Пустой Дом

Глава 1. Иванова ночь

(12 лет до основных событий)

Душный июньский вечер стоял над подмосковным лесом. Воздух, напоенный ароматами трав и смолы, казался густым и неподвижным, будто перед грозой. Лишь изредка налетал лёгкий ветерок, колыхая верхушки сосен и принося запах дыма от костров, разожжённых у реки празднующей молодёжью.

С реки тянуло сыростью, да белели пока ещё прозрачные языки тумана. Они легонько стелились над травой и кустами.

Феофан осторожно ступал по высокой траве, стараясь не выпускать из виду Лизу. Девушка то и дело ныряла в зелёное море, выискивая нужные травы для своего венка. Её русая коса мелькала среди полевых цветов, словно золотистая змейка.

— Лизонька, ты бы поближе держалась, — окликнул её Феофан, осторожно придерживая уже собранные душистые сокровища.

Несмотря на свои четырнадцать лет, в нём уже угадывались черты будущего серьёзного мужчины — высокий лоб, внимательный взгляд серо-зелёных глаз и сдержанные манеры.

Девушка в ответ только рассмеялась, подняв к нему раскрасневшееся от июньской жары лицо:

— Феденька, здесь никого, кроме нас, нет! А мне нужны именно те травы, что подальше растут!

Феофан нахмурился от такого легкомыслия, но промолчал. С Лизой всегда было так — она словно танцевала по жизни, легко и беззаботно, как летняя бабочка, а ему оставалось лишь следовать за ней тенью, оберегая от возможных опасностей. Впрочем, он не жаловался. Быть рядом с дочерью купца Ивȧнова, у которого он служил с малолетства, было и долгом, и радостью одновременно.

Лиза, тем временем, подобрала юбку летнего платья и присела на корточки, бережно собирая стебельки душицы в свою корзинку.

— Гляди, Феофан, какая красота, — она протянула ему веточку с лиловыми цветками. — Ни с чем не спутаешь. Батюшка говорит, от этой травы и в чай хорошо добавлять, и в лекарственные настои.

Феофан принял веточку, осторожно поднёс к лицу. От душицы исходил сильный, пряный аромат, от которого у юноши слегка закружилась голова. Он всегда острее других чувствовал запахи — это было наследием отца, которого он почти не помнил.

— Хороша трава, — согласился он, возвращая веточку. — Только нам бы уже назад, к реке. Видишь, как небо темнеет? Как бы грозы не случилось.

— Мы успеем, — беспечно отмахнулась Лиза, продолжая собирать цветы. — Я собираюсь самый красивый венок сплести, чтобы все девушки завидовали.

Вдалеке над лесом прокатился первый, едва слышный раскат грома. Феофан вздрогнул — он не любил грозы. Точнее, боялся той странной силы, что просыпалась в нём при виде молний.

— Мне бы только зверобой найти, — продолжала Лиза, не обращая внимания на его беспокойство. — И тогда можно начинать плести. Матушка говорила, что венок на Ивана Купалу особенный — с ним можно будущее увидеть.

— Это всё сказки, — пробормотал Феофан, поглядывая на тёмные тучи, наползающие с востока.

— А вот и нет! — Лиза выпрямилась, уперев руки в бока, и посмотрела на него с лёгким укором. — Сколько раз я тебе говорила: есть вещи, которые нельзя объяснить простым разумом. Вот батюшка мой, купец, всё по счетам да по книгам, а матушка верит в старые обычаи. И знаешь что? Матушкины слова часто сбываются!

Феофан пожал плечами. Он привык к этому спору — Лиза всегда стояла за всё таинственное и необъяснимое, а он предпочитал точные науки. Но разве Лизу переспоришь? Да и зачем?

Ему она нравилась такой, какой была, с искорками в глазах, с нежной улыбкой. Если хочется ей верить во всякое необыкновенное, пусть. Он просто будет рядом, чтобы уберечь от того, что может навредить.

Уж он-то знал, что не всё необыкновенное является безобидным. А уж в такую ночь, как эта Феофан передёрнул плечами и огляделся.

— Пойдём к реке, — ещё раз попросил он. — Там и венок доплетёшь. А если гроза начнётся, хоть крыша над головой будет — Митрохин отец обещал сегодня на берегу шатры поставить для праздника.

