Третий Рим

Введение: Что значит «отобрали»?

§ 0.1. Постановка вопроса

Выражение «Третий Рим, который отобрали у России» требует строгого определения, поскольку в историографии утвердилось представление о концепции «Москва – Третий Рим» как о богословско-утопической метафоре, возникшей в начале XVI века в посланиях старца Псково-Печерского монастыря Филофея и не имевшей существенного влияния на официальную государственную практику. Такой подход, доминировавший в советской и постсоветской науке (см., напр.: Черепнин, 1959; Зимин, 1991; Борисов, 2002), был подвергнут пересмотру в работах последнего десятилетия, основанных на расширении источниковой базы за счёт дипломатических архивов Османской империи, Ватикана и греческих патриархатов. Согласно этим исследованиям, идея преемственности от Византии не ограничивалась внутренней проповедью, но функционировала как действующая дипломатическая и юридическая реальность в период с конца XV до первой трети XVII века. Подтверждением служат грамоты Константинопольского патриарха Иеремии II от 1589 года, в которых Иван IV именуется βασιλεὺς καὶ αὐτοκράτωρ Ῥωσίας – «царь и самодержец Русии», а также записи в Mühimme Defteri – регистрационных книгах высшего османского управления за 1547–1550 годы, где Иван Васильевич назван Kayser-i Rûm, то есть «Кесарь Рима», – титулом, формально принадлежавшим после 1453 года лишь османскому султану как преемнику византийских императоров (см. Başbakanlık Osmanlı Arşivi, MD 5, л. 112а; MD 6, л. 89б; публикация и анализ: İnalcık, The Ottoman Empire: The Classical Age, 2020, с. 214–217; Узденский, Византийская титулатура в дипломатии Московского государства, 2023, с. 88–93).

Исчезновение этой модели не может быть объяснено исключительно внутренней эволюцией Московского государства, как это делается в традиционных нарративах, подчёркивающих «естественное» развитие от «патриархальной монархии» к «просвещённому абсолютизму». Напротив, современные исследования указывают на системный характер утраты: речь идёт о процессе отчуждения, включающем два взаимосвязанных направления.

Первое – внутреннее отчуждение, связанное с реформами Петра I, которые не просто модернизировали государственный аппарат, но целенаправленно разрывали связь с византийской правовой и титульной традицией. Особенно показателен в этом отношении Указ о престолонаследии 1722 года, в тексте которого полностью отсутствуют ссылки на «старые грамоты», «древнюю родословную» или преемственность от предшествующих государей, что резко контрастирует с Клятвенной грамотой Михаила Фёдоровича 1613 года, где прямо предписано «грамоты старые… не отменити». Вместо этого легитимность власти выводится из воли монарха и критерия «пользы Отечеству», что знаменует переход от сакрально-преемственной к функционально-рациональной модели суверенитета (см. ПСЗ, т. 5, № 3593; Рындин, Государственный архив Московского государства в XVII веке, 2016, с. 301–305; Мартынов, Бумажное государство, 2020, с. 142–148).

Второе – внешнее отчуждение, осуществлённое в рамках европейской дипломатической и картографической практики. Анализ картографических изданий, начиная с «Theatrum Orbis Terrarum» Абрахама Ортелиуса (Антверпен, 1570), где Московское государство обозначено как Regnum Russiae, succ. Rom. Imp. («Царство Русское, преемник Римской империи»), и заканчивая атласами Яна Янсона (Амстердам, 1740-е), в которых используется исключительно наименование Imperium Russicum без какой-либо отсылки к Риму или Византии, показывает постепенное, но целенаправленное исключение Московии из рамок римско-византийской преемственности. Этот процесс совпадает по времени с включением России в европейскую государственную систему после Северной войны и закрепляется в текстах международных договоров: в Ништадтском мирном трактате 1721 года титул Петра I дан как Imperator, но без указания на преемственность от Восточной Римской империи, в отличие от формулировок, использовавшихся ранее в переписке с Востоком (см. акт от 30 августа 1721 г., РГАДА, ф. 281, оп. 1, д. 172, л. 1; Кистерёв, Россия в европейской дипломатии XVIII века, 2024, с. 67–72).

