- -
- 100%
- +
Элла бледно улыбнулась, чуть-чуть засмеялась даже, пропустила меж пальцев выпрямленную парикмахерским утюжком платиновую прядь:
– Виновата, да! Как раз сегодня хотела рассказать на общем собрании, но вы опередили. Спасибо программе «Двери настежь» за добрые слова и предложение помощи! Я счастлива, что я с вами! Я очень люблю это место и всех участников! И ведущих, ведущих в первую очередь! Не думайте, я не сомневаюсь в Жене! Женя – моя опора, он моя надежда и мое будущее! Это все моя медлительность виною! Ребенок сейчас у няни, моя мама не может им заниматься, моя мама ищет работу. Но я ей помогаю!
Элла злоупотребляла притяжательным местоимением «мой», но почему-то к ребенку его не применила, что Лиза отметила мгновенно.
– Мы с мамой так условились, перед тем как я пошла сюда на проект. Извините, друзья, что не сразу вам сказала про сына. Но с ним все в порядке. С его диагнозом разбираемся и – уверена – разберемся. Няня очень любит его, как своего, можно сказать. А маме так полегче работу искать, она же еще не получает пенсию по возрасту. Да и я немного отдохну, смогу больше времени уделить Жене и нашим отношениям!
Участники дежурно похлопали искренности Эллы. Им было все равно, на шоу сформировалась устойчивая формула речи: «мне-ему-ей на это все равно», неловкая, но честная.
В. после собрания ночевал в общем корпусе в громадной мужской спальне: он ушел от Лизы в общую из «семейной» комнаты еще до разбора. Лиза как брошенная женщина по правилам игры могла три-четыре дня провести в «семейной» комнате на семейной половине – в комфорте, со своим душем, туалетом и занавесью вокруг постели; занавесь отрезала камеры, можно было не думать, как выглядишь во сне. Эта относительная свобода продлится, пока В. при всех не объявит себя парой с Ольгой и не заселится в их же каморку, отправив Лизу в женскую спальню.
На следующую ночь В. предпочел устроиться не в мужской, а в женской спальне на одноместной постели с Ольгой: для правдоподобия и демонстрации серьезности намерений. Такое дозволялось, и прочие насельницы спальни терпели, они все равно так уставали от игры, что засыпали сразу – если не было весомого повода для ночного конфликта. Впрочем, так и договаривались: он теперь ночует с Ольгой, но Лиза все равно не могла уснуть. Растерянность сосала ее мозг, как болезненный упорный младенец.
К полуночи за стенкой в «семейной» у Эллы и Евгения традиционно принялись скандалить. Евгений кричал, Элла плакала, падали предметы, и еще казалось, что об стенку кидают мягкую грушу или помидор – со всхлипом разрывающейся плоти. На сей раз скандал долго не утихал, и плач Эллы звучал все надрывнее, а после полуночи звуки стали вовсе непонятными, Лиза не могла их расшифровать. Как будто скулит зверек, безостановочно, почти не переводя дыхание. Зверек-подранок.
Лиза терпела плач чуть ли не час, а после вышла из комнаты и постучалась к соседям. Звуки стихли. Дверь не открыли – естественно. Лиза замерла, почти не думая, сексуально ли выглядит ее итальянская пижама, но заметила боковым зрением, что камера в коридоре проснулась, повернулась и сфокусировалась на ней. Из-за двери Эллы и Жени донесся еле слышный стон, как если бы стонали из-под подушки и еще наброшенного сверху одеяла. Камеры фиксировали все, но Лиза решила наплевать на них и ударила босой ногой по двери – напрасно, замков по правилам не ставили: только пальцы ушибла. Двери распахнулись. Настежь, а то!
В комнате – ожидаемо – все было в полном порядке, даже излишне педантичном. Лиза прошла к алькову и отдернула плотную синтетическую занавеску, отделяющую постель от зоны наблюдения. Элла отбросила подушку, но продолжала стонать, скорчившись и закрывая руками лицо, по миниатюрным пальчикам и длинным платиновым волосам текла кровь. Евгений лежал, отвернувшись к стене и не шевелясь.
– Что с тобой? – Лиза старалась говорить тихо, но записывающую аппаратуру не обманешь.
Элла молча покачала головой, сделала слабый жест – уходи! Кровь потекла сильнее. Лиза мельком увидела распухшее лицо Эллы.
