Падение Вавилона: альтернативная модель истории, географии и лингвистики

Принцип одновременности требует пересмотра традиционных представлений о языковой карте прошлого. Вместо того чтобы рисовать карту, где каждый регион окрашен в один цвет, соответствующий языку доминирующего государства, мы должны представлять многослойную картину, в которой разные языки и соответствующие им государственные структуры сосуществуют вертикально. Можно выделить несколько таких слоёв.

Первый, самый очевидный слой – горизонтальный, связанный с местной администрацией. Это язык, на котором велись дела в конкретном княжестве, ханстве или городской республике. В разных частях Евразии это могли быть русский, польский, татарский, молдавский и другие языки.

Второй слой – имперский, язык верховной власти, осуществлявшей контроль над данными территориями. В разные периоды это могли быть монгольский, татарский, турецкий, русский языки. Этот язык использовался для сбора дани, издания общегосударственных указов, дипломатических сношений.

Третий слой – сакральный, связанный с религиозными институтами. Латынь, греческий, церковнославянский, арабский, иврит – эти языки не были привязаны к конкретной территории, но присутствовали везде, где существовали соответствующие религиозные общины. Они обслуживали сферу культа, богословия, религиозного образования и церковного суда.

Четвёртый слой – диаспоральный, языки этнических и торговых групп, расселённых по огромным пространствам. Армянский, идиш, цыганский, греческий языки существовали в виде отдельных островков на территориях, где доминировали другие языки, и обслуживали внутренние нужды этих общин.

Все эти слои существовали одновременно, и человек, живший в Евразии четырнадцатого-пятнадцатого веков, должен был владеть несколькими из них, чтобы успешно функционировать в своём обществе. Крестьянин, вероятно, обходился местным языком и ограниченным набором сакральных формул. Купец должен был знать языки торговых партнёров и основы административного языка. Чиновник обязан был владеть языком делопроизводства и, возможно, имперским языком. Священник – сакральным языком и местным наречием для проповеди.

Принцип одновременности позволяет объяснить многие явления, которые в рамках линейной истории выглядят как аномалии. Например, наличие в одном регионе топонимов разного происхождения, которые, согласно линейной схеме, должны были бы сменять друг друга во времени, но в действительности фиксируются одновременно. Или существование двуязычных и трёхъязычных документов, в которых разные части написаны на разных языках, соответствующих разным сферам общественной жизни.

В контексте нашего исследования принцип одновременности означает, что мы должны рассматривать двенадцать языков, соответствующих двенадцати государствам нашей модели, не как последовательно сменявшие друг друга, а как параллельно существовавшие в едином пространстве Евразии вплоть до девятнадцатого века. Их носители – элиты этих государств – взаимодействовали друг с другом, торговали, заключали союзы, враждовали, оставаясь в пределах одной географической области. И только позднее, в результате процессов, которые будут рассмотрены в третьей главе, эти языки и соответствующие им государственные идентичности начали «расходиться» по современным местам.

Глава 3. Принцип миграции государств («отнятое имя»)

Если принцип одновременности объясняет, как разные государства могли сосуществовать на одной территории, то принцип миграции государств отвечает на вопрос, как они оказались на своих современных местах. Традиционная история рассматривает перемещение государств как результат завоеваний или колонизации: одно государство завоёвывает территорию другого и переносит туда свою столицу, свои институты, свой язык. Однако есть множество случаев, когда такая схема не работает, и приходится говорить о более сложных процессах, которые мы обозначаем термином «миграция государств» или, вслед за некоторыми исследователями, «отнятое имя».

Под миграцией государства мы понимаем процесс, при котором государственная идентичность, включая имя, историческую память, династические традиции и язык элиты, перемещается с одной территории на другую, при этом физическое население может оставаться на месте или перемещаться лишь частично. На новой территории происходит как бы «пересадка» государственного организма, который начинает функционировать там, постепенно ассимилируя местное население и навязывая ему свой язык и культуру. На старой территории остаются археологические следы, топонимы, элементы материальной культуры, которые позднейшие историки будут интерпретировать как свидетельства присутствия «другого» государства.

Исторических прецедентов такого рода известно немало. Классическим примером является переселение венгров с Урала в Паннонию в девятом веке. Венгерские племена, говорившие на финно-угорском языке, пришли на Средний Дунай, завоевали местное славянское население и создали там государство, которое со временем стало восприниматься как исконно «венгерское». На Урале же остались топонимы и археологические памятники, которые лишь в последние столетия начали связывать с венгерской прародиной.

