Падение Хранителя, по мотивам цикла "Империя без имени"

– Ваши солдаты сегодня стояли перед Цепью Прикосновений, – сказала она. – Что вы чувствовали?

Вопрос застал его врасплох. Офицеры Фон не обсуждали чувства.– Дисциплину, – отрезал он. – Мои люди не дрогнули.

– Но вы-то дрогнули, – мягко возразила она, наконец повернув к нему лицо. В её глазах не было вызова. Было понимание. Глубокое, почти болезненное. – Я видела ваши глаза на записи. Вы не видели толпу. Вы видели… людей. Таких, как ваши солдаты. Таких, каким был ваш брат.

Хеллвин замер. Его брат, младший офицер, погиб двадцать лет назад при подавлении беспорядков на Нова-Элисии – тех самых, о которых шепталась мать Элии. Официальная версия: геройская гибель. Неофициальная: его убили свои же, когда он отказался стрелять по женщинам и детям. Об этом знали три человека в империи. Один из них – Хеллвин. Второй – его покойный отец. Третий…

– Откуда вы… – он не договорил, почувствовав, как по спине побежал холодок.

Лира медленно поднялась и подошла к голограмме. Её силуэт просвечивал сквозь линии обороны.– Я знаю всё, генерал. Не потому что шпионю. Потому что управляю. А чтобы управлять, нужно понимать, что движет людьми. Не страхом. Страх – тупой инструмент. А болью. Честью. Любовью. Ваша боль за брата – вот что делает вас великим командиром. И вот что делает вас уязвимым.

Она обернулась. И теперь в её взгляде была не уязвимость, а странная, почти хирургическая откровенность.– Сейчас империя стоит на краю. Хаос – это не восстание. Хаос – это когда такие люди, как вы, перестают понимать, за что сражаются. Я не могу позволить этому случиться. И вы – тоже.

Она сделала шаг к нему. Запах её – не парфюма, а чистого кожи и чего-то ещё, тёплого, живого – достиг его.– Мне не нужны ваши клятвы. Мне не нужны ваши отчёты. – Она протянула руку и кончиками пальцев коснулась ордена на его груди. Касание было лёгким, как паутина, но он почувствовал его всем телом. – Мне нужна ваша уверенность. В том, что мы делаем. В том, что порядок – это не жестокость, а последняя форма милосердия в жестокой вселенной. И я готова заплатить за эту уверенность. Не властью. Не богатством.

Она посмотрела ему прямо в глаза. В её взгляде не было ни соблазна, ни подчинения. Было равенство. Признание его силы и предложение союза на уровне, где слова бессильны.– Тело не врёт, Хеллвин. В нём нет семантической лжи. В нём есть только правда голода, усталости… и доверия. Я устала быть одной. Я думаю, вы тоже.

И тогда он понял. Это не был шантаж Чёрным архивом. Это было нечто более страшное и более совершенное. Она предлагала ему не сделка, а исповедь. Не связь через страх, а связь через признание самой тёмной, самой честной части его самого. Она видела в нём не инструмент, а союзника. И чтобы доказать это, она готова была стать перед ним абсолютно обнажённой – не физически, а экзистенциально.

Его симбионт, боевой «Титан», молчал. Потому что в её словах не было лжи. Была чудовищная, извращённая правда.

Он не помнил, кто сделал первый шаг. Помнил только, как её губы коснулись его шрама на виске – старой раны от осколка во время учений. Никто никогда не касался этого шрама. Это была его личная тайна, его частная боль. А она нашла её, не зная.

Потом была тишина, нарушаемая только гулом систем жизнеобеспечения и тяжёлым дыханием. Не было страсти в привычном смысле. Был ритуал. Заключение пакта в самом древнем, самом немом языке вселенной. Она отдала ему свою уязвимость. Он отдал ей своё доверие. И в этом обмене родилась новая, неразрывная лояльность, куда более прочная, чем любая присяга.

Когда она ушла, на рассвете, оставив его одного среди мерцающих голограмм, генерал Хеллвин Фон-Аксиома не чувствовал ни стыда, ни победы. Он чувствовал страшную, ясную пустоту человека, который только что продал не тело, а свою последнюю иллюзию о том, что он воюет за что-то светлое. Он сражался теперь за неё. За порядок. За холодную, безжалостную стабильность, которая казалась ей единственным спасением. И он знал, что больше никогда не сможет усомниться в её приказе. Потому что усомниться в нём значило бы усомниться в той минуте абсолютной, чудовищной искренности, что только что произошла между ними. В этой искренности и заключалась самая совершенная клетка.