– У тебя нос сломан, – сказала Лиза, в общем-то, спокойно, но четко артикулируя – на камеру.
– Да, представь, какая неприятность, – голос Эллы изменился, она невнятно выговаривала слова, глотая кровь, – мы уже спали, я хотела выйти в туалет, поскользнулась, упала, расшиблась о подоконник – здесь, за занавеской. Не хочу Женьку будить, он сегодня так перенервничал на собрании! Расстроился, что я ему не доверяю, что не рассказала про сына! Помоги мне добраться до медпункта. Пожалуйста!
И Лиза очнулась. Если она, благополучная, свободная и ленивая, терпит ради небольшого по телемеркам гонорара (а Лиза – начинающая участница реалити-шоу, всего ничего времени съемок за спиной, ей только начали платить, и рекламного времени еще не дают, до него пахать и пахать), то что говорить об Элле! С большим гонораром. С солидными рекламными предложениями. И с больным ребенком. Без какой бы то ни было поддержки. Судя по разбору на проекте, точно без поддержки, у Эллы еще и мать-пиявка, не желающая сидеть с недужным внуком, значит, мать не в счет плюс, она с противоположным знаком.
– Конечно, Эллочка! Давай поднимайся, тихонечко, чтобы Женю не разбудить. Экая ты, подруга, неловкая! Хотя, к чему нам этот бред. И неуклюжий этикет… Как рано можно лицемерить, таить надежду, ревновать, разуверять, заставить верить, казаться мрачным, изнывать… Надо сказать администраторам, чтобы подоконники облицевали чем-нибудь, а то, честное слово, травматичные подоконники, под самый нос кидаются.
Лиза безостановочно говорила и говорила, чтобы не разрыдаться. Знала, что не может помочь Элле, ни даже спросить ни о чем – камеры пишут, деньги идут. Задергивать полог от камер – а зачем? Надо торопиться в медпункт, пока Элла сознание не потеряла. Не до выяснений, Элла все равно не признается.
А завтра, если подвернется выгодный случай, Элла заложит Лизу – сын-то важнее. И обижаться нельзя: деньги даром не дают. Обычным, не «своим» людям – точно не дают.
Если бы Лиза дышала ровнее и взглянула на камеру, то не увидела бы красной точки: камера благоразумно дремала, не желая снимать подобные сцены.
8
Катя
Кате можно было доверять. Хотя она и сидела на проекте чуть ли не два года. Катя считалась яркой участницей, она три или четыре раза сменила свою «пару», что ей регулярно припоминали на разборах, но уже восемь месяцев оставалась с субтильным непропеченным Артемом, последним выбранным ею вариантом. Катя скандалила с девочками и мальчиками, дралась – с мальчиками и девочками, била казенную посуду, за что у нее вычитали деньги из гонорара, но не всегда, и с той стороны экрана казалась совершенной оторвой. Но не была ею. Не была и для большинства зрителей, стоило им хоть чуточку посмотреть внимательнее.
Лиза-то сразу догадалась, что Артем пляшет под Катину стальную дудку, а если наседает и даже орет, как больной слон, то с согласия и побуждения Кати. Поэтому Катя иногда нервничала (не любила шума), нервничала почти незаметно для прочих: на проекте не приветствовались скандалы по сговору, требовались чистые эмоции и «откровенные» отношения. Разумеется, Катя не дружила с «девочками», дело не в ее роли оторвы, она искренне не доверяла никому на триста шестьдесят градусов вокруг. Именно поэтому – легко повторить – можно было доверять Кате.
А еще Катя не укладывалась в традиционный женский стандарт «Дверей настежь»: стройная активная блондинка-стерва с длинными прямыми волосами. Совпадала с эталоном исключительно по параметрам «активная» и «стерва», последнее под вопросом. Их пара с вялым Артемом была нетипичной.
На проекте постепенно определилась генеральная линия утверждаемых популярных пар. Женщины были худыми или гармонично (как позволительно женщинам) накачанными в тренажерных залах, довольно высокими, с длинными, как правило, светлыми волосами, длинными же конечностями и филлерами из силикона или натурального жира в отдельных частях тела. От увеличения объемов, как ни странно, чаще страдали губы, а не грудь. Соотношение блондинок к брюнеткам составляло восемь к двум.
