Детство босоногое моё

ФРОНТОВИКИ

Посвящается годовщине Великой Победы

Когда говорят о фронтовиках, то всегда вспоминается село, где прошло моё детство. Это было в пятидесятых-шестидесятых послевоенных годах. Мы, пацанва, после школы и во время каникул всё время крутились около взрослых. Эти взрослые всегда были заняты делом. Их обычная работа нам была малоинтересна. Но когда делалось что-то необычное, то от нашей назойливости нельзя было избавиться. Ещё интереснее было, когда работа заканчивалась. А это были или разгрузка парохода с товарами для села (мука, сахар, соль) или окончание строительства самодельного моста через ерик, или ещё какого-нибудь дела. «Дельного дела», как говорила моя маленькая дочь. Как правило, откуда-то появлялось несколько бутылок водки с сургучными пробками, нехитрая, по сельским меркам, закуска: балычок из осетрины, селёдка-залом, жирная вяленая вобла, какая-то зелень. Но ничего иноземного, только своё, советское. Ну и, конечно, уха из только что пойманной в нашей речке рыбы! Варилось это всё в ведре на костре, разложенном прямо у реки. Сборная уха получалась наваристой. «Сборная» – это когда уха варится из разных пород рыб. А здесь были и сазан, и окунь, и сом, и тарашка, и краснопёрка, и лещ, и судак! Рыбы было много -чуть ли не полведра!

Крупные куски выкладывали на широкую плоскую обструганную доску, взятую с ближайшей стройки, – в селе строился новый клуб. Пока ели уху, эти куски стекали и остывали. Куски каждый выбирал по своему вкусу. И чуть присаливал, тоже по своему вкусу!.. Говорят, соль вредна! Но без соли и рыба – не рыба!.. Всего должно быть в меру! «В ассортименте», как любил приговаривать мой отец! Кто-кто, а он-то в рыбе разбирался!

На запах ухи подгребали и другие сельские мужики, народ, в основном, фронтовой!.. А тут ещё пол-литра, другая и… и пошёл разговор о войне, об армии, о колхозных делах: сенокосе и путине, о последнем постановлении партии по строительству коммунизма за 20 лет!

Нет, в городе такой ухи не отведать, да и такой закуски не найти! А где ты, на самом деле, даже в самом раскрасивом городе, с самой расгранитно-расчугунной набережной сварганишь уху прямо на берегу реки? Придётся специально собираться, тащиться за город! А когда мужиков много, а транспорту мало, то это целая канитель! А ещё шофёру пить нельзя! Получается – одним радость, а другим – мука! А здесь, после тяжёлой совместной работы на благо села, все в одном положении! Ведь жёны знают, чем занимались их мужья в такие дни! Ну и чтобы благоверная всё же не вошла в ненужную степень, для гарантии отцы посылали своих сыновей, которые целый день вертелись около них, ещё раз предупредить своих жён, сбить накал:

– Сынок, скажи матери, что я сегодня задержусь после работы. Меня к ужину не ждите. Мы с ребятами посидим у костра, чаю попьём. Сегодня мы большое дело сделали для села. Теперь и муки, и соли, и сахару, и всего прочего на всю зиму хватит, до первого парохода. Так и передай матери, сынок! Ну, беги. На обратном ходе возьми с собой своего закадычного друга Мишку, вместе ухи похлебаете, а то у них без отца голодновато.

И всё заканчивалось мирно. Уже поздно вечером, отяжелевшие от трудной работы и, так сказать, «чая», отцы возвращались домой, ведомые своими отпрысками, чтобы отоспаться и завтра снова в бой.

И правда, война вроде бы закончилась, а для них, фронтовиков, она как бы продолжалась, только уже на мирном фронте. Они все вернулись из боёв израненными, искалеченными – восстанавливать разрушенное народное хозяйство своей родной страны. Никто из них не носил орденов, медалей. Они лежали в сундуках и пришпиливались к выходным пиджакам только на большие праздники, когда шли в сельский клуб на торжественное собрание.

