Катарсис не для всех

Глава

1.

Я умер.

Просто вырубился, как старый холодильник в съёмной хате. Конец истории, которую я когда-то жил с каким-то дурацким удовольствием. Ни бабла, ни семьи, ни ребёнка — ничего не нажил. Только воспоминания и пара шрамов на душе. Жил одним днём, будто ещё до рождения мне кто-то сунул в руку инструкцию: «Не лезь в ипотеку на сто лет, лох. Всё равно не успеешь выплатить».

Каждый раз после вечеринок я лез в кошелёк и видел там жалкие копейки. Становилось грустно. Счастье, блядь, действительно продаётся на развес. Но грусть проходила быстро — воспоминания о том, как мы ржали до слёз под дешёвый алкоголь, были в сто раз ярче, чем заваривание третьего чая из одного пакетика и выскребание ложкой остатков сахара со стенок банки.

Раньше я думал о смерти, как все нормальные идиоты. Представлял себе пафосные версии. А оно получилось по-бытовому и по-идиотски. Ни боли, ни красивого финала. Лежу на холодной земле, штаны мокрые от собственной мочи, которая давно остыла. Прохожий пытался меня разбудить, орал в телефон: «Человеку плохо!» Ошибся, дядя. Мне сейчас пиздец как хорошо. Завтра тебе на работу, а мне — никогда.

И вот в этой мёртвой тишине, пока тело остывало, в голове полезли воспоминания. Яркие, будто вчера было. Только теперь я вижу то, чего маленький я не понимал.

_____________________________________________________________________________

Детский сад стоял между сопок в забытом богом посёлке. При Союзе тут жизнь кипела, а сейчас доживают те, кто привык, кто не смог свалить и кто решил, что лучше быть крутым в деревне, чем лохом в большом городе. Мне тогда было не с чем сравнивать. Посёлок казался огромным миром.

В нашей тусовке все уже тогда были до жути разными. Девочки в три с половиной года получали первые инструкции от мам: «Мужик должен». Уступи место, пропусти вперёд, не дай сдачи. Мы, пацаны, кивали и принимали правила игры, не понимая, что это первый урок человеческой хуйни, который будет работать всю жизнь.

А когда одна мелкая бешеная сука начинала дерзить, обзываться и лезть с кулаками — мы стояли в полном ступоре. Бить девочек нельзя. Даже если она реально заслуживает по ебалу. Взрослые улыбались и говорили «девочки — они такие». Уже тогда я видел эту глупость, но не мог назвать её своим именем. Эта тварь вырастет и будет пользоваться индульгенцией всю жизнь. Рано или поздно кто-то не выдержит и влепит. А потом того парня накажут. И она опять останется «правой». Классика.

Среди пацанов тоже хватало уникумов. Некоторые уже в садике были конченными задротами — загонялись какой-то хернёй так, что даже нам, детям, становилось неловко. Все мы катали машинки, мечтали быть Человеком-пауком или Бэтменом, но нормальные пацаны изучали мир руками: ломали, строили, дрались, мирились. А эти... уже тогда репетировали свою будущую серую жизнь за монитором.

Мы были громкими, бессмысленными и отчаянно весёлыми. И уже тогда, не понимая этого, репетировали взрослую жизнь во всей её красе: ложь, двойные стандарты, борьбу за статус и вечное «мне нельзя, а ей можно».

_____________________________________________________________________________

Я лежу тут, на холодной земле, и думаю: блядь, как же рано мы начинаем быть идиотами. Просто тогда это выглядело мило и безобидно. А сейчас, мёртвому, мне наконец-то всё видно насквозь. И от этого одновременно смешно и так грустно, что хоть плачь.

Прохожий дождался скорую. Вместе с ней приехали и менты. Вокруг начала собираться толпа — эти вечные любители бесплатного шоу. Стоят, пялятся на моё тело, как на свежий труп в сериале. Бабы прикрывают рот рукой, будто это поможет сдержать «ах, какой ужас». Мужики чешут яйца через карман и тоже не отводят глаз.

Зачем, суки? Какой в этом смысл? Просто ещё одно доказательство, что человек — животное, которому до жути интересно смотреть на чужую смерть. Главное, чтобы не свою.

Доктор в синей форме растолкал толпу, присел, приложил два пальца к моей шее, посветил фонариком в уже мёртвые глаза. Убедился, что лечить тут некого, встал и что-то тихо сказал ментам. Те сразу подошли к прохожему и начали его прессовать: как нашёл, что видел, кого видел, а может, это ты его и прикончил, а?

