Великое переселение франков: от Причерноморья до Сены

Для верификации результатов было проведено сравнительное исследование элементного состава керамики методом рентгенофлуоресцентного анализа в лаборатории Института геохимии, минералогии и рудообразования НАН Украины. Анализ показал, что состав глин, использованных для изготовления сосудов, соответствует местным глинам, выходам которых зафиксированы в долине реки Кучурган (Смирнов, Красикова, 2024, с. 115). Это исключает версию о привозном характере керамики и подтверждает её местное производство.

Дополнительно в нижнем горизонте были обнаружены три фрагмента стеклянных браслетов, типичных для гальштаттской и латенской культур, а также железный нож с характерным изгибом спинки. Радиоуглеродный анализ органических остатков на ноже (Ki-21036) дал датировку 1405–1462 гг. н.э., что согласуется с датировками керамики.

Таким образом, материалы раскопок городища у с. Французское демонстрируют существование в XIV–XV веках на территории Северного Причерноморья поселения, материальная культура которого (керамика типа La Tène, стеклянные браслеты, тип ножа) имеет прямые аналогии с культурами кельтского круга, при этом типологически соответствующие предметы в Центральной и Западной Европе датируются на тысячу и более лет раньше. Данный феномен, названный А.В. Смирновым «культурным консерватизмом», может указывать либо на длительное сохранение архаичных традиций в изолированной группе населения, либо на то, что традиционная хронология кельтских древностей в Европе требует пересмотра. В контексте настоящего исследования этот факт важен как свидетельство присутствия в Причерноморье носителей культуры, которая впоследствии будет ассоциироваться с галльским населением Франции.

§ 2.2. Некрополь в Молдавии: франкские скрамасаксы и фибулы в захоронениях XV–XVI вв.

В 2019–2022 годах молдавско-германская археологическая экспедиция под руководством доктора исторических наук И.П. Бырни (Кишинёв) и профессора Х. Рота (Берлин) проводила раскопки курганного могильника у села Холеркань (Дубоссарский район, на левом берегу Днестра, в пределах контролируемой Молдавией территории). Могильник, состоящий из сорока трёх курганов, был частично разрушен при сельскохозяйственных работах, что позволило исследовать тринадцать насыпей. В пяти из них были обнаружены захоронения по обряду ингумации в грунтовых ямах с подбоями, ориентированные головой на запад-северо-запад.

Погребальный инвентарь восьми захоронений (из пяти курганов) оказался необычайно богат и включал предметы вооружения, детали костюма и украшения. Наиболее примечательными находками стали пять мечей-скрамасаксов – длинных однолезвийных мечей, характерных для франкской культуры эпохи Меровингов (V–VIII вв. н.э.). Скрамасаксы из Холеркани имеют длину от 56 до 72 сантиметров, ширину клинка у основания 4,5–5,5 сантиметров, характерный изгиб лезвия и трёхчастные рукояти с навершиями полусферической формы. Металлографический анализ, проведённый в лаборатории Института археологии АН Молдовы, показал, что клинки изготовлены из дамасской стали с характерным узором, что свидетельствует о высоком уровне кузнечного мастерства.

Помимо скрамасаксов, в захоронениях обнаружено одиннадцать фибул – застёжек для одежды. Типологически они относятся к так называемым «пальчатым» фибулам, украшенным геометрическим и зооморфным орнаментом. Ближайшие аналогии этим фибулам, согласно определению профессора Х. Рота, обнаруживаются в меровингских могильниках Северной Франции и Южной Германии, в частности в некрополях Корби (департамент Сомма) и Гюндинген (Баден-Вюртемберг). Степень сходства, оценённая методом типологического сравнения, составила 0,84, что указывает на практически полную идентичность (Rot, 2023, p. 234–235).

Для определения возраста погребений были отобраны образцы костей из пяти захоронений (общей численностью семь образцов). Радиоуглеродный анализ проводился в лаборатории университета Киля (Германия). Калиброванные даты (IntCal20) с вероятностью 95,4 процента показали интервал от 1470 до 1620 годов н.э. для всех образцов. Три образца дали более узкий интервал 1495–1580 годов н.э. (Rot, Bîrnea, 2023, p. 112). Таким образом, захоронения были совершены в XV–XVI веках, то есть на 700–1000 лет позже, чем аналогичные комплексы во Франции и Германии.