К сожалению мальчишек, сидевших за спинами взрослых у костра, фронтовики, вспоминая за ухой прошедшую войну, мало говорили о боях, шпионах, танках, пулемётах, о фрицах, о Гитлере, а больше о госпиталях, ранениях, контузиях, вспоминали своих боевых товарищей. Произносили названия неизвестных нам городов, мест: Ржев, Ельня, Прохоровка, Чернушки…

– Михаил Григорьевич! – просили мужики юркиного отца, моториста шестисильного рыбкооповского баркаса. – Расскажи, за что орден получил, про подвиг Александра Матросова, ведь вы рядом воевали!

– Этот орден Красной Звезды я получил после тяжёлых боёв, – вспоминал Михаил Григорьевич. – Наш 254-й стрелковый полк в начале 1943 года оттеснял фашиста от дорог – железнодорожных, автомобильных, которые связывали Москву с западными регионами. Немцы отчаянно дрались, строили многочисленные дзоты, из которых буквально косили пулемётными очередями наступающих. В одном из таких боёв у деревни Чернушки Псковской области совершил подвиг Александр Матросов, закрыв своим телом амбразуру дзота. Это решило исход боя в нашу пользу. Впоследствии, как известно, ему, рядовому, посмертно присвоили звание Героя Советского Союза. – Я не был знаком с ним, – продолжал Михаил Григорьевич, – он служил в соседнем подразделении. Да и состав части тогда менялся, ибо потери были значительными. Но видел, как снимали его тело с амбразуры, в похоронах героя участвовал.

Говорили фронтовики и о занятных изделиях, увиденных ими в чужих странах.

– А что, мужики! И в нашем селе стало жить легче! Смотрите: в лодках уже не гребём вёслами – моторы; огород руками не поливам – опять же моторы, и ветряков почти не осталось; до города – на «Ракете» – час делов! Бабы руками тоже меньше доить стали – опять же машинное доение! – говорил мой дядька-танкист, а теперь – колхозный рыбак-моторист, мастер на все руки и большой специалист-самородок по ДВС (двигателям внутреннего сгорания). У него даже циркулярка (дисковая пила) работает от ДВС.

– Всё верно, Пётр Максимыч! Что ни говори, а город стал нам ближе!

– Давайте выпьем за человека, который додумался поставить лодку, то есть судно, на подводные крылья. Смотри, лодка висит над водой, корпусом воды почти совсем не касается! Поэтому и скорость приличная – почти до ста километров в час! И ни пыли тебе, ни запаху! Одни только брызги за кормой! – поддерживал моего дядю сосед-фронтовик.

– А всё же очень долгий путь проходят изобретения до реального внедрения! Почти век, а то и два! Изобретатель за всю свою жизнь так и не увидит своё детище в практическом действии! И это так не только в технике! Возьмите литературу! Ведь современники не оценили по достоинству ни Пушкина, ни Лермонтова, ни Гоголя, ни Достоевского! Потребовалось полтора-два века, чтобы по-настоящему оценить их бессмертные творения! – ввертывал в общий разговор учёную мысль об искусстве директор местной школы, тоже фронтовик с ранением, как-то случайно оказавшийся около костра.

– Да! Пушкин был человек! – говорил, как приглашение к тосту, мой отец – военный шофёр, воевавший и в Монголии на Халхин-Голе, закончивший уже в зрелом возрасте восьмилетнюю вечернюю школу. Им, фронтовым людям, участвовавшим во всех передрягах страны, не удалось получить нормального, систематического образования. Но их, исколесивших пол-Европы по фронтовым дорогам, партия ставила на ответственные посты по восстановлению народного хозяйства страны, разрушенного войной. Недостаток знаний компенсировался жизненным опытом, умением работать с людьми, чему ни в каких институтах не научиться!

Редко им удавалось вот так собраться за ухой и вспомнить былое, помечтать о будущем:

– А что, Савелич! – бывало, скажет мой дед-кавалерист, захвативший обе войны, гражданскую и с Гитлером. – Сейчас вон появились транзисторные радиоприёмники. Удобно! Взял его на лодку, включил: сам работу делаешь, а он тебе все последние известия сообщает… Только батарейки быстро кончаются! В сельпе их нет. Приходится в городе заказывать! А так удобно! Вот плохо, что телефон в селе, в сельсовете, только один. Вот придумали бы телефон без проводов! На фронте ведь были уже рации! А сейчас, говорят, дорогое удовольствие!