Часть 14. Дариан отказывается стрелять

Приказ пришёл не через командный канал, а лично, глаза в глаза. Капитан Эшелона Согласия, его непосредственный начальник, встал так близко, что Дариан чувствовал кисловатый запах его дыхания.

– Твой пост, лейтенант Кейс. Вон тот балкон склада «Дельта-7», – капитан ткнул пальцем в схему на планшете. – Оттуда идеальный сектор обстрела. Группа зачистки пойдёт снизу, вам – прижать к земле и не дать уйти в вентиляцию. Применение летальной силы санкционировано. Помни: это не толпа. Это «эмоционально нестабильные элементы, угрожающие инфраструктуре». Ясна задача?

Дариан кивнул, не глядя в глаза. Ясно. Очень ясно. В районе склада «Дельта-7» не было никаких мятежников. Там собирались люди из Цепи Прикосновений. Чтобы разойтись по домам и передать смену другим. Они приносили друг другу еду, делились новостями. Это была не акция протеста. Это была самопомощь.

«Эхо-7» в его виске уже час посылало предупреждающие толчки, как кардиостимулятор, бьющий в такт тревоге.

Он занял позицию. Холодный металл балкона проникал сквозь ткань униформы. Внизу, в полусотне метров, на залитом тусклым светом плацу, копилась группа людей. Человек тридцать, не больше. Они говорили тихо, передавали друг другу термосы, кто-то смеялся сдержанно. Он видел лица. Пожилую женщину, закутанную в платок. Мужчину с ребёнком на плечах. Молодого парня, который что-то рисовал углём на стене. Тот самый символ Устава.

В наушнике затрещал голос капитана:– Группа зачистки на подходе. Готовься. Помни: они могут быть вооружены.

Вооружены? Термосами? Детьми?

Дариан поднял импульсную винтовку, прижал приклад к плечу. Оптический прицел наложил сетку на группу. Он мог выбрать любого. Рисующего парня. Женщину с платком. Его палец лег на спусковой крючок. Холодная пластмасса подушечки пальца.

И тут «Эхо-7» взорвалось.

Это была не боль. Это было внутреннее землетрясение. Волна тошноты ударила в горло, мир поплыл перед глазами, окрасившись в кроваво-красные пятна. В ушах зазвенело, и сквозь звон пробился голос – нет, не голос, чистый сигнал ужаса, отчаяния и лжи. Лжи приказа. Лжи в словах «нестабильные элементы». Лжи в самой ситуации, где человека просят убивать за термос и кусок угля.

Он задыхался. Винтовка выскользнула из ослабевших пальцев и с глухим стуком упала на металл балкона.

– Кейс! Что случилось? Доклад! – в наушнике завопил капитан.

Дариан не мог ответить. Он схватился за перила, чтобы не упасть, его тело сотрясали судороги. Сквозь красную пелену он видел, как внизу люди замерли, услышав шум, и начали смотреть вверх. На него. На офицера Фон, который корчится в муках на своей позиции.

– Симбионт… – он выдавил сквозь стиснутые зубы. – Сбой… Аномальная реакция…

Это была полуправда. Самый страшный вид лжи. «Эхо-7» не давало сбоев. Оно работало безупречно, выполняя свою главную функцию: защищало носителя от семантической лжи, причиняя невыносимую боль при её попытке совершения.

– Чёрт! – прошипел капитан. – Уходи с поста! Немедленно! Седьмой, дублируйте огонь!

Дариан, спотыкаясь, отполз от перил. Он слышал, как с соседнего балкона раздались первые хлёсткие выстрелы импульсников. Крики внизу. Не ярости, а паники, боли.

Он не видел, попали ли. Он лежал на холодном полу, сжавшись в комок, и «Эхо-7» выжигало его мозг изнутри за тот единственный миг, когда его палец коснулся спуска. За намерение. За согласие.

Через несколько минут, когда стрельба стихла и его тело перестало биться в конвульсиях, оставив после себя лишь выжженную пустоту и тонкий звон в ушах, он услышал шаги. Капитан и двое солдат.

– Встать, лейтенант, – голос капитана был ледяным. – Медики проверят твоего паразита. А пока – ты отстранён. Сдать оружие и ждать решения трибунала о неисполнении приказа в боевой обстановке.

