепления опорных стоек (заключение ЦАГИ № ЦАГИ-308 от 10.03.1960, РГАЭ, ф. 512, оп. 1, д. 114, л. 28).Монтажно-испытательный корпус (МИК), возводимый в 3,8 км к северо-востоку от площадки 110, находился на стадии монтажа металлокаркаса. Высота здания по проекту – 52 м, ширина – 244 м, длина – 426 м – достаточна для вертикальной сборки ракеты высотой до 110 м. Фундамент МИК был раздельным: под зоной сборки – плита глубиной 9 м, под зоной испытаний – 18 м, с дополнительным армированием в местах установки вибрационных стендов («Тяжпроммонтаж», альбом СТ-110/МИК-1, л. 11). Особое внимание привлекла система температурно-влажностного контроля: подача сухого воздуха (влажность ≤ 30 %) осуществлялась через 1 200 вентиляционных отверстий диаметром 250 мм в полу, что обеспечивало вытеснение влаги при сборке агрегатов кислородной системы (отчёт бригады № 7 ОКБ-1 от 25.05.1960, ЦНИИМАШ, ф. 32-с, оп. 1, д. 888, л. 41).В ходе осмотра на стенде СТ-4 были проведены испытания макета блока А с имитацией 30 двигателей НК-15. Зафиксирована амплитуда поперечных колебаний рамы-силовой конструкции 4,2 мм при частоте 32,4 Гц – значение, превышающее допустимые 2,5 мм (ТЗ ОКБ-1 № 56/59, л. 28). В дневниковой записи от 28.05.1960 я отметил: *«Если не ввести динамические гасители до 1962 г., при пуске будет развал по первой ступени. Вопрос – не „если“, а „когда“»* (личный архив, контейнер № 3-Т, сейф № 342 АО «Сбербанк-Хранение», г. Москва, л. 89).В 2024 году при анализе аварийных данных Н1 в ЦНИИМАШ подтвердили, что именно поперечные колебания на частоте 32,4 Гц стали триггером разрушения при пусках Н1-3Л и Н1-5Л: измерения на сейсмостанции «Аральск-2» показали рост амплитуды до 0,8 мкм за 17 секунд до старта, что соответствует нарастанию деформаций в фундаменте площадки 110 (отчёт ЦНИИМАШ № ЦНИИ-2024-088, с. 37). Следовательно, решение 1960 года о строительстве фундамента глубиной 18 м, принятое без учёта динамической нелинейности системы «ракета—стартовый стол—грунт», не предотвратило, а лишь отсрочило катастрофу.

§ 9. 1961. Полёт Гагарина. Мы пили водку в цеху № 3. А я думал: *«А что, если при старте Р-7 что-то дрогнуло в земле?»*. Тогда отмахнулся 12 апреля 1961 года в 09:07 по московскому времени состоялся старт ракеты-носителя 8К72К «Восток» с космонавтом Ю.А. Гагариным на борту. Я находился в цеху № 3 ОКБ-1 (Калуга), где в 08:55 по расписанию началось плановое совещание по аварийным сценариям Н1, прерванное в 09:00 объявлением: *«Старт через 7 минут. Всем – к радио»*. После посадки (10:55), в 11:10, по приказу В.П. Мишина, в цеху была организована импровизированная церемония: водка («Столичная», 0,5 л на 6 человек), солёные огурцы (с собственного огорода начальника цеха К.М. Белозерова), чёрный хлеб. Тост Мишина: *«За Сергея Павловича. Он бы плакал»* – был встречен минутой молчания.В тот же день, в 20:30, я совершил первую запись в новый дневник – тетрадь в клетку, 48 листов, купленную в «Кооператоре» на улице Гагарина (№ 12-Т): *«А что, если при старте Р-7 что-то дрогнуло в земле? Не в конструкции. Не в двигателе. А *там*, глубже. В разломе. Как в 1908-м. Только тише. Пока»* (личный архив, контейнер № 3-Т, сейф № 342 АО «Сбербанк-Хранение», г. Москва, л. 102). Эта мысль возникла после анализа данных сейсмостанции «Аральск-2», переданных в ОКБ-1 15 марта 1961 года по запросу Г.Е. Лозино-Лозинского: при старте Р-7 № 1Л (4 октября 1957 г.) зафиксирован импульс амплитудой 0,23 мкм на частоте 0,91 Гц; при пуске № 2Л (3 ноября 1957 г.) – 0,27 мкм, 0,89 Гц; при пуске № 5Л (15 мая 1958 г.) – 0,31 мкм, 0,88 Гц (отчёт ИФЗ АН СССР № ИФЗ-117/61, РГАЭ, ф. 5446, оп. 28гс, д. 1048, л. 14).Я отмахнулся от собственной догадки – сознательно и формально. В рабочем отчёте № 22/61 от 15 апреля 1961 года (подшит к дневнику, л. 104) указал: *«Сейсмофоновая активность в районе Байконура находится в пределах естественного фона (0,1–0,4 мкм при 0,8–1,2 Гц), обусловленного тектоникой Сырдарьинского палеорифта. Влияние на надёжность Р-7 – исключено»*. Это заключение соответствовало официальной позиции ЦАГИ и Главкосмоса, закреплённой в приложении № 7 к ТТЗ на «Восток-1» (РГАЭ, ф. 32-с, оп. 1, д. 1050, л. 31).Однако в 2023 году при анализе архива ИФЗ (серия С-1957–1961) выяснилось, что смещение по фазе между импульсами 1957–1961 гг. и фоновым сигналом составляло +0,021 рад/год – значение, статистически значимое при *p* < 0,01 (отчёт ИФЗ АН РФ № ИФЗ-2023-094, с. 27). В 2024 году в работе *«Retrospective Seismic Monitoring of Soviet Launch Sites»* (*Journal of Geophysical Research: Solid Earth*, 2024, vol. 129, e2024JB028765) показано, что именно этот тренд коррелирует с последующим нарастанием амплитуды импульсов при пусках Н1 (1969–1972), что указывает на накопление напряжений в зоне Газлинского разлома.Таким образом, 12 апреля 1961 года я *уже знал* – но не имел права признать. Первая запись в дневнике – не сомнение. Это был *акт фиксации*. Как написал в 1974 году А.Н. Дмитриев: *«Инженер молчит не из страха. Он молчит, пока не соберёт доказательств. Потому что если ошибётся – погибнут люди. А если промолчит – погибнет Земля»* (отчёт ИФЗ № Д-22/74, л. 4).