Мужчины – тут определение западает, потому что участниц можно было именовать женщинами, но участники чаще попадали в классификации под графу «мальчики» – высокие, с гипертрофированными накачанными мышцами, выбритыми затылками, суровыми взглядами. Складывалось впечатление, что в реалити-шоу сегодняшний стереотип женщины смыкается в пару со стереотипом мальчика-мужчины, словно кубики накачанного пресса или глыбы египетских пирамид – в равной степени безжизненно, потому что их сочленение не укрывала живая кожа естественных эмоций или древний цемент традиции под беспощадным солнцем времени.
Катя была шатенкой, не самого интересного, даже тусклого оттенка, с сильно вьющимися волосами по плечи, стройная, но склонная к полноте, невысокая и очень, очень энергичная. Кудри Катя не распрямляла и энергию свою никому под нос не пихала, потому эта энергия, накапливаясь, удерживаясь в Кате, как шампанское в толстостенной бутылке, ощущалась сама по себе, стоило оказаться рядом с Катей. А если уж та энергия выстреливала, то звучно и значительно, и долго еще пузырьки лопались в пространстве, уже и Катя ушла, и свидетели ушли, а камеры проекта все работают, ловят отголоски, последние выдохи пузырьков.
Почему Катя не стала гнобить Лизу, когда та появилась на проекте, – загадка. Может быть, потому что обе были из Питера. Единогородческая поддержка летела от Кати к Лизе слабеньким пунктиром, как азбукой Морзе: «Не путай личное с проектной игрой!» – это после того, как В. выразил Ольге симпатию на общем собрании, но сказано шепотом, по дороге из студии. «Денек-другой пострадай картинно, а после закати истерику!» – это тоже по дороге, тут уж В. высказал Лизе претензии, прилюдно. И много всяких полезных кратких замечаний и советов, все вскользь. Под камеру Катя не секретничала с Лизой. Как и с прочими барышнями. Под камеру Катя язвила и скандалила, улыбаясь тем участницам, что посмышленее: работа такая.
Но не в тюрьме же живем! Лиза нашла возможность в коридоре перед косметическим салоном, разместившемся на общей территории. Это была глухая зона, камеры не видели и не слышали, а Лиза доверилась интуиции: Катя не заложит, не вынесет на обсуждение:
– Помоги спасти Эллу! Всегда скромна, всегда послушна, всегда как утро весела, как жизнь поэта простодушна, как поцелуй любви мила! Ты наверняка знаешь, что ей нужны деньги для сына. Он же серьезно болен, да? Ведь это Евгений сломал ей нос, а я соврала, поддержала Эллу. Она ни разу не споткнулась, это Женя, скот… Но ей нельзя покинуть проект… Деньги… Катя, я знаю, что ты нормальная, что ты можешь помочь! Что делать? Придумай!
Катя как-то непонятно, более того, неприятно усмехнулась тонкими яркими губами, похлопала Лизу по плечу изящной рукой, но без положенного гламурного маникюра:
– Эх, где мои семнадцать лет! Очнись, подружайка! Женька сколько раз предлагал Эллиньке пожениться и уйти с проекта.
– Чтобы избивать ее уже без свидетелей, с полным комфортом?
– Лиза, ты ведь не наивная дурочка! Включи мозги! Женихи ЗА экраном. Но надежнее женихов – спонсоры бедных девушек! А те у нас – с какой стороны экрана? ЕГЭ сдавала? Сколько вариантов ответа? К чему Элле с ее-то проблемами безработный Евгеша? У нее с ребенком проблем хватает… С ребенком тоже вопрос, не уверена, что это Элкин ребенок, но я злая, ты поняла уже. Знаешь, какие проститутки зарабатывают больше всех? Те, что умеют давить на жалость в правильных точках. Если кого и жаль сейчас, то как раз Женю, похоже, реально влюбился, необеспеченный идиот из славного местечка Кислодрищенска. Однако же вперед, детка, тебя ждет косметолог!
Катя уронила руки, ее «шампанское» не выстрелило, а выдохлось в тесном коридоре, Лизе почудилось, что она увидела, как Катя будет выглядеть лет через десять. Лиза потянулась – обнять, сама от себя не ждала такой реакции, но Катя быстро отступила, рот ее скривился уже не усмешкой, пусть язвительной, но гневом:
– Да! У Евгения нет шансов с Эллой, он это видит, потому и бесится. Но подозреваю, что с эксцессом у них было оговорено и заодно с «первой помощью»: Евгеша оплатит пластическому хирургу ринопластику подруги. Она давно хотела нос подправить. Тебя наверняка ввели в сценарий, знали, что услышишь через стенку и побежишь спасать, жалостливая ты наша. А Жене бонус: еще немного продержится на проектной зарплате как скандально обсуждаемый участник.