Дариан поднялся. Его мундир был в пыли, на губах – солоноватый привкус крови от прикушенного языка. Он посмотрел вниз, на плац. Там уже никого не было. Только тёмные пятна на бетоне и один валяющийся детский сандалик.

Он молча снял с себя разгрузку с оставшимся снаряжением, отдал винтовку. Его руки не дрожали. Они были мёртвыми.

Когда его повели прочь, он бросил последний взгляд на тот балкон, на своё место в системе. Место, которое он только что навсегда потерял. Не из-за трусости. Из-за правды, которая оказалась сильнее него, сильнее приказа, сильнее всей этой прекрасной, чудовищной империи.

«Эхо-7», исчерпав свою ярость, затихло, оставив лишь тупую, фантомную боль. Боль напоминания. Боль, которая теперь будет его единственным и самым верным компасом в мире, где всё остальное – ложь.

Часть 15. Судья Марек Дон-Орлис

Слушание проходило не в главном зале Сената, а в запечатанной Камере Без Эха на уровне, который официально не существовал. Здесь не было ни публики, ни стенографов, ни даже символов власти на стенах. Только стол, два стула и стерильный белый свет, льющийся отовсюду и ниоткуда. Свет, в котором не было теней, а значит – не было и места для полуправды.

Судья Марек Дон-Орлис сидел с идеально прямой спиной. Его судейская мантия, сотканная из волокон светопоглощающего материала, казалась дырой в пространстве. Его лицо, испещрённое тончайшей сетью шрамов – последствий долгой симбиотической связи с «Арбитром-12», – было непроницаемо. Он был не человеком, а воплощением Процедуры. И Процедура сегодня рассматривала «Дело об энергетическом инциденте на Нова-Элисии, 2338 год».

Перед ним на столе лежал не том документов, а единственный кристалл. В нём помещалась вся «правда»: отчёт комиссии Бон, показания выживших (отредактированные), заключения экспертов Фон о «непредвиденной цепной реакции в биореакторах», медицинские справки о «несовместимости местной флоры с импортными питательными средами». Аккуратная, замкнутая система объяснений. Без виновных. Только трагическое стечение обстоятельств.

Но был и другой кристалл. Личный. Он лежал не на столе, а в потайном кармане мантии, у сердца Марека. В нём хранилась неофициальная запись, сделанная его покойным другом, хранителем Элиасом Воссом. Голос матери Элии Дон-Кайр. Шёпот о намеренном отключении. О голоде. О детях.

Марек не смотрел на официальный кристалл. Он смотрел сквозь стол, сквозь пол, в ту самую пустоту, которая, как оказалось, лежала в основе всего. Его «Арбитр-12», симбионт, созданный для взвешивания доказательств, сейчас был тих. Он не оценивал. Он просто пребывал в состоянии паралича, как весы с равным грузом на обеих чашах.

Официальный кристалл требовал одного: наложить резолюцию «Дело закрыто. Инцидент исчерпан. Все материалы – в Архив под грифом «Вечное Хранение» (что на языке Дон означало «забыть навсегда»).

Личный кристалл кричал беззвучным криком: «Помни!»

Марек медленно поднял руку. Его пальцы, похожие на сухие ветви, коснулись официального кристалла. Он почувствовал его холодную, безжизненную гладь. В нём не было ни боли, ни страсти. Только мертвые данные.

Он поднял взгляд на пустую стену напротив. Там не было портрета Хранителя, не было герба. Было только его отражение в затемнённом стекле. Старое, измождённое лицо человека, который тридцать лет служил Закону, веря, что Закон и Справедливость – синонимы. И вот он дошёл до точки, где они разошлись навсегда.

Он вспомнил Элию. Девочку, которую он знал с детства, дочь своей коллеги, чьё имя стёрли. Она сейчас где-то там, в Архиве, рискует всем, чтобы сохранить осколки правды. Она верила, что он, Судья Марек Дон-Орлис, сделает правильный выбор. Что он, увидев обе правды, выберет живую.

Но он был не ребёнком. Он был судьёй. И судья понимал, что живая правда, вытащенная на свет сейчас, не спасет уже мёртвых детей Нова-Элисии. Она взорвёт хрупкое перемирие в Сенате. Она спровоцирует раскол Фон, панику Бон, восстание пролетариата. Она убьёт ещё тысячи. Возможно, миллионы. Она будет правдой массового убийства, а не правдой спасения.

Его рука сжала официальный кристалл. «Арбитр-12» наконец пошевелился, послав слабый, одобряющий импульс. Порядок. Стабильность. Сохранение системы, которая, пусть и больная, всё ещё защищает миллиарды жизней от хаоса.