Классика. Даже после смерти человека первым делом ищут, кого бы посадить.

___________________________________________________________________________

В начальной школе на переменах мы играли в ментов и бандитов. Я, насмотревшись фильмов про итальянскую мафию и наигравшись в компьютерные стрелялки, всегда выбирал сторону «зла». Мне нравилось быть плохим, но благородным. Мафиози в дорогом костюме, с кольцом на пальце, с кодексом чести — вот это было круто по-настоящему.

Ганстерская философия завораживала. А в девяностые, по легендам, которые ходили по посёлку, всё было вообще пиздец как эпично: спорти́ки в адидасах выезжали на девятках кошмарить коммерсантов. Беспредел, бабки, власть. Я романтизировал тех, кто якобы жил «по понятиям», а не просто бил и стрелял куда попало. Менты же везде были одинаковые — продажные, циничные ублюдки в погонах. Кто-то умный сказал: не осуждай ментов, журналистов и шлюх — они служат любой власти. Эта фраза засела во мне крепко.

Даже само слово «погоны» меня смешило. Созвучно с «погонялом». А погоняло обычно давали тем, кого можно было послать за пивом. Уже тогда, в начальной школе, я чувствовал эту человеческую глупость: мы играем в роли, придумываем себе красивые маски, а на деле просто репетируем будущую серую хуйню. Одни будут крышевать, другие — стучать, третьи — стоять в толпе и пялиться на труп.

Я не хотел быть ментом. Не хотел носить форму и делать вид, что служу закону в мире, где закона никогда и не было. Лучше уж быть красивым бандитом в костюме, чем серым циничным служакой.

_____________________________________________________________________________

Я лежу тут и думаю: ничего не изменилось. Толпа всё так же пялится, менты всё так же ищут крайнего, а человек с детства учится выбирать между двумя видами говна — и радуется, если получилось выбрать «покрасивее».

Глупость не появляется в тридцать лет. Она с нами с горшка. Просто потом мы учимся называть её «жизненным опытом».

Герой моего детства, тот пацан в начальной школе, который выбирал быть «гангстером в костюме», сейчас бы сильно охуел. Потому что вместо благородного волка он увидел бы стаю жирных шакалов, которые дерутся за объедки у кормушки системы.

Нет больше красивых мафиози. Есть менеджеры среднего звена криминала. Те же самые человеческие пороки — жадность, трусость, желание быть сверху, — просто упакованы в более дорогой костюм и белый Range Rover. Деньги остались. А вот уважения, чести и той самой «настоящей крутости» — почти не осталось.

И вот ты лежишь мёртвый на земле, а толпа зевак вокруг всё так же пялится, менты топчутся, и понимаешь: вся эта хуйня — от детских игр до взрослой преступности — одна большая игра в статус. Только ставки растут, а люди становятся всё мельче.

Грустно, блядь. Но смешно.

2.

Серый уазик почти вплотную подъехал к толпе. Мотор ровно урчал, выхлоп пах гарью и прогретым маслом. Санитары вытащили носилки — металл тихо звякнул — и попросили людей расступиться. Кто-то сзади громко сглотнул. Шоу заканчивалось.

Меня взяли за запястья и щиколотки. Пальцы санитаров были тёплыми и чуть влажными. Земля под спиной ещё хранила вечерний холод. Переложили на жёсткую ткань носилок, накрыли тяжёлым брезентом — он пах пылью, старой резиной и чужими смертями. Двери хлопнули. Стало темно. Пахло бензином, спиртом и моей остывающей мочой.

Машина тронулась. И память, как назло, открыла другую «буханку».

_____________________________________________________________________________

Квартира после школы всегда пахла одинаково: дешёвая водка, маринованные огурцы, сигаретный дым и чуть-чуть подгоревшим маслом с утра. Мать уехала на учёбу ещё накануне. Отец сидел на кухне в маечке, красный, весёлый и уже пьяный. На столе стояла початая бутылка, нарезанный хлеб, банка шпрот и пепельница из-под них же — полная окурков. Телевизор в комнате бормотал мультики, но я уже не мог усидеть. Сладкого хотелось до злости.

В аптечке на верхней полке шкафа стояла старая жестяная коробка. Я знал, что там есть витамины — жёлтые, круглые, в сладкой оболочке. Мать иногда давала по одной после обеда. Я пододвинул стул, залез, открыл коробку. Внутри было много всего: пузырьки, блистеры, вата. Одна банка без этикетки. Внутри — маленькие шарики в коричневой глазури. Похоже. Я насыпал себе на ладонь штук пять и закинул в рот сразу.