Другой пример – образование Османской империи. Тюркские племена, пришедшие из Центральной Азии, в течение нескольких столетий продвигались на запад, пока не осели в Малой Азии и на Балканах. При этом они принесли с собой не только язык, но и государственные традиции, включая титулатуру (султан, визирь, бей), правовые нормы, военную организацию. На старой родине, в Центральной Азии, остались многочисленные тюркские топонимы и археологические памятники, которые сегодня принадлежат другим государствам и культурам.

Ещё более сложный случай представляет собой миграция хазар. Хазарский каганат, существовавший в седьмом-десятом веках в Нижнем Поволжье и на Северном Кавказе, принял иудаизм в качестве государственной религии. После разгрома каганата часть хазар, по-видимому, мигрировала на запад, вливаясь в формирующееся еврейское население Восточной Европы. Сегодня историки спорят о том, насколько велик был хазарский вклад в этногенез восточноевропейского еврейства, но сам факт миграции и трансформации идентичности не вызывает сомнений.

Механизм миграции государства можно описать следующим образом. На первом этапе происходит утрата языком элиты своей территории. Это может быть результатом военного поражения, экономического кризиса, экологической катастрофы или просто постепенного изменения геополитической ситуации. Язык перестаёт функционировать в административной сфере на данной территории, хотя может сохраняться в сакральной сфере или в быту.

На втором этапе происходит потеря территориальной привязки. Государственная идентичность, ранее связанная с конкретным географическим пространством, начинает существовать как бы в «плавающем» состоянии, поддерживаемая элитой, которая может находиться в изгнании или рассеянии. На этом этапе особенно важную роль играют письменные источники – хроники, летописи, юридические документы, которые фиксируют историческую память и позволяют сохранить идентичность даже при отсутствии территории.

На третьем этапе происходит физическое перемещение населения и институтов. Элита и часть рядового населения переселяются на новую территорию, где они либо завоёвывают местное население, либо интегрируются в существующие структуры. При этом они приносят с собой свой язык, свои законы, свою религию, свои культурные традиции.

На четвёртом этапе происходит перенос имени. Новая территория получает имя, которое ранее относилось к старой. Этот процесс может быть как официальным (переименование города или страны), так и неофициальным, происходящим в языке повседневного общения. В результате возникает ситуация, которую мы называем «отнятым именем»: одно и то же имя оказывается привязано к двум разным территориям – старой, где от него остались лишь топонимические следы, и новой, где оно становится основой государственной идентичности.

Археологические и топонимические следы на старой территории могут быть очень разнообразными. Это могут быть руины городов, построенных в стиле, характерном для переселившегося народа; захоронения с инвентарём, не типичным для местной культуры; гидронимы и ойконимы, не поддающиеся объяснению на языках современного населения. Именно такие следы мы находим в изобилии на территории Евразии – от Каспия до Урала и от Кавказа до Сибири.

В контексте нашего исследования принцип миграции государств позволяет объяснить, почему названия двенадцати государств нашей модели – Рим, Византия, Арабский халифат, Франция, Германия и другие – оказались в конечном счёте привязаны к территориям, далёким от той компактной области, где мы предполагаем их исходное сосуществование. Эти названия были «отняты» у своих первоначальных мест и перенесены на новые территории в результате сложных исторических процессов, которые мы и попытаемся реконструировать в последующих главах.

Глава 4. Язык элиты и язык масс: границы нашего знания

Любое историческое исследование, опирающееся на письменные источники, неизбежно сталкивается с фундаментальной проблемой: письменность на протяжении большей части человеческой истории была достоянием узкого меньшинства. Духовенство, чиновничество, купеческая верхушка, аристократия – вот те социальные группы, которые создавали, хранили и использовали письменные тексты. О том, как мыслили, говорили и общались остальные девяносто процентов населения, мы не имеем прямых свидетельств.

Эта проблема долгое время либо игнорировалась исторической наукой, либо решалась упрощённо: считалось, что раз люди не умели читать и писать, они были лишены сложных систем знания и коммуникации, их культура была примитивной и не заслуживала изучения. Однако исследования последних десятилетий в области исторической антропологии, этнографии и социолингвистики убедительно показали, что такое представление глубоко ошибочно.

Как отмечает Джек Гуди в своих работах по антропологии письменности, бинарная оппозиция «грамотный – неграмотный» является продуктом определённой исторической эпохи и не может быть механически перенесена на прошлое. Человеческие общества на всех этапах своего развития вырабатывали сложные, внутренне непротиворечивые и высокоэффективные системы хранения и передачи информации, не связанные с алфавитной письменностью (Goody, 2023). Уолтер Онг, исследуя различия между устной и письменной культурами, показал, что устные общества обладают развитыми мнемоническими техниками, позволяющими сохранять и передавать огромные объёмы информации без помощи письма (Ong, 2024).