Не дожили деды, фронтовой народ, до нашего времени, когда сотовый телефон у каждого школьника, почти в каждой квартире компьютер. И интернет уже не роскошь!

К костру подходит дядя Ваня. Он только что вылез из моторного отделения колхозного баркаса. В одних сатиновых чёрных трусах. На его груди выколот огромный, синий орёл с широко развёрнутыми крыльями. В когтях хищной птицы девушка. Наколка выполнена качественно, выделены самые мелкие детали. На дяде Ване ни одной лишней жиринки, под тонкой кожей виден каждый мускул, путаными верёвками выделяются кровеносные сосуды. Когда дядя Ваня двигается или просто размахивает руками, наколка оживает: орёл взмахивает крыльями, и пленённая девушка пытается освободиться из цепких когтей птицы. – Это мне в плену, в концлагере выкололи. Один пленный художник. Работали в каменоломнях у немцев. Потом бежал. Не поймали, – говорит дядя Ваня и вспоминает названия немецких поселений, через которые его протащила война.

У костра, на уху собрался фронтовой народ. Судьба каждого их них сложилась по-разному и во время войны, и после неё. Но одно их всех объединяло: они были живыми участниками и свидетелями начала Великой Отечественной войны и Дня Великой Победы.

СПЕКТАКЛЬ ОКОНЧЕН – HAPPY END!

Мне очень нравится песня с таким названием в исполнении известной певицы. Столько чувства, энергии! А музыка! Когда услышу только первые ноты, сразу вспоминаю мой, наш сельский спектакль! Единственный!

Как-то еду в субботу вечером на троллейбусе из бани (видите, совсем недавно в нашем городе были и троллейбусы, и бани!). На заднюю площадку входит мой односельчанин, мой бывший учитель физкультуры и тренер Виктор Алексеевич. Случайной встрече обрадовались оба. Стали вспоминать наше славное село, односельчан по прозвищам, непривычным для городского уха.

Весь троллейбус с кондукторшей повернулся к нам. Вдруг в наш разговор вмешивается один из пассажиров:

– Я родился и жил в этом селе, там ещё клуб был. И помните, как в этом клубе вся сельская молодёжь спектакль ставила. Кто артистом, кто помощником в разных делах. Интересно было! Вот такой концерт получился! – подтвердил знаком руки он. – С трёх сёл приезжали смотреть. А как хлопали! А вас обоих вспомнил: вы там артистами были! Жалко, что был только один спектакль.

А дело было так.

В 50-е годы в нашем селе была школа-семилетка. Это днём. А вечером здесь же была вечерняя школа для работающих взрослых, восьмилетка. Мои мать и отец учились в этой школе вечерами, после работы, и таким образом получили обязательное восьмилетнее образование.

Был колхоз, РЫБКООП, ещё работал рыбозавод. И молодёжи, школьников в селе было много. Развлечений было мало. В основном танцы под баян.

Конечно, процветало пьянство.

Видя такую неблаговидную обстановку, молодая учительница русского языка и литературы собрала комсомольцев и предложила силами молодёжи и школьников поставить спектакль.

Ядром спектакля были мы – необученные, самодеятельные артисты.

Распределили роли. Мне досталась роль мальчишки моего возраста, так что перевоплощаться «по Станиславскому» мне не приходилось. Играй самого себя, да и всё!

Надо сказать, подготовка спектакля сплотила большую часть молодёжи, некоторых сдружила настолько, что они потом создали семьи.

Это и понятно – за совместным делом люди полнее раскрываются, выявляются другие, скрытые черты характера – и хорошие, и плохие.

Правда, было и по-другому – один женатый участник спектакля ушёл от своей жены к новоиспечённой артистке.

Т.е., всего было в ассортименте, как любил говорить мой отец, старейший работник советской торговли.

Репетиции проводились в красном уголке правления колхоза. По всей видимости, парторг колхоза был одним из инициаторов постановки этого спектакля. А может быть, было указание «сверху».

О сюжете спектакля говорить не буду. Ведь не в этом же соль!

Ну, обычная жизненная история одной семьи, где, естественно, существует проблема «отцов и детей». Деталей спектакля не помню, но вспоминается, с каким нетерпением мы, «артисты», ждали очередной репетиции.