Антропологическое исследование скелетных останков, проведённое доктором биологических наук С.П. Сегеда (Институт этнологии и антропологии РАН), показало, что погребённые принадлежали к европеоидному типу с долихокранной формой черепа (черепной указатель в среднем 74,5) и высоким переносьем. Эти характеристики сближают их с сериями из меровингских могильников Франции и отличают от местного славянского и тюркского населения того же периода, для которого характерна более брахикранная форма черепа (черепной указатель 80–83) (Сегеда, 2024, с. 156–157).

Интерпретация находок вызвала дискуссию. Традиционная археология Молдовы (Бырня, 2022) предлагает рассматривать эти предметы как «импорт» или как результат влияния западноевропейской моды на местную элиту. Однако против этой версии свидетельствуют несколько факторов. Во-первых, все предметы (скрамасаксы, фибулы) были найдены в погребениях как часть целостного комплекса, а не как отдельные импортные вещи. Во-вторых, наличие в одном могильнике сразу нескольких захоронений с полным набором вооружения и костюма указывает на существование здесь общины, сохранявшей свою культурную традицию на протяжении по крайней мере нескольких поколений. В-третьих, радиоуглеродное датирование уверенно помещает эти комплексы в позднее средневековье, исключая возможность их более раннего происхождения.

В рамках настоящего исследования некрополь у с. Холеркань рассматривается как прямое свидетельство присутствия в XV–XVI веках в Северном Причерноморье (на левобережье Днестра) группы населения, материальная культура и погребальный обряд которой идентичны меровингским франкам. Эта группа, вероятно, представляла собой часть той самой элиты, которая впоследствии, в XVII–XIX веках, будет участвовать в «переселении» на запад и составит ядро формирующейся французской нации.

§ 2.3. Антропология: западноевропейский краниологический компонент в средневековых могильниках Причерноморья

В 2023–2025 годах под эгидой Института этнологии и антропологии РАН реализовывался проект «Historical Demography and Anthropology of the Black Sea Region», одной из задач которого был сбор и анализ краниологических данных из средневековых могильников Северного Причерноморья (XI–XVII вв.). Были обработаны материалы из восемнадцати могильников, расположенных на территории современной Украины (Одесская, Николаевская, Херсонская области) и Молдавии. Общая выборка составила 728 черепов, из которых 612 были признаны пригодными для краниометрического анализа.

Краниологическая программа включала измерение двадцати четырёх стандартных признаков, позволяющих определить расово-диагностические характеристики: продольный и поперечный диаметры черепа, высотный диаметр, ширину лба, высоту и ширину носа, углы горизонтальной профилировки и другие. Статистическая обработка проводилась методом главных компонент с последующей кластеризацией.

Результаты анализа, опубликованные в отчёте проекта за 2025 год (Сегеда, Дубова, 2025), показали, что основная масса средневекового населения региона (около 82 процентов) характеризуется комплексом признаков, типичных для южных европеоидов: брахикранная или мезокранная форма черепа (черепной указатель в среднем 79,8), относительно широкое и низкое лицо, средняя высота переносья. Этот комплекс сближается с сериями из синхронных славянских, тюркских и, отчасти, византийских могильников.

Однако в выборках из пяти могильников (Молога II в Одесской области, Холеркань в Молдавии, два могильника в низовьях Днестра и один на левобережье Днепра) была выявлена устойчивая группа черепов (118 экземпляров, или 18 процентов от общей выборки), демонстрирующая иной комплекс признаков. Для этой группы характерны: долихокранная форма черепа (черепной указатель в среднем 74,2), более узкое и высокое лицо, резко выступающий нос с высоким переносьем, сильно профилированное лицо в горизонтальной плоскости. Данный комплекс, по определению С.П. Сегеды, является типичным для «северных европеоидов» и находит ближайшие аналогии в краниологических сериях из средневековых могильников Северной Франции, Южной Германии и Англии (Сегеда, Дубова, 2025, с. 234–235).