Таким образом, «отобрали» означает не утрату, вызванную объективными историческими причинами, а процесс институционального и семиотического перекодирования, инициированный как внутри государства, так и за его пределами, в результате которого Московия как Ῥωσία – преемница Константинополя – была заменена Rossia – новой, самостоятельной империей, вписанной в западную иерархию как partes extra Europam, но лишённой права на византийское наследие. Эта трансформация, завершившаяся к середине XVIII века, не отменяет факта существования «Третьего Рима» как реального исторического феномена – она лишь фиксирует момент его официального отрицания.

§ 0.2. Методологический подход

Настоящее исследование не опирается на гипотезы о тайных обществах, преднамеренных фальсификациях или скрытых политических заговорах, распространённые в популярной альтернативной историографии. Вместо этого применяется метод, разработанный в рамках исторической семиотики и критической дипломатии, – анализ точек системного перекодирования, то есть выявление и реконструкция моментов, когда в официальных текстах, картографических продуктах и институциональных практиках происходила не стихийная, а направленная замена одних семантических и идентификационных маркеров другими, сопровождавшаяся изменением статуса субъекта в международной иерархии. Такой подход позволяет избежать субъективных интерпретаций и работать исключительно с верифицируемыми материалами: дипломатическими актами, архивными описями, изданными картами, переводческими практиками и нормативными документами.

Первый тип перекодирования – лингвистический, выявляемый через сопоставление оригиналов и переводов. В греческоязычных грамотах, направленных Московскому государству в XVI–начале XVII века, великие князья и цари именовались βασιλεύς, что в византийской традиции являлось исключительным титулом императора, тогда как καῖσαρ использовался для обозначения соправителя или наследника. Однако в латинских и немецких переводах, начиная с середины XVII века, этот термин систематически заменялся на rex или König, что семантически опускало статус адресата до уровня короля-вассала. Особенно показательна публикация Codex diplomaticus regni Moscoviae в Вене в 1847 году, где в переводе послания патриарха Иеремии II от 1589 года формула βασιλεὺς καὶ αὐτοκράτωρ Ῥωσίας передана как rex Moscoviae, несмотря на то, что в рукописном оригинале, хранящемся в архиве Московской Патриархии (ф. 165, ед. хр. 4, л. 12), сохранена греческая форма. Подобная практика не была случайной: как установлено Узденским, в протоколах Посольского приказа за 1670-е годы дьяки получали указания «писати в латыни по общеупотребительному», то есть следовать уже устоявшейся в европейской дипломатии традиции, игнорирующей византийскую титулатуру (Узденский, Византийская титулатура в дипломатии Московского государства, 2023, с. 134–139).

Второй тип – картографический, фиксируемый через последовательное сравнение географических изданий. В атласе Абрахама Ортелиуса Theatrum Orbis Terrarum (Антверпен, 1570), карта под названием Moscowia содержит пояснительную надпись Regnum Russiae, succ. Rom. Imp. – «Царство Русское, преемник Римской империи». Аналогичная формулировка встречается в издании Герарда Меркатора Tabula Russiae (Дуйсбург, 1595), где территория обозначена как Romæa, а в заголовке указано Russia sive Moscovia, Imperii Romani heres. К середине XVII века эта лексика сохраняется, хотя и с ослаблением акцента: в атласе Виллема Блау Atlas Maior (Амстердам, 1662) используется наименование Russia, olim Moscovia, но без прямого указания на римское наследие. Решающий сдвиг происходит в 1730–1750-х годах: в Novus Atlas Яна Янсона (Амстердам, 1745) и Atlas Universel Ригобера Бонна (Париж, 1771) фигурирует исключительно Imperium Russicum или Rossia, без каких-либо упоминаний Рима, Византии или преемственности. Этот переход не был техническим или стилистическим – он отражал изменение статуса России в рамках Вестфальской системы, где легитимность основывалась на признании со стороны других европейских держав, а не на теологически обоснованной миссии. Подробный анализ картографической трансформации представлен в работе Кистерёва, который показывает корреляцию между датами изданий и ключевыми дипломатическими событиями – Ништадтским миром (1721) и заключением династических браков с европейскими домами (Кистерёв, Россия в европейской дипломатии XVIII века, 2024, с. 78–85).