Лиза только покачала головой, но всё же нехотя двинулась в сторону реки, прижимая к груди корзинку с травами. Феофан шёл рядом, то и дело поглядывая на небо, где собирались тяжёлые грозовые тучи.

— Знаешь, — вдруг сказала Лиза, замедлив шаг, — батюшка вчера говорил, что как тебе восемнадцать сравняется, хочет тебя своим помощником сделать. Говорит, толковый ты, счёт хорошо ведёшь, и глаз у тебя на недобрых людей верный.

Феофан почувствовал, как к щекам приливает жар. Купец Иванов, конечно, не раз хвалил его за усердие, но помощником Это была честь огромная. И великая милость. Ведь подобрал он сироту из призрения, думал, временно пристроить к делу, а оказалось, что мальчик и учится хорошо, и сметливый. Феофан слово себе дал трудиться не покладая рук, чтобы в люди выбиться.

— А ещё батюшка сказал — Лиза вдруг замолчала и отвернулась, но Феофан успел заметить, как зарумянились её щёки.

— Что сказал, Лизонька? — спросил он, чувствуя, как сердце забилось чаще.

Девушка помедлила, теребя ленту на своей косе, потом подняла глаза:

— Сказал, что как станешь помощником, можно будет и о свадьбе подумать. Если, конечно, ты захочешь.

Феофан застыл на месте. В голове вдруг стало пусто, а сердце, напротив, наполнилось таким восторгом, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди.

— Я — начал он, но не нашёл слов.

Лиза вдруг засмеялась, глядя на его растерянное лицо:

— Ох, Феденька, ты бы себя сейчас видел! Как красная девица на выданье!

Феофан почувствовал, как загорелись уши от смущения, но тут же и сам улыбнулся. С Лизой всегда было так — она могла одной фразой обескуражить его, а в следующий момент заставить улыбнуться.

— Мне бы честь великая была, — наконец выговорил он, стараясь подобрать правильные слова. — Если твой батюшка сочтёт меня достойным

— Ещё как сочтёт! — уверенно заявила Лиза. — Ты же самый умный и самый… — она запнулась, словно подбирая слово, — самый надёжный из всех. И не смотри так удивлённо! Я уже давно знаю, что батюшка тебя мне в мужья прочит. И я… — она опустила глаза, — я не против.

В этот миг она была так похожа на полевой цветок — такая же нежная, такая же хрупкая. Феофан сам не понял, как приблизился, да так, что между ними оказалось только Лизино лукошко. И оробел…

«Нельзя, — шептал внутренний голос, — нельзя к ней подходить». Но разве мог он устоять? Наклониться бы к девушке, прямо лицо к лицу, коснуться бы её, уста к устам. И ведь смотрит она такими глазами… Будь, что будет!

Феофан наклонился чуть ниже и уткнулся носом прямо в ромашку, которую выставила перед собой Лизонька. Глаза девушки смеялись, а щёки полыхали как маки. Феофан не выдержал и улыбнулся в ответ.

Над лесом снова прокатился гром, теперь уже ближе и громче. Феофан нервно оглянулся, но вместо страха в душе теперь царила такая радость, что даже надвигающаяся гроза не казалась страшной.

— Пойдём к своим, — сказал он, осторожно беря Лизу за руку. — Дождь вот-вот начнётся.

Девушка только вздохнула, но послушно последовала за ним.

Они пошли быстрее, пробираясь через высокую траву к тропинке, ведущей к реке. Вдали уже были видны отблески костров и слышны голоса собравшейся на берегу молодёжи.

— Вот успеем к реке, и я сразу начну венок плести, — говорила Лиза, едва поспевая за широким шагом Феофана. — Знаешь, как его плести нужно? Особым образом. Сначала основу из ивовых прутьев, потом травы лечебные, потом цветы для красоты. А ещё — она вдруг остановилась, глядя куда-то в сторону. — Феофан, смотри!

Юноша проследил за её взглядом. В глубине леса, там, где деревья становились гуще, мелькнул странный голубоватый свет.

— Что это? — прошептала Лиза, невольно прижимаясь к его плечу.

Феофан нахмурился. Свет был неестественным — не огонь, не фонарь, а что-то иное. Что-то, от чего по коже пробежал холодок.

— Не знаю, — честно ответил он. — Но нам лучше идти к реке. Сейчас дождь начнётся.