Для количественной оценки сходства был применён метод канонического дискриминантного анализа с использованием в качестве референтных групп серий из меровингских могильников Франции (Нуайон, Корби, датировки V–VIII вв., опубликованные в работе К. Пейр, 2018) и из средневековых могильников Германии (Гюндинген, датировки VI–VII вв., опубликованные Х. Ротом, 2023). Анализ показал, что причерноморская долихокранная группа не отличается статистически значимо от референтных западноевропейских групп по большинству признаков (p > 0,05 для девяти из двенадцати ключевых показателей). В то же время отличия от основной массы причерноморского населения являются высоко значимыми (p < 0,001 для всех показателей).

Хронологический анализ показал, что долихокранный компонент присутствует в могильниках на всём протяжении исследованного периода (XI–XVII вв.), однако его доля меняется. В наиболее ранних могильниках (XI–XIII вв.) доля долихокранных черепов не превышает 8–10 процентов. В могильниках XIV–XVI вв. (включая Холеркань и Молога II) она возрастает до 25–30 процентов. В могильниках XVII века и в единичных погребениях начала XVIII века доля снижается до 5–7 процентов, а в более поздних могильниках (XVIII–XIX вв.) долихокранные черепа практически исчезают (не более 1–2 процентов). Эта динамика совпадает с хронологией существования и исчезновения «французских» топонимов и может указывать на миграцию носителей этого антропологического типа из региона в западном направлении в XVII–XVIII веках, а затем окончательный их уход к XIX веку.

Географическое распределение находок долихокранных черепов также неравномерно. Наибольшая их концентрация (до 30–35 процентов в выборках) зафиксирована в могильниках, расположенных в треугольнике между современными городами Одесса, Тирасполь и Ананьев, то есть в том же регионе, где была отмечена наибольшая плотность «французских» топонимов. В могильниках, удалённых от этого региона (в Херсонской и Николаевской областях), доля долихокранного компонента значительно ниже (3–5 процентов).

Таким образом, антропологические данные подтверждают наличие в Северном Причерноморье в XIV–XVII веках устойчивой группы населения, по своим физическим характеристикам идентичной населению Северной Франции и Германии эпохи Меровингов. Эта группа составляла незначительное, но хорошо различимое меньшинство (около 18 процентов в общей выборке) и была территориально сконцентрирована в районе, который по топонимическим данным идентифицируется как зона расселения «французского» населения. Исчезновение этого антропологического компонента в XVIII–XIX веках коррелирует с предполагаемым временем переселения элиты на запад и подтверждает тезис о том, что переселение затронуло лишь часть населения (вероятно, элитарную и военную), тогда как основная масса жителей региона, принадлежавшая к иным антропологическим типам, осталась на месте и вошла в состав формирующихся украинского, молдавского и русского народов.

Глава 3. Лингвистические заимствования: язык, который остался

§ 3.1. Французско-румынские лексические параллели: не только латынь

Вопрос о степени близости французского и румынского языков имеет длительную историю изучения. Традиционная романистика объясняет их сходство общим происхождением от латыни, однако количественные исследования последних десятилетий выявили аномалии, не укладывающиеся в эту простую схему. Наиболее полный анализ был проведён в рамках проекта «Eurasian Lexical Database» (2023–2026), целью которого являлось создание представительной базы данных лексических параллелей между языками Евразии с использованием стандартизированных списков базовой и специальной лексики.

Методология проекта предусматривала отбор лексики по двум категориям. Первая категория – базовый лексический список, включающий сто слов, обозначающих наиболее устойчивые понятия (части тела, родственные отношения, основные действия, природные явления), по методике, разработанной М. Сводешом и модифицированной для романских языков Международным лингвистическим конгрессом. Вторая категория – специальная лексика, сгруппированная по тематическим областям: морское дело и навигация (восемьдесят терминов), торговля и ремёсла (сто двадцать терминов), городская жизнь и администрация (девяносто терминов), сельское хозяйство (семьдесят терминов). Для каждой лексемы фиксировалось наличие или отсутствие фонетически и семантически соответствующих параллелей в других языках, а также оценивалась вероятность заимствования или общего происхождения.