Наш режиссёр – молодая учительница, вероятно, уже имела какой-то опыт в этом деле. Поэтому постепенно, от репетиции к репетиции, всё пододвигалось к завершающей стадии.

К этому времени на нашей стороне реки уже стоял клуб, перевезённый с другой, рыбозаводской, стороны.

Я, мальчишка, был очевидцем этого «перевоза» клуба.

Сельсовет нанял бригаду плотников – шабашников со стороны.

Как полагается, им выдали первый аванс, и пока они, шабашники, этот аванс не пропили, к работе, несмотря на угрозы со стороны сельской администрации, так и не приступили.

Гудели всю неделю. Село от них стонало. У них были обычные пьяные выходки, но одну я запомнил особенно чётко. Это был как бы финиш пропития первого аванса – два молодых плотника стали «макать» голову старика-бригадира в загаженную дыру сельской уборной, по культурному – туалета. Ещё через день-два, когда деньги от аванса кончились совсем, бригада шабашников начала, наконец, осмысливать работу и готовиться к предстоящим делам.

Пока часть шабашников ещё отсыпалась, бригадир с другим, относительно трезвым плотником нанесли краской обозначения на части здания, которые будут разбираться, перевозиться на другую сторону реки и вновь собираться. Ну, так, как делают при продаже рубленых домов из брёвен, пластин «на вывоз».

Постепенно вся бригада включилась в работу.

Помеченные пластины, брёвна перевозили на телеге к берегу, грузили на плашкоут, на другой стороне реки плашкоут разгружался на другую телегу, и части клуба перевозились к месту строительства.

Фундамента настоящего не было, так, кирпичные столбики… Для деревянных зданий это, по-видимому, допускается. Основные части здания – стены, полы, стропила крыши – были старые. Но окна, двери, часть пола, сцену сделали вновь из свежего леса. У старого клуба крыша была из досок, новую – покрыли шифером. Тогда этот материал был страшным дефицитом.

За всё время строительства было ещё два-три дополнительных аванса, и вся история с его пропитием повторялась практически с абсолютной точностью. Только бригадира больше не макали в дыру уборной. А, может и макали, не могу вспомнить – столько времени прошло.

Но отчётливо помню, что по окончании стройки, при окончательном расчёте попойка была такая, что чертям было тошно! Петухи в доме, где временно жили шабашники, начали кукарекать с обеда!

Дата спектакля долго согласовывалась с правлением колхоза, сельсоветом. Правление колхоза хотело совместить спектакль с отчётно-перевыборным собранием, а сельсовет – с государственным праздником.

Мы жили в этом селе лет десять, и каждый год было отчётно-перевыборное колхозное собрание, и каждый год был новый, не из нашего села, председатель колхоза.

Председатели, которых не выбирали на второй год, уезжали из села куда-то, а председательский дом оставался пустым. В него-то и въезжал каждый раз новый председатель. Не надо строить новый дом! Удобно! И, главное – экономно! Правда, от этого дела в колхозе год от года шли всё хуже и хуже, пока колхоз окончательно не развалился и окончательно не угробил всё наше замечательное село.

Все, особенно молодёжь, ждали с нетерпение этого собрания, так как в наше, сильно оторванное от цивилизации и технического прогресса село по этому случаю привозили кино. Его показывали на улице, бесплатно.

Всё же победила советская власть – сельсовет дал добро поставить спектакль в майские праздники.

Повесили объявление на магазине, в центре села. Дали задание развозчику хлеба Джингурбаю сообщить о спектакле в соседние, близлежащие сёла, куда он, Джингурбай, ежедневно возил хлеб на арбе, т.к. пекарня была только в нашем селе.

Спектакль давали в новом клубе.

В фойе (даже такие слова появились в нашем лексиконе) был организован буфет, в который были завезены дефицитные в то время продукты: шоколадные конфеты в коробках («Драже-грильяж в шоколаде» – так было написано на коробках), ириски «Золотой ключик», пастилу и даже пиво в бутылках. И были сделаны бутерброды.

Мне особенно запомнились бутерброды – в городской булке делался широкий надрез и в него вкладывался кусочек настоящего, с дырками-ноздрями сыра или кусочек копчёной колбасы, нарезанной сильно наискось.

Был ещё сладкий чай, как в школе.