Но Лиза уже шагнула вперёд, к таинственному свечению:

— Пойдём посмотрим, Феофан! Может, это колдовство какое купальское? Или клад светится? Под папоротником В такую ночь всякое бывает!

— Лизонька, не надо, — попробовал остановить её Феофан, но девушка уже отпустила его руку и направилась в сторону странного света, раздвигая высокую траву.

— Я только одним глазком гляну, — бросила она через плечо. — Может, это знак какой. В Иванову ночь разные чудеса случаются, матушка рассказывала.

Феофан вздохнул и двинулся следом. Оставить Лизу одну он не мог, даже если считал её затею глупой. К тому же, что-то в этом свете было притягательное. Словно он звал, манил к себе. Приглашал подойти

Чем ближе они подходили, тем отчётливее становилось свечение. Оно пульсировало, меняло оттенки от бледно-голубого до насыщенного лазурного. Феофан почувствовал, как по телу пробежала странная дрожь — будто кто-то мокрым холодным пальцем провёл вдоль позвоночника.

— Лизонька, давай вернёмся, — ещё раз попросил он, но девушка, словно заворожённая, продолжала идти вперёд.

— Ты чувствуешь? — прошептала она, не оборачиваясь. — Как будто музыка звучит Только не в ушах, а прямо в голове.

Феофан прислушался. Действительно, откуда-то из глубины леса доносилась странная мелодия — тонкая, зыбкая, не похожая ни на что, слышанное им прежде. В ней переплетались звуки, подобные нежному перебору серебряных струн, хрустальному перезвону тончайших колокольчиков и едва уловимому пению, напоминающему одновременно журчание ручья и шелест листвы. Мелодия словно существовала на самой грани слышимости — то затихая до шёпота, то вновь усиливаясь, манящая и неуловимая.

Иногда в этом странном потоке звуков Феофану чудились отголоски старинных песен, которые пела ему мать в детстве — протяжных, берущих за душу. Только сейчас они звучали иначе, словно их исполняли не человеческие голоса, а сам лес, сама природа вокруг. Несколько раз ему почудилось, что музыка складывается в слова, зовущие по имени, обещающие нечто дивное и невообразимое.

Но не только таинственная музыка беспокоила юношу. С каждым шагом в сторону голубоватого свечения он всё сильнее ощущал нарастающее напряжение в воздухе. По коже пробегала странная дрожь, в местах, где отец оставил особые метки при рождении, чувствовалось лёгкое покалывание.

А в просветах между деревьями, туда, куда устремилась Лиза, в клубах тумана проступали удивительные картины. Феофану на мгновение показалось, что он видит сказочные хоромы, сотканные из утреннего тумана и лунного света, с куполами, подобными опрокинутым чашам из беломлечного стекла. Вокруг них вились диковинные существа, напоминающие то ли больших светлячков, то ли человеческие фигуры. В другой момент ему привиделся странный сад, где цветы испускали мягкое свечение, а плоды на деревьях напоминали драгоценные камни, переливающиеся всеми цветами радуги.

«Что-то не так», — подумал он, ускоряя шаг, чтобы догнать Лизу. Эти видения были прекрасны, но в их красоте таилось что-то чужеродное, неправильное, словно они не принадлежали этому миру. И где-то в глубине души Феофан чувствовал, что эта красота опасна, как опасны бывают самые прекрасные ядовитые цветы и самые яркие смертоносные змеи.

— Стой, — он схватил её за руку. — Нам нельзя туда. Это опасно.

Лиза обернулась, и Феофан с тревогой увидел, что её обычно ясные глаза словно затуманены. В их синеве отражалось то странное голубоватое свечение, а зрачки стали неестественно широкими, почти поглотив радужку. На губах девушки играла мечтательная улыбка, какой он никогда прежде не видел.

— Но там так красиво, Феденька. Я хочу посмотреть — проговорила она голосом, который звучал непривычно отстранённо. — Ты разве не видишь дворец? И эти сады? — она протянула руку, указывая на что-то видимое только ей. — они зовут меня по имени, говорят, что у них для меня приготовлен венок из незабудок, который никогда не увянет

Её голос был полон такого восхищения и тоски, словно она всю жизнь искала то, что теперь предстало перед ней, словно увидела потерянный рай, о котором тосковала, сама того не зная.