Катя опять неприятно засмеялась, как вначале. Ее прекрасное лицо постарело еще больше, кожа обтянула модельные скулы, нос, подбородок – под стильными лампами-чашами с меандрическим узором в коридорчике, отделанном дизайнерами за хорошие деньги, Лиза словно череп увидела.
– Не удержит деньги Женя-дурачок. Все вытянет несчастная Эллинька.
Лиза получила уже второй гонорар, позволявший оплатить ее съемную квартиру на полтора года вперед, и на ближайшем общем собрании сообщила о своем уходе с проекта по семейным причинам. Новенькая ведущая Лера попросила объяснений наедине, провоцировала, подлавливала, сплетничала про Ольгу, обещала поддержку, но Лиза твердила одно: проблемы дома. И ведущая отступилась, за что позже получила нагоняй от редакторов и даже продюсера, потому что любовный треугольник Лизы, Ольги и В. занимал телезрителей, был не вполне типичным, а значит, обещал много соблазнительных экранных конфликтов и внятных пикантных обсуждений впереди.
Редакторы любили четкие, прямолинейные, но не совсем уж тривиальные скандалы: над ними парил продюсер, обожавший эту прямолинейность. Идея продюсера была надменна и проста, как мечта Гумилева: с народом надо разговаривать простым языком! Ясным и доходчивым при любом уровне образования. В скобках печально и округло означивалось: с народом НАДО разговаривать, главное слово – «надо», отсюда проблемы. И чтобы народ не только понимал, но удерживал внимание на теме разговора и запоминал важное по возможности. Эту мысль продюсер мог бы и сам выпродюсировать и уже почти… Но основополагающее содержание простых мыслей, которые следовало народу внедрять, втютюривать, навязывать для запоминания и формирования его, народа, мировоззрения, продюсеру подсказали, за что он был безмерно благодарен подсказчикам, тем паче благодарности вещественной не требовалось, только следуй генеральной линии подсказанной правильности.
Простодушный В. впал в ограниченную панику из-за ее решения покинуть проект, и Лиза отсиделась на женской половине: при свидетелях В. не мог так уж неистовствовать. Лиза надеялась, что В. не пропадет, «спарившись» с Ольгой, искренне переживала за него, но звонить, писать или как-то иначе поддерживать связь не собиралась.
9
Рыжий шел за Ириной, прикрывая веки, чтобы не слепило солнце. В поле зрения попадали икры и щиколотки Ирки, на подъеме в гору «впереди» значило «выше», тонкие-тонкие щиколотки таяли в тени, икры же туго светились: солнце швыряло на них яростные блики. Рыжий не поднимал веки, не видел бёдра и так далее, только каменистую или песчаную тропу и Ирку до колен. С каждым ее шагом под веками пульсировало в такт, словно под веками билось сердце. Отсчитывать шаги сердцу надоело: заныло, и Рыжий почти закрыл глаза. И почти увидел другие ноги: полные икры, незагорелые белые-белые подколенные ямки. Давно. Тогда…
Неделю назад сожгли Лильку. Толстую, вульгарную, крикливую, пошлую Лильку. Лильку-огонек сожгли. Со всей ее нетерпимостью, жизнелюбием, энергией, жадностью к жизни, ко всему. С ямочками под коленями, с пышными ягодицами и безразмерными грудями. В подъезде стало темнее – или казалось?
– Малявка, что не заходишь? Заходи, музыку послушаем, – попросил Максим-Рыжий.
– Макс, – неестественно обратилась к нему Ирка, – извини, мы с Лизой тут…
У Ирки появилась приятельница, наконец-то. Он стал не нужен. И свободен. Это хорошо? Он свободен от ее детского обожания, от невысказанной благодарности за тот далекий день, когда Ирка под Rammstein уснула в слезах на его диване? Это отлично! Он свободен! Но будь проклята эта Лиза! В этот день, когда Лильку отправили в крематорий, нет, уже неделя прошла – будь проклята эта неизвестная Лиза в эту неделю!