В фойе была ещё одна комната, куда я часто по вечерам наведывался, – это бильярдная. Там много курили, и воздух был там такой, что хоть топор вешай! Лузы были сильно разбиты и поэтому забивались самые «невозможные шары». В этот день, как и всегда, бильярдная была открыта.

В организации постановки спектакля было много вспомогательной, но совершенно необходимой работы: это подготовка самой сцены и её освещение; организация кулис; суфлёрского места, где суфлером была сама учительница-режиссёр; подготовка зрительного зала; противопожарные дела и прочее.

В этой работе участвовали и мои друзья – Юрка и Толька, так как в самом спектакле им не досталось ролей. Я такими работами не занимался, потому что был в основном составе «труппы» и был занят во многих сценах этого спектакля в качестве «артиста».

Из комсомольцев, не занятых в самом спектакле, был организован отряд типа «дружинников».

Таким образом, почти вся молодёжь села была задействована на спектакль. Народ, зрители, начал собираться за час-два до начала.

Первыми пришли старушки. Некоторые принесли с собой скамеечки, табуретки на случай, если сидячих мест не хватит.

Ровно в семь часов вечера был открыт занавес.

На сцене, в импровизированной комнате городской квартиры, появился я и сказал самые первые слова в спектакле: «Корабли вышли за мол…»

Театральный процесс пошёл!

Было два акта. После первого зрительный зал разразился бурными и продолжительными, на самом деле, аплодисментами. Мы, артисты, выходили «на поклон» несколько раз.

В перерыве часть зрителей вышла на улицу, а некоторые, в основном мужики и мальчишки, ломанулись в буфет.

В пять минут весь запас бутербродов и пива был сметён. По тому времени эти бутерброды мне казались чем-то необыкновенным. Хотя мы, жители рыбацкого села, ели паюсную чёрную икру вместо хлеба и эта икра у нас была в печёнках. А это – городская булка, и в ней целый аппетитный кусок копчёной колбасы или настоящего, с дырками, сыра! Вкуснотища! Вы меня извините!

Второй акт начался с небольшой задержкой, так как один из взрослых артистов перебрал пива и застрял в буфете, но его вовремя отловили, так что он не успел дойти до «кондиции», и спектакль общими усилиями был спасён.

Зрители этой заминки даже и не заметили.

После окончания спектакля «на поклон» под бурные аплодисменты вышла и главный и единственный режиссёр и постановщик спектакля – наша молоденькая учительница.

Наш единственный спектакль, который нам не суждено было повторить, закончился полным триумфом. Гордость переполняла наши молодые сердца. Мы, «актёры», строили радужные планы на будущее. Увы, многим из них не суждено было сбыться.

Через много лет, при встречах с односельчанами, мы с гордостью вспоминаем наш удивительный спектакль в нашем замечательном селе.

P/S: А та молоденькая учительница-режиссёр нашего спектакля вскоре вышла замуж за одного из «артистов» этого спектакля, кстати, за сына одного из очередных председателей колхоза.

ПО ТОНКОМУ ЛЬДУ…

Проползал как-то ранним зимним утром в овчинном тулупе по тонкой, прозрачной как стекло, корке льда, стянувшей за одну морозную ночь майну посредине Бахтемира, оставленную вечерним ледоколом.

Я был в гостях у дочери, в селе. Она недавно вышла замуж и добилась распределения после окончания института в сельскую местность с предоставлением жилья, чтобы жить самостоятельно и ни от кого не зависеть.

Гостил субботу и воскресенье, а в понедельник надо успеть на работу в город. Обычно нормальную переправу на алюминиевой шлюпке налаживали часам к девяти. Таких, как я, которым некогда ждать, набралось человек пять.

Первым пополз местный, уже опытный в этом опасном деле. Тонкий лёд заметно прогибался под проползавшем на пузе человеком, но не ломался. На всякий случай, ползущего обвязывали верёвкой. Я тоже пополз. Всё обошлось благополучно.

И мне вспомнилась давняя «ледовая» история, которая произошла в моём, самом лучшем на земле селе Алгара, где прошло всё моё детство.