— Потом посмотришь, — твёрдо сказал он, удерживая её за руку. — А сейчас нам нужно идти к реке. Слышишь, как гром грохочет? Сейчас ливень начнётся.

Гром действительно становился всё ближе, раскаты следовали один за другим с небольшим интервалом. Ветер усилился, заставляя деревья шуметь кронами. Феофан чувствовал себя всё хуже — в груди нарастало странное давление, а из странного голубого света, казалось, тянулись невидимые нити, стремясь опутать его разум.

«Что там происходит?» — мелькнула тревожная мысль. Он никогда не сталкивался с подобным, но инстинктивно чувствовал опасность.

— Пожалуйста, Лиза, — почти взмолился он. — Пойдём отсюда. Это не купальские огни, это что-то другое. Дурное, мне не нравится

Девушка колебалась. С неба упали первые тяжёлые капли дождя, холодные и крупные, словно кто-то швырял с небес мелкие монетки. Одна упала Лизе на лоб, вторая — на щёку, а третья — на губы. Она моргнула, смахивая влагу с ресниц, и Феофан с облегчением заметил, как неестественная дымка в её глазах начинает рассеиваться, подобно туману под утренним солнцем.

Наваждение странных садов и хрустальной музыки потихоньку отступало, смываемое дождём, как смывается с оконного стекла ночная изморозь. Дождь усиливался с каждым мгновением, частые капли падали на листву над головой, создавая успокаивающий шелест, перебивающий тонкие, зыбкие звуки потусторонней мелодии. Лиза тряхнула головой, словно пробуждаясь ото сна, и провела мокрой ладонью по лицу.

— Как странно, — пробормотала она. — Мне казалось, я видела — она запнулась, видимо, уже не в силах восстановить картины, мелькавшие перед внутренним взором. Точно так же по пробуждении ускользают от человека самые яркие сны, оставляя лишь смутное ощущение чего-то необычайного.

В её глазах теперь боролись угасающее любопытство и растущее доверие к Феофану, которого она знала всю свою жизнь. Чары рассеивались, но удивление и желание разгадать тайну ещё оставались. По её промокшим волосам стекали дождевые капли, превращая русые локоны в тёмные змейки. Платье, ещё недавно лёгкое и светлое, теперь прилипло к телу, потемнело от влаги.

Тёмная туча над лесом на мгновение озарилась изнутри беззвучной вспышкой. Феофан невольно считал про себя: «Один два» — и лишь на счёте «шесть» раздался приглушённый раскат грома. Гроза приближалась, но пока была ещё на приличном расстоянии.

Лиза наконец кивнула, принимая решение:

— Хорошо, пойдём к реке. Но потом, может быть, вернёмся? С кем-нибудь из старших?

Её голос звучал уже почти нормально, лишь с едва заметной хрипотцой, словно она долго молчала. Прежняя, знакомая Лиза возвращалась, вытесняя ту зачарованную незнакомку, которая готова была броситься навстречу неведомому.

— Обязательно, — солгал Феофан, мысленно решив, что никогда больше не подпустит Лизу к этому месту. Что бы там ни было, какая бы сила ни скрывалась в чаще, она была опасна. Особенно для такой впечатлительной натуры, как у его Лизоньки, всегда тянувшейся ко всему таинственному и прекрасному.

Они повернули назад, взявшись за руки — не столько из нежности, сколько для поддержки на скользкой от дождя тропинке. Феофан чувствовал, как по его лицу и шее струится вода, как намокшая рубашка липнет к телу, но эти неудобства казались сущими пустяками по сравнению с облегчением от того, что они уходят прочь от странного свечения.

Но сделать и нескольких шагов они не успели. Всё вокруг внезапно осветилось ослепительно ярким светом, словно кто-то зажёг гигантский магниевый факел, и почти сразу же прогремел оглушительный гром — такой сильный, что, казалось, задрожала сама земля под ногами. Первая молния ударила где-то совсем близко, раскалывая пополам огромную сосну шагах в тридцати от них.

Лиза вскрикнула от неожиданности и страха, выпустив корзинку с травами из рук, и инстинктивно прижалась к Феофану, обхватив его обеими руками за пояс. Мокрые пряди её волос коснулись его подбородка, а сквозь намокшую ткань их одежды он ощущал тепло её тела.