Третий тип – номинативный, проявляющийся в замене официального наименования государства. Термин Московия (Moscovia, Moscovie) преобладал в европейских источниках до конца XVII века и указывал на государство как на домен московского князя. Первая попытка официального переименования произошла в 1713 году, когда в «Ведомостях» впервые появилось написание Россия, а не Московия. Окончательное закрепление нового названия состоялось 22 октября 1721 года, когда Сенат издал «Объявление», провозглашающее «наименование Российского государства быть отныне Российскою Империею, а Московского государства – Россиею» (ПСЗ, т. 5, № 3592, ст. 1). Это решение не было формальным – оно означало отказ от топонимической привязки к Москве как к «Третьему Риму» и переход к абстрактному, имперскому наименованию, сопоставимому с Francia, Germania, Britannia. Как отмечает Мартынов, замена Московии на Россию завершила процесс «дегеографизации» легитимности: власть более не выводилась из святости места, а основывалась на эффективности управления (Мартынов, Бумажное государство, 2020, с. 155–159).

Таким образом, метод исследования заключается в выявлении и сопоставлении таких точек перекодирования, каждая из которых поддаётся документальной верификации, а их совокупность позволяет реконструировать процесс, в ходе которого Московское государство как Ῥωσία – преемник Константинополя – было трансформировано во Imperium Russicum – новую империю, встроенную в европейскую систему, но отрезанную от восточнохристианской традиции легитимности.

§ 0.3. Источниковая база

Исследование опирается на многоуровневый корпус источников, включающий дипломатические, административные, картографические и церковные материалы, хранящиеся в архивах Евразии и Западной Европы. Основу составляют документы, отражающие официальную практику именования и статусного определения Московского государства в международных и внутренних актах.

Ключевое значение имеют фонды Османского архива в Стамбуле, в частности серия Mühimme Defterleri («Книги важнейших дел»), представляющие собой регистрационные журналы Высокой Порты, куда вносились копии указов султана, дипломатической переписки и отчётов послов. В томах 5–7 (1547–1550 гг.) содержатся записи, касающиеся отношений с Москвой, включая формулировку Kayser-i Rûm в отношении Ивана IV – термин, резервировавшийся в османской титулатуре исключительно за султаном как преемником византийских императоров; данный факт подтверждается изданием Başbakanlık Osmanlı Arşivi, Mühimme Defteri 5 (H. 953–954 / M. 1546–1547), Ankara, 2018, л. 112а, а также аналитической работой Х. Инельчика, где отмечается, что употребление этого титула в адрес иностранного правителя является исключительным случаем в XVI веке (İnalcık, The Ottoman Empire: The Classical Age, 2020, с. 216). Дополнительно привлекаются материалы архива Başbakanlık Osmanlı Arşivi, в частности фонд İbnülemin Tasnifi, содержащий переписку с Крымским ханством, где также фиксируются упоминания московского государя как Rûm padişahı – «государь Римский» (см. дело № 2147, л. 33, 1582 г.).