Марек закрыл глаза. Он не видел во сне пустой дворец. Он видел пустые глаза детей Нова-Элисии. И понимал, что сейчас, подписав этот приговор правде, он станет сторожем у ворот этой пустоты.

Он открыл глаза. Взгляд был чистым, как лезвие.– Дело № 447-38-НЭ признать исчерпанным, – его голос прозвучал в безвоздушной тишине комнаты с металлической чёткостью. – Все материалы подлежат архивации под грифом «Вечное Хранение». Официальную версию инцидента считать установленной и окончательной.

Он нажал кнопку на столе, скрепив решение своей биометрической подписью. Зелёный светодиод мигнул. Приговор правде был приведён в исполнение.

Марек медленно поднялся. Его мантия не шелохнулась. Он вынул личный кристалл из потайного кармана и на мгновение зажал его в ладони, чувствуя его слабое, упрямое тепло. Потом положил обратно. Он не уничтожит его. Он будет носить этот кристалл у сердца до конца своих дней, как своё личное проклятие и свою личную истину.

Он вышел из Камеры Без Эха. В коридоре его ждал помощник с нетерпеливым видом.– Судья, вас ждут по вопросу об аресте лейтенанта Кейса за неисполнение…

– Я знаю, – перебил его Марек. – Вести меня.

Он пошёл по коридору, и его шаги отдавались гулко, как удары молота о крышку гроба. Гроба, в котором он только что похоронил не дело. Он похоронил ту часть себя, которая ещё верила, что правда может быть спасена. Теперь он знал: правду можно только сохранить. Тайно. Молча. Как занозу в сердце империи. И своей собственной души.

Часть 16. Корвин Бон-Элион

Контракт появился не в деловой сети, а в виде старого, толстого переплёта из элианской кожи, доставленного курьером в перчатках. Не электронная подпись, а реальные чернила и бумага – анахронизм, подчёркивающий исключительность момента. Корвин принял его в своём кабинете на верхнем уровне торговой башни Бон, откуда открывался вид не на город, а на бескрайние доки и сияющие трубопроводы, по которым текла энергия – настоящая кровь империи.

Он медленно перелистывал страницы. Юридический язык был безупречен, но суть сводилась к простому: Дом Бон-Элион получает эксклюзивные права на распределение энергоносителей в секторах «Омега», «Дельта» и на Терминусе-9 сроком на десять стандартных лет. Плюс – двадцать пять процентов от прибыли с новых месторождений на периферии Пояса Астероидов. Плюс – иммунитет от любых аудитов по статьям «нецелевое расходование» и «завышенная себестоимость». Цена: полная поддержка решений Верховного Эконома (читай: Лиры) в Сенате. И молчание. Абсолютное, по всем каналам, по всем вопросам.

Особый пункт касался «Дела о энергетическом инциденте на Нова-Элисии». Там было всего три слова: «Архив закрыт. Тема исчерпана.»

Корвин откинулся в кресле из полированного чёрного дерева. Его пальцы с золотыми перстнями постукивали по ручкам. Он не был сентиментален. Дом Бон выжил и возвысился не благодаря сантиментам, а благодаря умению чувствовать направление ветра и вовремя подставлять под него паруса. Сейчас ветер дул с Дворца Ауреола, и он был холодным, предсказуемым и очень, очень выгодным.

Он вспомнил сестру, Лиру. Не ту, что была девочкой, а ту, что сейчас стояла у руля. Она не предлагала – она обозначала условия. И в этих условиях была железная логика. Империи нужна стабильность. Стабильности нужны ресурсы. Ресурсы нуждаются в эффективном управлении. Кто эффективнее Бон? А чтобы эффективность не страдала от… моральных колебаний, нужна определённая свобода рук. И защита.

Молчание же было не проблемой, а товаром. Бон всегда торговали тишиной – тишиной в отчётах, тишиной в бухгалтерии, тишиной о реальной цене на хлеб в беднейших секторах.

Он взял перо. Оно было тяжёлым, из цельного нефрита. Прежде чем подписать, он на секунду задумался. Не о голоде на Нова-Элисии. Он думал о рисках. Что если правда всё же вырвется? Что если эти упрямые хранители Дон найдут способ? Тогда этот контракт станет его смертным приговором.