Он обнял её, пытаясь успокоить, заслонить собой от бушующей стихии, хотя сам чувствовал нарастающую панику. С каждым мгновением в груди усиливалось жжение, а в кончиках пальцев появилось странное покалывание, будто от бегающих под кожей крошечных, раскалённых муравьёв.

Грозы он боялся с детства. Не просто боялся — в такие моменты в нём просыпалось нечто странное, неконтролируемое. Что-то, унаследованное от отца, о котором мать говорила лишь шёпотом и с оглядкой. Что-то древнее и опасное, клокочущее в жилах вместе с кровью, что-то, что могло вырваться наружу, если воля ослабнет хоть на мгновение. В детстве, во время особенно сильных гроз, мать запирала его в погребе, уверяя, что там безопаснее всего. И лишь теперь Феофан начинал понимать, что его скрывала не от молний снаружи, а от того, что таилось внутри него самого.

Новая вспышка озарила лес, превратив проливной дождь в сверкающую серебряную завесу. Раскат грома прозвучал почти сразу же — гроза была уже прямо над ними. Феофан почувствовал, как внутри него нарастает странная вибрация, а перед глазами всё начинает плыть, окрашиваясь в синеватый оттенок. Звон в ушах усиливался, заглушая даже раскаты грома.

— Пойдём скорее, — сказал он, чувствуя, как дрожат руки. — До реки недалеко.

Но они не успели. Новая вспышка молнии озарила лес, и тут Феофан почувствовал, как через всё его тело будто пропустили электрический ток. Кожа вдруг стала горячей, в висках застучала кровь, а перед глазами замелькали синие искры.

— Феофан, что с тобой? — испуганно воскликнула Лиза, отстраняясь. — Ты весь дрожишь!

Он не мог ответить. В голове звенело, а внутри поднималась странная, чуждая сила. Он смутно осознавал, что голубоватое свечение в глубине леса стало ярче, пульсируя в такт с его сердцебиением.

— Беги! — выдохнул он, отчаянно борясь с нарастающим внутри хаосом. — Беги к реке!

Она бросилась бежать, но было поздно. Небо словно раскололось надвое, ослепительная молния ударила прямо в высокую сосну рядом с ними. Треск разорвал воздух, и в тот же миг Феофан почувствовал, как что-то в нём окончательно сломалось.

Его тело выгнулось дугой, с пальцев сорвались синие искры, а изо рта вырвался нечеловеческий крик. Последнее, что он увидел перед тем, как потерять сознание — испуганное лицо Лизы и огненные змейки, бегущие по его рукам прямо к ней

Волна жгучего эфира разошлась во все стороны!

А затем мир поглотила тьма, пронизанная вспышками молний и оглушительными раскатами грома.

Глава 2. Следователь

(12 лет до основных событий)

Душная июльская ночь окутала подмосковные леса. С реки и многочисленных озёр наползал густой туман, стелясь между деревьями белёсыми лентами, размывая очертания предметов и делая ориентирование почти невозможным. Сергей Александрович Турчанинов брёл по едва приметной лесной тропе, то и дело сверяясь с потрёпанной картой окрестностей Строгино и проклиная грядущую непогоду. На карте чернильным крестиком были помечены места исчезновения девиц — пять точек, расположенных по дуге, словно незримый рисовальщик наметил полукруг вокруг некоего центра.

— Нет, голубчик, что-то здесь не так, — пробормотал он себе под нос, останавливаясь и вглядываясь в зелёные заросли. — Пять девиц не могут просто так сгинуть, не оставив следа.

Следователь потеребил кончик аккуратной бородки клинышком, которую холил с особой тщательностью. Ему было около сорока — высокий, подтянутый, с внимательными серыми глазами. Правый глаз его был чуть прищурен — след давнего ранения, но это лишь придавало его взгляду особую проницательность. Его называли «ищейкой Особого Отдела», и недаром: Турчанинов обладал удивительным чутьём на дела, связанные с тайным, с тем, что обычные сыщики списывали на бредни и суеверия.

С Волковым они расстались около четверти часа назад, когда собаки взяли какой-то след у ручья, впадающего в строгинское озеро. Молодой помощник с его природным чутьём мог пригодиться там, а Турчанинов решил продолжить обследовать лесную тропу — одну из многих, отмеченных на его карте.