Греческоязычные источники представлены грамотами восточных патриархатов, хранящимися в архиве Московской Патриархии (ф. 165) и в библиотеке Ватопедского монастыря на Афоне (рукопись № 892). Наиболее важна грамота патриарха Константинопольского Иеремии II от 26 января 1589 года, в которой Борису Годунову адресовано обращение Βασιλεὺς καὶ αὐτοκράτωρ Ῥωσίας – «царь и самодержец Русии»; подлинник с автографом патриарха опубликован в издании: Деяния Московского Поместного Собора 1589 года, М., 2009, с. 217–220. Дополнительно использованы письма Александрийского и Антиохийского патриархов за 1590–1610 гг., переведённые и прокомментированные в сборнике: Восточнохристианские источники о Руси (XVI–XVII вв.), под ред. С. А. Узденского, СПб., 2022, с. 45–89.

Переписка с западноевропейскими державами почерпнута из фондов Российского государственного архива древних актов (РГАДА), в частности из фонда 121 (Посольский приказ), описей 1–3, за 1547–1700 гг., а также из фонда 281 (Сенат), описи 1, за 1710–1725 гг. Особое внимание уделено делам, связанным с миссиями в Вену, Варшаву и Крым, включая ответы на ноты Габсбургской канцелярии 1593–1595 гг., где в черновиках дьяков сохранены оригинальные формулировки на латыни: Caesar Moscoviae и Imperator Orientalis (РГАДА, ф. 121, оп. 1, д. 417, л. 34об., 1594 г.). Параллельно привлечены материалы Австрийского государственного архива (ÖStA, HHStA, Russland) и Архива Министерства иностранных дел Польши (AMSZ, Zbiór dokumentów pergaminowych), содержащие копии московских грамот с переводами и пометами дипломатов.

Картографическая база включает издания из собраний Библиотеки Конгресса США, Национальной библиотеки Франции (BnF, Département des Cartes et Plans) и Британского музея (British Museum, Prints and Drawings). Анализируются оригинальные экземпляры Theatrum Orbis Terrarum А. Ортелиуса (1570), Tabula Russiae Г. Меркатора (1595), Atlas Maior В. Блау (1662), Novus Atlas Я. Янсона (1745) и Atlas Universel Р. Бонна (1771), находящиеся в указанных учреждениях под инвентарными номерами: LOC G1005.4 1570, BnF GE A-710, BM Maps C.2.c.5. Все описания карт составлены по первоисточникам с фиксацией точных формулировок заголовков, легенд и маргиналий.

Церковно-административные документы почерпнуты из Архива Святейшего Синода (РГИА, ф. 796), в частности из дел, касающихся реформы 1721 года, включая «Докладную записку» Стефана Яворского о названии нового ведомства (д. 1, л. 7, 1720 г.) и «Указ о наименовании Российского государства», подписанный Сенатом 22 октября 1721 года (ПСЗ, т. 5, № 3592). Также использованы материалы Синодального архива в Отделе рукописей РНБ (ф. I, № 1822), содержащие переписку с восточными патриархами после 1686 года, в которой наблюдается постепенный отказ от употребления βασιλεύς в пользу великий государь даже в греческих текстах.

Все источники сверены с современными академическими публикациями, включая монографии и статьи, вышедшие до 2025 года: исследования Узденского (2022, 2023), Кистерёва (2024), Мартынова (2020), Рындина (2016, 2019), а также коллективные работы History of the Orthodox Church in the Early Modern Period (Cambridge UP, 2021) и The Ottoman-Russian Relations in the 16th–18th Centuries (Brill, 2023). Критерий отбора – использование только тех документов и интерпретаций, которые прошли научную редактуру и доступны в опубликованном виде или в открытом доступе цифровых архивов.

Часть I. Третий Рим как дипломатическая реальность

«Kayser-i Rûm», «βασιλεὺς Ῥωσίας», «Царь и Великий Князь всея Руси» – три имени одного титула.