Результаты анализа для французского, румынского и итальянского языков, использованного в качестве контрольной группы, показали следующее. В базовой лексике процент совпадений между французским и румынским составил 67 процентов, что лишь незначительно уступает показателю между итальянским и румынским (72 процента). Это само по себе не является аномалией, поскольку все три языка принадлежат к романской группе. Однако в специальной лексике картина резко меняется. В категории «морское дело и навигация» французско-румынские совпадения достигли 83 процентов, тогда как итальянско-румынские в той же категории составили только 64 процента. В категории «торговля и ремёсла» соответствующие показатели оказались равны 81 проценту и 63 процентам, а в категории «городская жизнь и администрация» – 79 процентам и 61 проценту. В сельскохозяйственной лексике, напротив, различия были минимальны: 71 процент для французско-румынских параллелей и 70 процентов для итальянско-румынских.

Для оценки статистической значимости полученных различий был применён критерий хи-квадрат Пирсона. Разница в процентах совпадений между французским и итальянским в специальных категориях оказалась значимой на уровне p < 0,001, что исключает вероятность случайного распределения. Корреляционный анализ, проведённый методом главных компонент, показал, что французский и румынский языки образуют отдельный кластер в пространстве специальной лексики, тогда как итальянский располагается ближе к испанскому и португальскому.

Дополнительно были проанализированы конкретные лексемы, демонстрирующие высокую степень сходства. В морской терминологии, например, румынское «corabie» (корабль) соответствует старофранцузскому «corage» (судно), а современному французскому «navire» – румынское «navă», заимствованное, вероятно, позже. Румынское «liman» (гавань) имеет точное соответствие во французском «liman» (устье реки, гавань), тогда как в итальянском используется «porto» или «rada». Румынское «plută» (плот) соответствует старофранцузскому «pelote» (плот, связка бревен). В торговой лексике обращает на себя внимание румынское «marfă» (товар), которое большинство этимологических словарей выводит из турецкого «mal» через посредство славянских языков. Однако во французском существует слово «marchandise» (товар) и «marché» (рынок), которые традиционно возводятся к латинскому «merx, mercis». Фонетический переход от «merx» к «marche» нерегулярен, тогда как связь с восточным «marfă» выглядит более правдоподобной при условии длительных контактов.

В административной лексике румынское «judeţ» (уезд) соответствует французскому «judet» (судья) и старофранцузскому «judé» (судебный округ). Румынское «primar» (мэр) идентично французскому «primaire» (первичный) в его административном значении. Румынское «vornic» (староста, боярин) не имеет прямых аналогов во французском, но обнаруживает связь с галльским «vernos» (ольха) через ряд топонимов, что может указывать на общий субстрат.

Интерпретация этих данных в рамках традиционной романистики сталкивается с серьёзными трудностями. Общее латинское происхождение не может объяснить, почему специальная лексика, связанная с мореплаванием, торговлей и городской жизнью, демонстрирует значительно более высокую степень сходства между французским и румынским, чем между итальянским и румынским. Логично предположить, что эти совпадения являются результатом длительного непосредственного контакта между носителями языков, который мог иметь место только в одном регионе – в Северном Причерноморье, где, согласно нашей гипотезе, французский и румынский сосуществовали на одной территории вплоть до XIX века. После переселения части франкоязычной элиты на запад этот контакт прекратился, и языки продолжили развиваться самостоятельно, сохранив, однако, память о былом соседстве в виде обширного пласта специальной лексики.

§ 3.2. Старофранцузские слова в украинских и молдавских говорах

Если лексические параллели между литературными французским и румынским могут быть объяснены общим происхождением, то присутствие слов, явно заимствованных из старофранцузского, в украинских и молдавских народных говорах Северного Причерноморья требует иного объяснения. Эти заимствования не могли проникнуть через книжную культуру или через посредство литературного французского языка, поскольку они фиксируются в речи крестьянского населения, не имевшего доступа к образованию, и относятся к сферам повседневной жизни: домашняя утварь, одежда, еда, сельскохозяйственные орудия, народные обычаи.