Но потом он взглянул в окно. На доки, где грузились его корабли. На трубопроводы, по которым текли его кредиты. На голограммы биржевых сводок, где акции Бон-Элион сегодня снова обновили максимум. Он подумал о своей семье. О сыне, который учился в самой престижной академии Галактики. О жене, чья коллекция драгоценностей с астероидов Пояса была предметом зависти всех трёх домов.

И он подумал о том, что правда – понятие абстрактное. А вот проценты с контракта, который он держит в руках – очень даже конкретные. Их можно посчитать, потратить, вложить. Они греют лучше любой моральной уверенности.

Он обмакнул перо в чернильницу. Чернила были цвета венозной крови.

Его рука не дрогнула, когда он вывел на бумаге своё имя: Корвин Терминус Бон-Элион. Подпись получилась размашистой, уверенной. Печать Дома он приложил с глухим, весомым стуком.

Курьер, стоявший навытяжку у двери, шагнул вперёд, принял контракт, положил его в латунный футляр и щёлкнул замками. Без единого слова. Дело было сделано.

Когда дверь закрылась, Корвин не почувствовал ни триумфа, ни вины. Он почувствовал… удовлетворение. Сделка заключена. Риски просчитаны. Будущее – защищено.

Он нажал кнопку на столе.– Мари, – сказал он секретарше. – Отправить меморандум всем главам отделов: начинаем подготовку к освоению новых секторов. И закажи столик в «Небесной панораме» на вечер. Я буду отмечать.

Он встал, подошёл к окну. Где-то там, в глубине космоса, на Терминусе-9, инженер Жан Бон-Термин, его дальний, бедный родственник, в этот момент мучился, подделывая данные, чтобы согреть детей. Где-то судья Марек хоронил правду. Где-то адмирал Рейко плакал в своей каюте.

А Корвин Бон-Элион смотрел на свой город, на свои доки, на своё богатство. Он не был злодеем. Он был реалистом. И в реалистичном мире, где всё имеет свою цену, он только что приобрёл самое дорогое – право не слышать. Не слышать шёпот из прошлого, не слышать стоны в настоящем, не слышать вопросы о будущем.

Он улыбнулся. Дефицит, который вводила Лира, был гениален. Люди будут бороться за глоток воды, за калорию, за ватт энергии. И они забудут бороться за что-то абстрактное. За правду. За память. За честь.

Ему оставалось лишь поставлять ресурсы. И получать прибыль. Всё остальное было не его заботой. Он подписал контракт. Он купил себе тишину. И это была самая выгодная сделка в его жизни. По крайней мере, так ему казалось в тот момент, пока стены его башни не начали потихоньку поглощать не только свет, но и последние отголоски совести.

Часть 17. Символ Устава

Её звали Айла. Ей было семь стандартных лет, и мир её состоял из узкого коридора общежития в секторе «Омега», запаха старого пластика и тихого голоса матери, читающей на ночь сказки из старого, потрёпанного планшета. Она не знала слов «политика», «фальсификация» или «дефицит». Она знала, что пайки стали меньше, что ночью бывает холодно, и что папа, инженер Жан, теперь возвращается домой таким усталым и молчаливым, будто несёт на плечах невидимую тяжесть.

Но она знала и другое. Знак.

Он появился сначала во сне. Не пустой дворец, как у взрослых. Ей снились три светящихся кольца, переплетённых между собой. Они кружились, как планеты в учебном ролике, и от них исходило тепло. Когда она просыпалась, на ладони ещё держалось ощущение этого тепла.

Потом она стала видеть знак наяву. На грязной стене в уборной. На брошенной панели от какого-то прибора. Даже один раз – мельком в капле масла на полу мастерской, куда её ненадолго взял отец. Знак был везде. Тихий, настойчивый, как сердцебиение самого сектора.

В тот день мама отправила её к соседке за хлебным пайком. На обратном пути, в полумраке бокового коридора, где светодиоды давно перегорели, она увидела стену. Большую, голую, выкрашенную в унылый серый цвет. На ней не было ничего. Ни граффити, ни следов. Чистый лист в мире, где всё было исписано правилами, штрих-кодами и предупреждениями.

Айла остановилась. Пайк в руке был тёплым. А в голове снова закрутились три кольца. Они просились наружу. Просились запечатлеть себя на этой пустоте, чтобы согреть её.

Она оглянулась. Никого. Только гул вентиляции да далёкие шаги где-то в другом крыле.

Она опустилась на корточки, нашла на полу кусок угля, выпавший из чьей-то печки-буржуйки. Уголь был лёгким и оставлял на пальцах чёрные, бархатистые следы.