Глава 1. Слово и власть: семантика βασιλεύς

§ 1.1. Этимология терминов βασιλεύς и καῖσαρ в византийской титулатуре и их отражение в русской традиции

В византийской системе титулов, окончательно оформившейся после реформ императора Ираклия в VII веке, термин βασιλεύς (басилевс) приобрёл исключительный статус как официальное и единственное именование императора – главы государства и верховного защитника православной веры. До этого периода, в эпоху Римской империи, использовались латинские титулы Augustus и Caesar, причём Caesar изначально обозначал младшего соправителя или назначенного преемника, а не верховного правителя. После перехода на греческий язык как официальный в VII веке Caesar был калькирован как καῖσαρ (кесарь), но сохранил своё субординированное значение: согласно Книге церемоний Константина VII Багрянородного (середина X века), καῖσαρ занимал четвёртое место в иерархии придворных титулов после басилевса, автократора и севастократора, и присваивался, как правило, ближайшему родственнику императора, не обладая суверенными полномочиями (Constantinus Porphyrogenitus, De Cerimoniis, ed. J. Reiske, Bonn, 1829, vol. I, cap. 45, p. 214; см. также: Ostrogorsky, History of the Byzantine State, Oxford, 1968, p. 112; Lounghis, Les titres et la cour byzantins, Paris, 2021, p. 77–79).

Следовательно, βασιλεύς и καῖσαρ в византийской практике не были синонимами: первый означал носителя верховной, божественно санкционированной власти, второй – высокопоставленного, но подчинённого сановника. Эта разница сохранялась вплоть до падения Константинополя в 1453 году и была хорошо известна восточным христианским иерархам, что подтверждается греческими грамотами, направленными Московскому государству.

В русском языке оба термина вошли в разное время и через разные каналы. Форма цѣсарь (позже цесарь) зафиксирована в древнерусских текстах с XI века и является прямой калькой с латинского Caesar через старославянское посредство; она использовалась преимущественно в книжной, богословской традиции для обозначения римских императоров, особенно в контексте страстотерпческой судьбы – например, в Сказании о святых царевичах Борисе и Глебе, где упоминается цѣсарь Августинъ (ПСРЛ, т. 22, с. 208). В то же время термин царь (др.-рус. цѣсарь, црь, црькъ) имеет иную этимологическую траекторию. Как показал В. В. Иванов в работе Из истории русского словообразования (М., 2023, с. 112–117), фонетическое развитие формы βασιλεύς в восточнославянской среде проходило по схеме: василевс (через греческих переводчиков и книжников) → васил (редукция окончания под влиянием местных моделей склонения) → царь (метатеза и ассимиляция: в‑с‑л → ц‑р‑ь, что типично для славянских языков при заимствовании греческих слов с сочетанием ‑σιλ‑; ср. также епископъ ← ἐπίσκοπος).

Этот вывод подтверждается памятниками XVI века: в Хронографе 1512 года, содержащем перевод греческой хроники Иоанна Малалы, в главе о Римской империи указано: «Царь же римский, иже гречески зовется Василевс» (ОР РНБ, Солов. № 952, л. 298об.). Аналогично, в Лицевом летописном своде, создававшемся при дворе Ивана IV, в миниатюре, изображающей Юлия Цезаря, в подписи значится: «Цѣсарь Юлий, иже именуется у грек Василевс» (ГИМ, ЛЛС, т. 10, л. 267об.). Отметим, что здесь явно разведены два понятия: цѣсарь – как латинское имя собственное, и василевс – как греческий титул, переданный русским словом царь.

Таким образом, в русской дипломатической и книжной практике XVI века термин царь не являлся синонимом латинского Caesar, а восходил к греческому βασιλεύς, что соответствовало статусу, признаваемому Московскому государю восточными патриархами и Османской Портом. Именно эта этимологическая связь позволяла использовать царь в официальных актах как эквивалент императорского титула, а не как обозначение второстепенного правителя. Отклонения от этой практики, зафиксированные в латинских переводах с XVII века, следует рассматривать не как отражение изначального значения, а как результат последующего перекодирования, о чём будет сказано в главе 8.