Горечь ударила так, что глаза заслезились. Я быстро прожевал и проглотил, запивать было нечем. Остался противный металлический привкус. Вернулся к телевизору, сел на ковёр и попытался досмотреть мультик. Через десять минут веки стали тяжёлыми, а в животе поднялась странная теплота, которая быстро перешла в слабость. Я прилёг прямо на пол.

Потом всё поплыло. Отец почему-то сидел рядом на корточках и тряс меня за плечо. Голос был громкий, но доходил будто через вату. Я видел его рот, красные глаза, но ответить не мог — только слабо кивал и снова проваливался. В какой-то момент меня подняли. Ледяной воздух ударил в лицо, когда вынесли на улицу. Фонари растянулись жёлтыми полосами.

В скорой пахло острым спиртом и резиной. Качало. За окном мелькали голые ветки. Низ живота свело тупой, стыдной болью — очень нужно было в туалет. Я попытался сказать, но язык не слушался. Только жалобный звук.

Женское лицо наклонилось близко. От неё пахло холодным воздухом и чем-то аптечным. — Что хочешь, маленький? — Пипи… — получилось почти неслышно. — Семёныч, тормози у обочины!

Машина дёрнулась. Но было уже поздно. Тепло разлилось между ног, постесняться я уже не успел — сознание снова уходило. Последнее, что я почувствовал — её сухую прохладную ладонь на лбу. — Не переживай. Скоро приедем. Всё будет хорошо.

Потом был яркий свет больничного коридора и унизительное, бесконечное промывание. Тёплая вода с двух сторон. Горькая витаминка всё ещё стояла где-то в горле. Я лежал и думал только одно: больше никогда не полезу в аптечку.

_____________________________________________________________________________

Серая буханка остановилась у морга. Дверь КПП скрипнула. Никто не торопился. Брезент на мне остывал.

Второй раз в жизни я ехал в уазике лёжа и в собственной моче. В первый раз меня ещё гладили по голове и обещали, что всё будет хорошо. Сейчас никто ничего не обещал. Просто везли туда, откуда уже не возвращаются.

Тогда меня отмыли, переодели и оставили жить. Сейчас просто положат на холодный стол и вскроют.

Разница — в одной прохладной ладони на лбу. И в том, что тогда я ещё мог испугаться. А сейчас уже нет.

Свобода.

С самого детства все мечтают стать взрослыми. Не знаю, как у остальных, но для меня «быть взрослым» означало одно — свободу. Самому решать. Не делать то, что велят. Как же я, блядь, ошибался.

Сначала ты подчинён родителям. Потом школе: учи, пиши, стирай с доски, собирай листву на субботнике вместо нормальной физкультуры. Потом приходит возраст, когда указания начинают сыпаться уже от других людей. А тем, кто попал в армию, — вообще пиздец. Не зря говорят «служить». Надел зелёную форму — и ты уже не принадлежишь себе. Ты звено в длинной цепочке: верховный отдаёт приказ генералу, генерал — полковнику, и так до самого низа. А внизу стоит рядовой, который в итоге копает картошку на даче у майора. Испорченный телефон в чистом виде. Вряд ли сверху звучало именно «иди копай картошку, сынок».

При жизни способов почувствовать свободу было немного, и все они были жалкими. Напиться до чертиков. Прыгнуть с парашютом. Выключить телефон. Уйти в лес. Временные побеги. Как будто организм иногда уставал от рутины и требовал «чего-то другого» — лишь бы не работа, не задачи, не начальник.

А сейчас, будучи холодным мясом, я свободен по-настоящему. Плевать уже, что будет с этим мешком, который таскал меня всю жизнь. С рождения я был его заложником. Он командовал: хочу жрать, хочу спать, хочу ебаться, хочу тепла, хочу новизны. Классическое потребительское рабство. Когда организм не получал своего — он устраивал истерику и забирал всё внимание себе. Даже те редкие «свободные» моменты были всего лишь ещё одной его прихотью. Он устал от одного и потребовал другого. Вот и вся свобода.

Теперь мешок лежит и остывает. А я наконец-то никому ничего не должен. Ни родителям, ни школе, ни майору с его картошкой, ни собственному желудку.

Вот она — настоящая взрослость. Только до неё добираешься уже мёртвым.