Наиболее ранние записи таких слов содержатся в материалах этнографических экспедиций второй половины XIX века. В 1874–1876 годах Юго-Западный отдел Императорского Русского географического общества организовал серию экспедиций для сбора этнографических сведений в Херсонской, Подольской и Бессарабской губерниях. В отчётах экспедиции, хранящихся ныне в архиве РГО (ф. 13, оп. 1, д. 234–245), зафиксированы десятки слов, не имеющих соответствий в других славянских диалектах. Например, в селе Французское (Одесский уезд) было записано слово «жюпа» для обозначения верхней женской одежды. Этнограф П.П. Чубинский, комментируя эту запись в своём многотомном труде «Труды этнографическо-статистической экспедиции в Западно-Русский край» (1872–1878), отметил, что слово «жюпа» не встречается в других малорусских говорах, но напоминает французское «jupe» (юбка) (Чубинский, 1877, т. 7, с. 234). Он, однако, воздержался от прямых выводов, ограничившись констатацией факта.

В 1890-х годах этнографическое бюро князя В.Н. Тенишева, собиравшее сведения о быте русских крестьян, также зафиксировало ряд подобных слов в южных губерниях. В материалах по Херсонской губернии (архив РЭМ, ф. 7, оп. 1, д. 456) упоминается слово «криц» в значении «крест» (деревянный крест на могиле или придорожный крест). Этнограф Д.К. Зеленин в своих заметках на полях анкет предположил, что это может быть искажённое «крест», однако фонетически слово «криц» ближе к старофранцузскому «croiz» (крест), чем к славянскому «крестъ».

Систематическое изучение этих заимствований стало возможным лишь в XX–XXI веках благодаря созданию электронных баз данных диалектной лексики. В 2018–2024 годах Институт украинского языка НАН Украины и Институт филологии АН Молдовы реализовали совместный проект «Лингвистический атлас Причерноморья», в рамках которого было обследовано более трёхсот населённых пунктов в Одесской, Николаевской, Херсонской областях Украины, а также в Молдавии и Приднестровье. Методология включала сбор лексики по стандартной программе из 2500 вопросов, охватывающих все сферы традиционной материальной и духовной культуры.

В результате обследования было выявлено сорок две лексемы, которые не имеют надёжных славянских, тюркских или румынских этимологий и при этом обнаруживают близкое сходство со старофранцузскими словами. Для каждой лексемы фиксировались точное значение, ареал распространения, фонетические варианты и, по возможности, контексты употребления.

К числу наиболее показательных примеров относятся:– «жюпа» (в различных фонетических вариантах: жупа, жупка, жупан) – верхняя женская одежда (распашное платье или кофта). Зафиксирована в двадцати трёх сёлах Одесской области и юга Молдавии. Восходит к старофранцузскому «jupe» (юбка, верхняя одежда), зафиксированному в текстах XII–XIV веков.– «криц», «криця» – крест (обычно деревянный, могильный или придорожный). Зафиксировано в пятнадцати сёлах на левобережье Днестра. Восходит к старофранцузскому «croiz» (крест). Интересно, что в этих же сёлах для обозначения церковного (металлического) креста используется обычное славянское «хрест», что указывает на специализацию заимствования.– «бандера» – флаг, знамя, а также отличительный знак на шесте (например, у пасечников). Зафиксировано в девяти сёлах на юге Одесской области. Восходит к старофранцузскому «baniere» (знамя, флаг).– «шафа» – шкаф, а также буфет, посудная полка. Зафиксировано в тридцати одном селе, практически по всему региону. Восходит к старофранцузскому «chaffé» (сушильня, шкаф для сушки). В современном французском это слово вытеснено «armoire», но в диалектах сохраняются следы.– «мебля» – мебель (собирательное). Зафиксировано в восемнадцати сёлах. Восходит к старофранцузскому «meuble» (движимое имущество, мебель).– «каравка» – род лодки, небольшое судёнышко. Зафиксировано в шести прибрежных сёлах на Днестровском лимане. Восходит к старофранцузскому «carave» (корабль, судно), от арабского «кариб» через итальянское посредство.– «шапка» – в значении не только головного убора, но и верхней части чего-либо (например, «шапка скирды»). Зафиксировано повсеместно, но в сочетании со значением «верх» может восходить к старофранцузскому «chape» (накидка, покрытие).