Для описания этих систем современная наука использует понятие функциональной грамотности. Под функциональной грамотностью понимается способность индивида или группы эффективно использовать те семиотические системы, которые необходимы для выполнения социальных функций в данном конкретном контексте. В этом смысле крестьянин, не умеющий читать, но виртуозно владеющий агротехническими знаниями, правовыми нормами обычного права и ритуальными практиками, является не менее грамотным, чем писец, владеющий латынью, просто его грамотность реализуется в иных семиотических системах.

Какие же семиотические системы составляли основу функциональной грамотности большинства населения в доиндустриальных обществах?

Устные коды занимали центральное место. Эпические сказания, передававшиеся из поколения в поколение, хранили не только историческую память, но и правовые нормы, этические принципы, генеалогии знатных родов. В бесписьменных обществах эпос выполнял функции, которые в письменных обществах взяли на себя исторические хроники, своды законов и религиозные тексты. Специализированные профессиональные жаргоны позволяли ремесленникам, охотникам, рыболовам точно обозначать предметы и действия, важные для их деятельности. Мнемонические формулы, пословицы, поговорки служили компактными хранилищами житейской мудрости и практического опыта.

Предметные коды были широко распространены в сферах учёта и обмена. Узелковое письмо кипу, использовавшееся в империи Инков, позволяло фиксировать сложные статистические данные и, возможно, исторические нарративы. Счётные бирки, применявшиеся в Европе вплоть до девятнадцатого века, служили для учёта долгов и обязательств. Мастер-знаки ремесленников, тамги кочевников, межевые знаки землевладельцев – все эти предметные системы позволяли фиксировать информацию, не прибегая к письменности, и обладали при этом высокой юридической силой.

Визуальные коды играли огромную роль в обществах с низким уровнем письменной грамотности. Геральдика позволяла идентифицировать рыцарей на поле боя и при дворе, передавая сложную информацию о происхождении, родственных связях и социальном статусе. Иконография в религиозном искусстве доносила до неграмотной паствы основные положения вероучения. Орнаментика костюма, вышивки, резьбы по дереву кодировала информацию о возрасте, семейном положении, региональной принадлежности и даже о конкретных событиях жизни человека.

Телесные коды – жесты, позы, ритуализированные движения – регулировали социальное взаимодействие в обществах, где прямое вербальное выражение могло быть опасным или неуместным. Система поклонов, правила размещения за столом, ритуалы приветствия и прощания – всё это составляло сложный язык, знание которого было обязательным для полноценного участия в жизни сообщества.

Важнейшим методологическим следствием признания этих систем является понятие взаимной «неграмотности», введённое Пьером Бурдьё в контексте его теории социального поля и габитуса (Bourdieu, 2022). Элиты, владевшие письменными языками и сложными бюрократическими процедурами, были в массе своей совершенно некомпетентны в семиотических кодах крестьянства. Они не понимали агротехнических примет, не различали оттенков значения обрядовой символики, не владели ремесленными навыками. В свою очередь, крестьяне были «неграмотны» в латыни, канцелярском языке, геральдике. Это была не односторонняя отсталость низов, а взаимное непонимание двух разных семиотических миров, каждый из которых был по-своему сложен и функционален.

Применительно к нашему исследованию это означает, что мы должны чётко осознавать границы нашего знания. Мы реконструируем языковую ситуацию в среде, оставившей письменные свидетельства – в сфере официальных языков двенадцати государств, существовавших, согласно нашей гипотезе, одновременно на территории Евразии. Мы можем судить о том, на каких языках велось делопроизводство, заключались международные договоры, составлялись летописи и юридические документы. Мы можем проследить, как эти языки взаимодействовали друг с другом, заимствуя лексику и грамматические конструкции.

О том, на каких языках общалось девяносто процентов населения, мы можем судить лишь по косвенным данным – по заимствованиям в местных диалектах, по археологическим артефактам, по позднейшим этнографическим записям, по топонимам, сохранившимся на картах. Но даже эти ограниченные данные позволяют утверждать, что мир большинства был не менее сложным и структурированным, чем мир элит. Просто он пользовался иными семиотическими системами, которые были в высокой степени адаптированы к задачам повседневного выживания и воспроизводства локальных сообществ.

Настоящее исследование не ставит задачу полной реконструкции этих систем. Наша цель – показать, что множество разрозненных фактов из истории языков, государств и культур Евразии укладываются в единую и непротиворечивую картину, если допустить, что эти государства когда-то находились рядом, на одной территории, а затем, в процессе длительного исторического развития, «разошлись» по современным местам, унося с собой свои имена и отчасти историческую память. При этом мы отдаём себе отчёт, что реконструируем лишь верхний, «элитарный» слой этой картины. Нижний, «народный» слой остаётся во многом скрытым от нас, и любые утверждения о нём должны быть крайне осторожными.