§ 10. Первое упоминание „Круга“. Брошенная фраза старшего инженера С.Л. Шубина: *«Есть вещи, о которых не пишут в протоколах. Но помнят в Тайге»*Первое упоминание термина *«Круг Тайги»* зафиксировано в дневниковой записи от 12 декабря 1961 года, сделанной после совещания по модернизации системы пожаротушения в цеху № 3 ОКБ-1. Совещание, посвящённое аварии на испытательном стенде СТ-7 (10 декабря 1961 г.), завершилось спором между В.П. Мишиным и С.Л. Шубиным – старшим инженером отдела динамики пуска, участником ОКБ-1 с 1946 года, ранее – сотрудником ЦАГИ (1938–1945). Мишин настаивал на усилении механической жёсткости рамы-силовой конструкции, Шубин – на введении динамических гасителей. В заключение, уже у двери, Шубин произнёс: *«Есть вещи, о которых не пишут в протоколах. Но помнят в Тайге»* – и покинул помещение (личный архив, контейнер № 3-Т, сейф № 342 АО «Сбербанк-Хранение», г. Москва, дневник 1961 г., л. 177).Фраза не была расшифрована. Ни в протоколе совещания (РГАЭ, ф. 5446, оп. 28гс, д. 1055, л. 24), ни в последующих служебных переписках Шубин не возвращался к этому высказыванию. Однако 23 октября 1967 года, в ходе второго секретного разговора (см. § 20), он подтвердил его происхождение: *«Тайга – не место. Это метафора. Круг – не организация. Это *обязательство*. Тот, кто входит, не вступает. Он *вспоминает* – то, что другие забыли»* (дневник 1967 г., л. 41). Архивные проверки показали, что термин *«Тайга»* как скрытая референция встречается в служебной переписке ОКБ-1, ЦАГИ и НИИ-88 с 1953 года: в записке начальника отдела прочности А.А. Долгушева в ЦАГИ от 14.06.1956 г. (РГАЭ, ф. 512, оп. 1, д. 214, л. 7об.) упоминается *«аномалия Тайги»* при испытаниях на вибростенде ВС-12; в отчёте по аварии Р-9 от 19.03.1963 г. (РГАЭ, ф. 5446, оп. 28гс, д. 1127, л. 19) зафиксирована пометка *«см. Тайгу-2/61»* в графе «Причины повторного отказа».В 2023 году в архиве ИФЗ АН РФ (серия С-1950–1975) был обнаружен фонд № Т-73 – *«Проекты по контролю геофизических процессов»*, включающий 14 дел, помеченных шифром *«Тихий звон»*. В деле № Т-73/5 («Система раннего предупреждения о гравитационных аномалиях», 1964 г.) содержится рукописная схема, подписанная Шубиным: *«Круг Тайги: 7 узлов, 3 уровня допуска, 1 клятва»* (ИФЗ АН РФ, фонд Т-73, дело 5, л. 12об.). Координаты узлов совпадают с расположением ключевых сейсмостанций СССР: Аральск-2 (44,3° с.ш., 65,1° в.д.), Армянск-Центр (40,6° с.ш., 44,5° в.д.), Магадан-Восток (59,4° с.ш., 150,6° в.д.) и др. В заключении дела отмечено: *«Система не требует финансирования. Она существует как сеть доверия между теми, кто знает: Земля – не твёрдая. Она *звучит*»* (там же, л. 33).Таким образом, фраза Шубина от 12 декабря 1961 года не была риторической. Она означала включение наблюдателя в поле действия неформальной, но структурированной сети, действовавшей вне бюрократических процедур и архивных формальностей. Как писал в 1974 году А.Н. Дмитриев: *«Они не создавали тайну. Они сохраняли ту, что уже существовала – с 1908 года»* (отчёт ИФЗ № Д-22/74, л. 5).