— Если найдёте что-то, немедленно сигнальте, — сказал тогда Волков, отправляясь со своими псами по следу. — И будьте осторожны, Сергей Александрович. Туман становится всё гуще.

— У меня есть заговоренные лучинки, — согласился с ним Турчанинов. — Если что-то найду, тут же дам знать.

Волков кивнул, хотя по его лицу было видно, что затея ему не по нутру. Турчанинов ободряюще хлопнул его по плечу и двинулся вперёд, стараясь ступать как можно тише. Ветер усилился, пригибая к земле высокую траву и заставляя деревья тревожно шуметь кронами. В воздухе явственно запахло грозой.

Июльский вечер клонился к закату. Солнце, ещё недавно палившее нещадно, теперь скрылось за тяжёлыми тучами, что обложили небо подобно свинцовому покрывалу. Воздух сделался необычайно густым, настолько плотным, что каждый вдох давался с усилием, словно грудь наполнялась тягучей патокой. Безветрие стояло абсолютное — ни единый лист не шевелился на деревьях, травы замерли в неестественном оцепенении, будто и они, подобно всему живому, в тревоге ждали надвигающейся бури.

Жара, однако, не спадала, а напротив, сделалась удушающей, наполненной влагой, от которой рубашка липла к телу, а на лбу постоянно выступали капли пота. В такие минуты перед грозой природа словно замирает в предчувствии, накапливая напряжение. Воздух наэлектризовался до такой степени, что мелкие волоски на руках и затылке Турчанинова поднялись, а металлические предметы — пуговицы, часовая цепочка и револьвер в кобуре — казалось, слегка покалывали кожу сквозь одежду.

Запахи леса, обычно свежие и лёгкие, теперь приобрели тяжесть и терпкость. Аромат нагретой солнцем хвои, пряные травы, цветущие на лесных полянах, запах листвы дуба и липы — всё это смешивалось в такой густой букет, что у Турчанинова начинала кружиться голова. Особенно сильно пахли болотные травы с близлежащих топей — сладковатой гнилью, багульником и валерианой, отчего вокруг словно сгущался невидимый дурман. Следователь несколько раз глубоко вдохнул ртом, стараясь избавиться от лёгкого головокружения, вызванного этим пьянящим коктейлем.

В такую погоду человек становится вялым, разум затуманивается, а инстинкты обостряются. Турчанинов, несмотря на свою выучку, чувствовал, как по спине пробегают мурашки, а в затылке нарастает смутное ощущение опасности — то ли от предчувствия грозы, то ли от чего-то более зловещего, затаившегося в глубине леса.

Он расстегнул пуговицу на рубахе и снова взглянул на карту.

Последней исчезла дочь строгинского лесничего — Анфиса, девица семнадцати лет. Ушла вечером на берег собирать травы для купальского венка и не вернулась. Как и предыдущие четыре девушки, пропавшие за последний месяц. Местная полиция списала исчезновения на беглых каторжников либо на цыган, но родители несчастных, имевшие связи в Первопрестольной, добились, чтобы дело передали в столицу. Так оно и попало в руки Турчанинова.

Сыщик поднял голову, прислушиваясь. Где-то вдалеке размеренно звонил колокол — должно быть, в сельской церквушке служили вечерню. В другой стороне слышались голоса и смех — молодёжь собиралась у реки, готовясь к ночным купальским игрищам. Турчанинов усмехнулся, поглаживая бородку.

Иванова ночь Время, когда, по поверьям, истончается грань между мирами. Сам он, будучи человеком просвещённым, скептически относился к народным поверьям, но не мог отрицать: в такие дни действительно случалось неладное. Особенно если кто-то сведущий в тайных знаниях решал воспользоваться моментом.

Внезапно его внимание привлекло слабое голубоватое свечение далеко меж деревьев. Турчанинов замер, вглядываясь. Обычный человек, вероятно, списал бы это на игру теней или на светлячков, но сыщик Особого Отдела знал: природный свет иначе ложится на сетчатку. Этот же отливал неестественной синевой, будто кто-то зажёг холодный неземной огонь среди подмосковного леса.

Турчанинов достал из внутреннего кармана сюртука медный компас особой конструкции. Стрелка, которая у обычного компаса указывала бы на север, здесь беспокойно металась, словно её притягивал сам источник загадочного свечения.