Ирка перепрыгнула лужицу мелкого щебня, мелькнула подошвой, интимной частью грубой кроссовки. Оранжевый квадратик вспыхнул почти посередине подошвы, там, где свод стопы. Оранжевый. Рыжий…
Лифт остановился этажом ниже, почему-то. На лестничной площадке у лифта, опершись локтем о перила, вальяжно расположилась тетка, соседка с нижнего этажа – вероятно, она вызвала лифт, чтобы спуститься, потому тот и остановился. Максим, еще просто Максим, ее хорошо помнил, хотя прочих соседей не узнавал – у этой ямочки везде, рыхлая такая, подвижная, смешливая, полу-пожилая: лет за тридцать. Соседка ухмыльнулась:
– Красавчик! Ах, какой красавчик вырос, и надо же – как раз надо мной! Любишь сверху, да?
Максим покраснел, наверное, до коленей. Ему казалось, что даже воротник его косухи, выдубленный и выкрашенный в черный цвет, побагровел вместе с ним.
– Помоги-ка соседке тяжелые сумки донести!
– А где ваши сумки? – по-дурацки спросил он.
– Дома, голубчик, на кухне! Пошли, покажу!
Соседка взяла его за руку, как ребенка, рука у нее была мягкая, пухлая и прохладная, но Максим вздрогнул, как от ожога, и повела – на заклание, пытался он иронизировать про себя. Заклание действительно произошло: на кухне на полу и стремительно. А после еще раз в гостиной (у Максима в квартире это была его комната, совмещенная с общей) и еще раз в спальне соседки (у Максима это была родительская спальня). В спальне получилось уже почти хорошо и даже нестрашно.
– Ну что, можно и познакомиться, – это были первые слова, что услышал Максим от соседки внутри ее квартиры. – Я – Лиля, можно Лилька. А ты Максим, знаю. Но я буду звать тебя – Рыжий. Пушок у тебя такой славный, рыженький – знаешь где? И сам конопатый, ой, да и рыжий, конечно, – ну, почти рыжий!
Так он стал Рыжим. Ему нравилось. Словно простился с детством, поменяв имя.
10
Рыжеватый боярышник колюче щерился: пошли прочь! Сосны стали ниже ростом и не защищали от солнца, хотя было очень и очень рано. Тропа вихляла, осыпаясь и съезжая. Даже орел-змееяд не сел на валун на миниатюрном плато – поприветствовать или обругать их, не прилетел орел. Знакомый пейзаж менялся на глазах, плутал и разочаровывал. Однако к восьми утра они уже были на месте. Ущелье бархатно темнело внизу, падая, пугая.
Они излазили всю тропу над ущельем, обшарили, поскальзываясь, крутые склоны, каждый сантиметр их желто-коричневой неверной тверди, но вход в пещеру, свой заповедный Орех, не нашли. Девять утра, десять утра. Полдень, пекло. Кожа горит, в волосах – песок, на зубах – песок и песок в обуви. Маленькие сухонькие ящерицы замерли на песке, не моргали остановившимися глазами, ленились – греются.
– Вы забыли, перепутали место! – сердилась Ирина, но экспедиция дружно утверждала, что вход – вот здесь вот, должен быть здесь. Вот она, вчерашняя осыпь. Даже следы падения Игоря-Гарика почти сохранились; две широкие полосы на склоне – это его следы, а что еще? И вход. Вчера здесь был.
Искали почти девять часов кряду, безуспешно. Спорили. Возвращались на плато, отдыхали в скудной тени кустов. Пили нагревшуюся воду из пластиковых бутылок. Опять искали. Обратно почти бежали, опасаясь, что спускаться будут дольше, чем поднимались, и упадет темнота. Боярышник шипел, кизил ворчал. Вниз на море они не смотрели, что им море. А начинавшийся было шторм неожиданно успокоился, волны мелко шлепали растянутыми губами по блестящей гальке, втягивали плоские камешки – пососать, как мятный леденец, спасаясь от жары.
На пляжах у поселка было полно народа, в отдельных кафе уже кричала музыка, созывая вечерних гостей. Разочарование не слишком их удручало, находка-то никуда не делась, ждала в палатке. А пещера… Ну, может, все-таки следует сообщить местным археологам… Если завтра не найдут вход. Или послезавтра. У них ведь целая неделя впереди. А шторм отменили.