Девочка со вкусом текилы

Когда меня запихнули в тесный холодный ящик и захлопнули дверь, стало тихо, темно и до отвращения скучно. Воспоминания ещё мелькали, но уже не цепляли. Я теперь труп. Скоро разрежут, зашьют, кинут в деревянный ящик и скормят червям. Или сожгут — уж лучше так.

Вдруг где-то за дверью звякнули бутылки. Я дёрнулся. Труп не должен слышать звон стекла. Может, это клиническая смерть? Может, я ещё жив и просто лежу с отключившимся мозгом?

Я попробовал постучать. Рука прошла сквозь металл, как сквозь дым. Я вывалился из ящика прямо в коридор морга. Дверь холодильника осталась закрытой.

Блядь.

Я реально призрак.

— Эй. Ты не в курсе, что тут происходит?

Голос сзади. Я обернулся.

Передо мной стояла девчонка. Лет двадцать пять. Чёрный короткий костюм, ошейник, шорты, которые обтягивали круглую задницу так, что даже мёртвому становилось не по себе, и глубокое декольте с татуировкой, обводящей грудь. В руках — две бутылки: текила и какая-то травяная дрянь. На поясе, как патроны, торчали шоты и солонка. Классическая текильщица. Моя слабость при жизни. Сколько денег я оставлял таким в клубах за улыбку и налитый шот…

— Привет, — сказал я. — Сам пока нихуя не понимаю. А ты как здесь оказалась? Живая?

Я ткнул её пальцем в плечо. Палец не прошёл насквозь. Ощущение было странное — не тепло и не холод, просто плотность.

— Не знаю, — она поморщилась. — Последнее, что помню: ударилась башкой о барную стойку. Потом всё как в мультике. Мы что, в морге?

— Ага. Два жмура в холодильниках. Я вон из того вылез. С такой компанией скучно не будет. Тем более у тебя есть бухло. Давай выпьем за знакомство.

— Какое нахуй «выпьем»? Я мёртвая! Мне двадцать пять, блядь!

— А мне тридцать пять. Тоже мало побегал. Значит, так вышло. Расслабься. Ты просто ушла с работы пораньше. И навсегда.

Она посмотрела на меня тяжёлым взглядом, потом тихо выдохнула:

— Наверное, ты прав. Держи.

Протянула бутылку, налила две рюмки. Мы выпили не чокаясь. Ни вкуса. Ни горечи. Ничего. Как при ковиде, только хуже.

— Мда, — сказала она. — Даже набухаться не получится.

Мы сели прямо на холодный пол коридора. Она поставила бутылки между нами и долго молчала. Потом вдруг заговорила тихо, почти по-человечески:

— Знаешь, что самое обидное? Я всю жизнь работала на эти сиськи и улыбку. Клиенты лапали, оставляли чаевые, обещали золотые горы. А я ждала. Всё время ждала, что вот-вот появится нормальный мужик с деньгами. Не какой-нибудь менеджер среднего звена, а настоящий. Чтобы квартиру купил, чтобы можно было наконец выдохнуть и не трясти жопой под музыку каждую ночь.

Она горько усмехнулась.

— Был один. Обычный. Влюблённый по уши. Носил цветы, ждал под клубом, предлагал «давай будем вместе, я буду стараться». А я ему прямо сказала: «Ты хороший. Но мне нужно больше». Он тогда как ударило. А я… я просто не могла. Деньги решали. Я же не дура. Хороший и бедный — это красивая сказка для фильмов. В реальности хороший и бедный быстро становится уставшим и злым. А я уставать уже устала.

Она провела пальцем по горлышку бутылки.

— И вот итог. Ударилась головой о стойку, на которой столько раз ставила шоты богатым ублюдкам. А тот парень, наверное, до сих пор где-то живой. И, может, даже счастливый. Без меня.

Я молчал. В морге было очень тихо. Только где-то гудел компрессор холодильников.

— Знаешь, — сказал я наконец, — я всю жизнь пытался быть хорошим. Не богатым. Не крутым. Просто нормальным. И тоже нихуя не вышло. Так что мы с тобой, получается, идеальная пара жмуров. Ты ждала денег. Я ждал справедливости. Оба обосрались.

Она тихо рассмеялась. Смех вышел хриплый и короткий.

— Ну и компания. Два неудачника в коридоре морга. С текилой, которая даже не пьянит.

— Зато честно, — ответил я. — Впервые за долгое время можно не притворяться.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.