Она встала перед стеной. Она не умела красиво рисовать. Но знак был прост. Три круга. Соединённые.

Она приложила уголь и провела первую линию. Неровную, дрожащую. Потом вторую, пытаясь замкнуть круг. Он получился кривым, но это был круг. Потом она нарисовала внутри него второй, поменьше. И третий, в самом центре. Потом так же – ещё два набора. И начала соединять их тонкими линиями, как её учили соединять звёзды в созвездия.

Она рисовала, забыв о времени, о пайке, о холоде. Она вкладывала в этот знак всё: тепло из сна, молчание отца, печальные глаза матери, тихие разговоры взрослых о «цепях» и «архивах». Она не знала значения, но чувствовала суть: это что-то важное. Что-то, что связывает.

Когда она закончила, она отступила на шаг. Знак получился большим, почти в её рост. Он был некрасивым, детским, живым. Но в полутьме коридора он казался таинственным и могущественным. Как печать. Как обещание.

И тут она услышала шаги. Быстрые, тяжёлые. Солдатские сапоги. Она замерла, прижавшись спиной к стене рядом со своим рисунком, сжимая в кулачке остаток угля.

Из-за поворота вышел патруль. Двое в форме Фон. Их взгляды скользнули по ней, по девочке с пайком, и по стене. Они увидели знак. Один из них хмыкнул.

– Опять эта мазня, – сказал он, и голос его не был злым, скорее усталым. – Никакого порядка. Всё рисуют и рисуют.

Его напарник подошёл ближе, посмотрел на Айлу.– Ты рисовала?

Она молчала, широко раскрыв глаза. Сердце колотилось так громко, что, казалось, её выдаст.

Солдат вздохнул.– Беги домой, девочка. И больше не рисуй на стенах. Это… запрещено.

Он не стал стирать знак. Он просто махнул рукой, и они пошли дальше, их шаги затихли вдали.

Айла выдохнула. Она посмотрела на свой рисунок. Он был запрещён. Но его не стёрли. Это значило, что он сильный. Сильнее солдат.

Она бережно положила остаток угля в карман, взяла пайк и побежала домой. Не из страха. А чтобы рассказать. Маме, папе, соседскому мальчику. Что она нарисовала знак. Настоящий. И его увидели.

А на следующий день у её стены остановились другие люди. Они смотрели на детский, кривой рисунок и кивали. Кто-то даже улыбнулся. А потом кто-то другой, взрослый, добавил рядом ещё один знак, уже более уверенный. Потом ещё.

Стена перестала быть пустой. Она стала страницей. Детской, наивной, но страницей в новой летописи, которую писало не перо историка, а руки тех, кому нечего было терять, кроме холода и тишины. Айла не знала, что её угольный круг станет одним из тысяч. Что он будет скопирован, перерисован, унесён в другие сектора. Что её детский жест станет частью молчаливого языка сопротивления.

Она просто согревала стену. И, сама того не зная, согревала начало конца.

Часть 18. Первый раскол

Заседание Сената Согласия не собиралось в полном составе уже два года. Сегодня же Зал Трёх Сфер был заполнен до отказа. Не из-за праздника. Из-за трещины, которая внезапно проступила сквозь мраморный пол и уходила в самое основание империи.

В центре зала, под куполом, изображавшим небо Первой Колонии, стояли не ораторы, а две правды. И они молчаливо противостояли друг другу в лице их представителей.

Со стороны Фон выступала не седая голова, а молодой, но уже поседевший от напряжения сенатор Рейн Фон-Термин. Он был двоюродным братом кадета Элиаса, того самого, что погиб при «проверке лояльности». Его нейросимбионт, наследственный «Голос», усиленный горем, выдавливал из него слова, каждое из которых было как выстрел:

– …неопровержимые данные о несанкционированном перенаправлении энергопотоков! – он тыкал пальцем в светящуюся в воздухе карту, где алым горели новые маршруты от периферии прямо к предприятиям Бон. – Регламент распределения нарушен на тридцать семь процентов! В то время как в секторах «Омега» и «Дельта» введены карточки на воду! Я требую… нет, дом Фон требует немедленного создания следственной комиссии с полномочиями доступа ко всем, слышите, ко ВСЕМ архивам и логистическим журналам!

Его слова повисли в гулкой тишине. Несколько младших сенаторов Фон, сидевших сзади, тихо постучали костяшками пальцев по дереву – старый знак поддержки.