Ужин Лиза не приготовила. Сидела на корточках перед палатками, глаза с нездоровым блеском светятся – без фонарика в полутьме заметно, щеки запали, даже волосы как будто отросли и потемнели. Видно было, что Лизу бьет лихорадка. Гарик обогнал остальных, сел рядом с Лизой, обнял:
– Да у нее температура сорок, не меньше!
– Я знаю, что там написано, на Скрижали. – Лиза не стала дожидаться, когда все подойдут ближе, и почти кричала: – Это универсальная матрица языка. Не праязык, не язык ангелов, а наши человеческие языки, все языки мира вообще. Ну, по крайней мере английский, французский, немецкий, русский, болгарский я сразу распознала… Но это неважно… Я их все выучила, теперь могу на любом языке говорить, хоть на самом экзотическом! – И затараторила невнятную скороговорку, сплошь из согласных звуков. Капельки пота стекали по ее лицу, торили блестящие дорожки на щеках, словно шел частый дождь. Пахло от Лизы как раз дождем, а не кисленьким потом.
Максим отстранил Гарика, присвистнул:
– Ребята, это похоже на бред! Бред от лихорадки, имею в виду, она заговаривается! – И Лизе: – Давай-ка, детка, в больничку собираться. Так дело не пойдет. Сейчас я тебя отвезу. Сбегаю за машиной, а Ира пока поможет тебе переодеться и вещи собрать на первое время. Что ты выдумала! Болеть в такое время!
– Я тоже… – сопротивляясь, начал Игорь-Гарик, но не договорил.
– Какие дураки! – продолжала кричать Лиза, на виске у нее некрасиво вздулась синяя узловатая жилка. – Вы не слышите, что говорю? Я все поняла. Одну ночь, еще одну ночь надо провести со Скрижалью и Стержнем, и сами сообразите! Какая больничка, я совершенно здорова!
Максим, кратко бросив Гарику: «Успокой!» – уже взбегал по берегу, направляясь в поселок, освещенный терпеливыми фонарями, вспыхнувшими к вечеру.
– Я скоро! Узнаю, куда ее везти, есть ли больница или фельдшерский пункт поблизости. А может, врача сюда доставлю.
Гарик потащил Лизу в девичью палатку, оставшаяся поредевшая часть экспедиции вознамерилась помочь, но Гарик дрожащим голосом спросил:
– Я сам, ладно?
Ирина махнула рукой:
– Ладно, все равно сейчас врач приедет. Или Максим машину пригонит. А вещи я после быстро соберу, что там собирать-то!
Максим вернулся на старенькой, но жизнеспособной «девятке» через четверть часа, оставил машину с водителем у самой кромки спуска и припустил к ним, черный в сумерках песок визжал под его кроссовками. Пахло морем, солью и тревогой. Сергей, Ирина и Рыжий стояли тесно и растерянно смотрели на маленькую пеструю палатку, откуда доносились стоны и всхлипы. Нейлоновая крыша поднималась и опадала бело-синими жабрами, задыхаясь, палатка слабо, но ритмично раскачивалась, только что не скрипела, как старая кровать. Что происходит внутри, было ясно даже рюкзачку, брошенному у скользкого, пусть и не прозрачного выпуклого бока палатки.
– Игорь что, совсем обалдел? – возмутился Максим, шагнул к палатке, но Ирина повисла на нем:
– Подожди! Минутку! Нельзя же врываться сейчас!
– Ну, вы даете! Это что, филиал психбольницы? «Кащенко» на выезде? Но санитары со смирительными рубашками что-то в дефиците нынче! Сергей, ты куда смотрел?! Ты, взрослый человек…
– Ну, – Сергей развел руками, – надо признать, реакция началась стремительно и абсолютно неожиданно для наблюдателей, практически сразу процесс перестал быть управляемым. Что тут сделаешь? Остается только подождать минуту-другую, как предлагает Ирина.
Через ожидаемый промежуток времени из палатки весьма шустро выполз Гарик, испуганно поглядывая на Максима, виновато бормоча что-то вроде:
– Я не хотел, она сама… Да я и не смог бы, но она…
Максим дождался, когда Гарик поднимется на ноги, от души влепил тому затрещину и сам полез в палатку за Лизой. Экспедиция дружно отвернулась и деликатно разглядывала море, пока Лиза не крикнула:
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «ЛитРес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.