Анализ ареалов распространения этих слов показывает, что наибольшая их концентрация наблюдается в том же регионе, где была зафиксирована максимальная плотность «французских» топонимов и где антропологические исследования выявили присутствие долихокранного компонента, то есть в треугольнике между Одессой, Тирасполем и Ананьевым. За пределами этого региона частота встречаемости резко падает. Например, слово «жюпа» в указанном регионе встречается в 65 процентах обследованных сёл, тогда как в соседних районах Николаевской области – только в 8 процентах. Слово «криц» в Приднестровье и на левобережье Днестра зафиксировано в 42 процентах сёл, а на правобережье (за Днестром) – лишь в 4 процентах.

Возраст заимствований также поддаётся приблизительной оценке. Поскольку эти слова присутствуют в говорах, не испытавших влияния литературного французского языка, и поскольку они относятся к архаичным пластам лексики (предметы традиционного быта), можно предположить, что они проникли в местные говоры не позднее XVII–XVIII веков. В XIX веке, когда началось массовое переселение франкоязычной элиты на запад, приток новых заимствований прекратился, а уже имевшиеся слова постепенно вытеснялись или изменяли значение.

Таким образом, данные диалектной лексики подтверждают существование в Северном Причерноморье длительных и интенсивных контактов между носителями старофранцузского языка и местным славянским и романским (молдавским) населением. Эти контакты оставили заметный след в народных говорах, сохранившийся до XX века, несмотря на позднейшие языковые процессы.

§ 3.3. Топонимы-призраки: названия, сохранившиеся в устной традиции до XX века

Помимо официальных переименований, зафиксированных на картах и в административных документах, в Северном Причерноморье существовал и другой слой топонимов – устные, неофициальные названия, которые продолжали бытовать в речи местного населения даже после того, как на картах появились новые имена. Эти «топонимы-призраки» представляют особую ценность, поскольку они не подвергались целенаправленному уничтожению и могут сохранять архаичные формы, исчезнувшие из письменных источников.

Сбор таких названий был одной из задач проекта «Eurasian Toponymic Atlas» (2023–2025). В 2024–2025 годах в Одесской, Николаевской и Херсонской областях Украины, а также в Молдавии и Приднестровье проводились полевые этнолингвистические исследования. Методология включала интервьюирование лиц старшего возраста (70 лет и старше) по стандартизированной анкете, содержащей вопросы о местных названиях рек, балок, урочищ, полей, лесов, а также о прежних названиях населённых пунктов. Всего было опрошено 843 респондента в 156 населённых пунктах. Длительность интервью составляла от одного до трёх часов, при этом особое внимание уделялось фиксации фонетических особенностей и контекстов употребления.

В результате опросов было зафиксировано 117 топонимов, отсутствующих на современных картах или официально переименованных, но сохранившихся в устной памяти. Из них 24 топонима имели явно французское звучание или могли быть связаны с французскими названиями, зафиксированными на старых картах.

Наиболее ярким примером является гидроним «Сена». Несмотря на официальное переименование реки в Дальник в 1862 году, в сёлах, расположенных в её верхнем течении (Мариновка, Степановка, Каменка), 78 процентов опрошенных старожилов (из 62 респондентов) помнили, что река раньше называлась Сена. Некоторые из них (17 процентов) продолжали употреблять это название в повседневной речи, особенно старшее поколение. В селе Мариновка был записан следующий комментарий: «У нас тут всегда говорили – пойдём на Сену, а это теперь Дальник называют, но наши старики всё равно по-старому» (информант Н.И. Коваленко, 1938 г.р., запись 2024 г.). Фонетически название произносилось как «Сэна» или «Сена», без признаков позднейшего искажения.