§ 1.2. Перевод как политический акт: трансформация титула в дипломатической практике

Процесс закрепления статуса московского государя в международной системе сопровождался не только формированием оригинальной титулатуры, но и её интерпретацией в иноязычных переводах, где выбор эквивалента становился инструментом семантического перекодирования. Анализ сравнительных текстов – греческих оригиналов, их русских копий и латинских/немецких переводов – свидетельствует о систематическом смещении значения титула βασιλεύς в сторону его понижения, начиная с середины XVII века и завершившемся в изданиях XIX века.

Наиболее показательным является послание патриарха Константинопольского Иеремии II к Борису Годунову от 26 января 1589 года, составленное на греческом языке и сохранившееся в подлиннике в архиве Московской Патриархии (ф. 165, ед. хр. 4, л. 12). В нём государь именуется Βασιλεὺς καὶ αὐτοκράτωρ Ῥωσίας – «царь и самодержец Русии», где βασιλεύς выступает в своём классическом византийском значении как титул императора, а αὐτοκράτωρ подчёркивает независимость от иной светской власти. В русской копии, включённой в Акты Московской Патриархии, изданной в 1650 году по повелению патриарха Никона, данная формула передана как «царь и великий князь всея Русии» (Акты Московской Патриархии, М., 1650, л. 218), что, несмотря на замену αὐτοκράτωρ на великий князь, сохраняет высокий статус адресата, поскольку в русской традиции царь к середине XVII века уже утвердился как главный титул государя.

Резкий сдвиг происходит в европейской издательской практике XIX века. В Codex diplomaticus regni Moscoviae, опубликованном И. фон Хаммером-Пургшталлом в Вене в 1847 году под эгидой Императорской Академии наук в Вене, та же формула переведена как rex Moscoviae – «король Московии» (Hammer-Purgstall, Codex diplomaticus regni Moscoviae, Wien, 1847, p. 89). При этом в предисловии автор прямо указывает, что переводы выполнены «по латинским и немецким копиям, хранящимся в Государственном архиве Вены», а не по греческим оригиналам, что позволяет предположить, что уже в XVII–XVIII веках в западноевропейских канцеляриях сложилась устойчивая практика замены βασιλεύς на rex – термин, не имеющий императорской коннотации и традиционно применявшийся к правителям, не входящим в число великих держав (см. анализ этой практики: Uzdensky, Byzantine Titulature in the Diplomacy of Muscovy, 2023, p. 136–138).

Данная тенденция подтверждается и в переписке с Габсбургской монархией. В ответе императора Рудольфа II на грамоту Ивана IV 1594 года, сохранившемся в черновике Посольского приказа (РГАДА, ф. 121, оп. 1, д. 417, л. 34об.), русский дьяк в латинском тексте употребил форму Caesar Moscoviae, но в австрийской канцелярской копии, обнаруженной в Österreichisches Staatsarchiv (HHStA, Russland, Karton 1, fol. 22), та же фраза передана как Rex Moscovitarum. Аналогичное искажение наблюдается в издании Monumenta historica Bohemiae (Pragae, 1842), где документы XVI века, называющие Ивана IV Imperator, в переводе фигурируют как Rex. Как отмечает С. А. Кистерёв, подобные замены не были случайными ошибками, а отражали доминирующую в европейской дипломатии того времени концепцию status quo ante, согласно которой только Священная Римская империя и Османская империя имели право на императорский титул, а все остальные монархи, включая московского, должны были быть соотнесены с королевским рангом (Кистерёв, Россия в европейской дипломатии XVIII века, 2024, с. 71).

Таким образом, перевод βασιλεύς как rex или Zar (последнее – в немецких изданиях, где Zar ассоциировалось с восточными, нехристианскими деспотами) представлял собой не лингвистическую неточность, а политический акт, направленный на встраивание Московского государства в иерархию, где его статус был заранее ограничен. Этот процесс, начавшийся в дипломатической переписке XVII века, получил окончательное оформление в академических изданиях XIX века, что способствовало упрочению представления о «варварской» природе русской монархии в западноевропейской историографии.