Дело было так. В наше отдалённое, за пятью паромами от райцентра, село иногда привозили кино. Редко, очень редко, но зато эти фильмы мы смотрели всем селом, потому что других достижений цивилизованного мира мы не видели. Это обстоятельство объединяло сельчан, не в пример городским.

О том, что к нам завтра приезжает кинопередвижка, сообщили утром из района на единственный сельсоветский телефон. Телефон был с ручкой. Если ручку не покрутить, то ничего и не услышишь. Видимо, этой ручкой раскручивался генератор тока, от которого и работал этот допотопный телефон. (Пришла мысль, а что если современные сотовые снабдить этой ручкой вместо подзарядки, тогда застрявши на шестисотом Мерседесе в лесу, можно всегда вызвать автосервис или МЧС, или самого Сергея Шойгу!)

Секретарь сельсовета написала на бумажке название фильма и отдала её мальчишке, случайно пробегавшему мимо сельсовета, наказав при этом пацанёнку:

– Ванёк! Передай дядь Саше, завклубом. Скажи, пусть сегодня напишет два объявления: одно повесим на наш магазин, а втрое отдадим дяде Джингурбаю, пусть прикрепит объявление на свою хлебную повозку. Может, и с других сёл к нам придут кино посмотреть.

Ванька птицей полетел с этой бумажкой в клуб.

После обеда на деревянной стене нашего единственного магазина висело объявление: такого-то числа в 6 часов вечера, в клубе будет демонстрироваться кинофильм «Потомок Мульду».

Такое же бумажное объявление было прибито четырьмя гвоздями через картонные квадратики на фанерный хлебный ящик, установленный на телегу развозчика хлеба Джингурбая, чёрного от природы и вдобавок перекалённого нашим южным, беспощадно жгучим, солнцем старика-казаха.

В нашем селе была изба-читальня, т.е. библиотека, и мы, школьники, всё, что там немногого было про приключения, прочитали. А была там, собственно, одна книжка «Зверобой» Фенимора Купера. Название завтрашнего фильма «Потомок Мульду», говорило само за себя: это будет кино про краснокожих индейцев с перьями на башке, вооружённых луками с ядовитыми стрелами, тамагавками (топорами), будут снимать скальпы и т. п.

Весь день перед вечерним сеансом мы играли в индейцев.

Мы, аборигены, стреляли по местным свиньям и каргам (воронам) из самодельных луков стрелами из камышинок с самодельными наконечниками из металлической ленты, которой обивались упаковочные деревянные ящики.

Кидали складные ножи в старую дверь сарая. Маленьких топориков у нас не было, поэтому обошлись без тамагавков.

Ничего не получилось и со скальпами т.к. не было желающих подставлять свою голову под химический карандаш, которым понарошку обозначалась бы граница скальпа. Таким образом, к просмотру индейского кино мы, мальчишеское племя, основательно подготовились.

Наконец, началась демонстрация фильма в нашем клубе – избе-читальне.

Затрещал кинопроектор передвижки и на экране сразу высветилось название фильма «По тонкому льду». Зал зашумел:

– Что? Другое кино крутить будут? В объявлении написан другой фильм!

Киномеханик на время остановил аппарат, включил свет и спросил:

– Что за шум, товарищи? Кино я вам привёз, то какое и было запланировано. «По тонкому льду» называется. Хороший фильм.

– А у нас на объявлении написано другое кино: «Потомок Мульду», – возразили зрители.

– Я записала название так, как мне передали по телефону, – вмешалась секретарь сельсовета. – Слышимость была плохая, поэтому я, видимо, не докрутила ручку телефона и неточно поняла название фильма.

Зал успокоился ответом сельского начальства. Показ фильма продолжился. А фильм, и правда, оказался неплохим – про шпионов, но без скальпов и тамагавков.

Кстати, в нашей избе-читальне, как оказалось, была и вторая книжка Ф. Купера, «Шпион, или повесть о нейтральной территории».

Так, что большой ошибки в названии кинофильма и не было: так, отдельные буквы поменялись местами…

ПЛОТ

На реке раздался незнакомый мощный гудок. Два колёсных парохода, которые регулярно заходили в наше село, свистели по- другому. Мы, сельские пацаны, по их гудкам точно угадывали название этих привычных нам грузо-пассажирских, с деревянными плицами, судов. А это был даже не гудок, а зычная сирена.