Первая мировая глазами Третьей. Британия против США

КОНТРПРОЕКТ «НАЦИОНАЛЬНАЯ АДМИНИСТРАЦИЯ»

Германия проиграла, а Италия оказалась в числе победителей в 1918 году, однако, судьба стран в дальнейшем оказалась схожей и радикально отличалась, например, от Австро-Венгрии, Турции или России. Там шпионы-сепаратисты одержали победу, и давно объединённые империи распустили по «национальным» швам14. Стремление к объединению молодых наций не было погашено войной, и, осознав слабость чисто социалистической сепаратистской демагогии, к обеим странам применили, в сущности, один рецепт. Сопротивляться летящему маятнику не стали, пропустили мимо, да ещё наподдали так, что обе страны влетели в другую крайность – фашизм, то есть высшее развитие представительства в условиях гипернационализма.

Николай I получил от старшего брата в наследство империю и – время на достройку национального государства. Однако в России напрочь отсутствовала национальная аристократия, как в Британии, и национальная буржуазия, как во Франции (национальная аристократия там была до ВФР, но её подмели). Идея построить национальную администрацию принадлежит Александру I. Именно он принял решение передать власть не ограниченному Константину с его неофеодальными взглядами, а более восприимчивому и продвинутому Николаю.

Возможно, эти тезисы нуждаются в прояснении.

Почему в России отсутствовала национальная аристократия? Вовсе не потому, конечно, что люди обучались по-французски или по-английски. Национальная аристократия осознает свои интересы не столько через сословное положение, сколько через положение страны в мире. Попросту говоря, она эксплуатирует не только национальные ресурсы (например, труд), но и ресурсы внешние, опираясь при этом на совокупную мощь государства, которое бессменно возглавляет. В бытовом выражении это следующее: английский аристократ за границу вывозил Англию, а привозил деньги, русский вывозил деньги, ввозил Англию15. Мелкие (но культурные) германские княжества (по сути, города с пригородами) были битком набиты высшей аристократией, их главы имели равный ранг с правящими домами крупных империй, а взаимные браки окружались почётом, но, положа руку на сердце, много ли реального влияния они имели в эпоху национальных государств? На Венском конгрессе все стояли по струнке, пресмыкаясь не то что перед монархами – второстепенными чиновниками мировых лидеров, а на главные переговоры не допускались вовсе. Это были лишь поставщики аристократической крови.

Скажут, что виной тому отстранённость русской аристократии от власти из-за жёсткости самодержавия, но это ложная предпосылка. Франция Людовика XIV была весьма абсолютистской, при этом национальная аристократия там сформировалась (её грубо трамбовали лет семьдесят) и вела сильную партию во всем мире. Если аристократии нужна власть, она её легко берёт, учреждает пожизненный и наследный парламент, выборного монарха и т. п. Была бы цель. Цель имеет естественную природу, это – экспансия, а средства (это уже вещи искусственные) синтезируются высокой культурой. В большей степени внешнее влияние на русскую аристократию (на первых порах даже масоны были излишни) определялось отсутствием сильного начала высокой русской культуры. А именно культура задаёт национальную планку и поднимает её носителей на новый уровень. Высокой культуры катастрофически не хватало Англии в конкурентной борьбе с Францией: весь XVIII век она могла воевать, но не могла вести культурной интервенции в областях французского влияния. Именно тогда англичане открыли величие Шекспира, сначала опробовали на себе, потом на немцах, далее везде. Представители высокой культуры вводились в истеблишмент, получали долю в благосостоянии, – национальном уже благосостоянии, занятие искусствами и науками стало делом благородным, поддержка культуры – не причудой августейшей особы, а нормой, спускавшейся с властной вершины чиновникам в виде понятной разнарядки. В то же самое время придворного поэта Тредиаковского избивал кабинет-министр Волынский, а вскоре ему самому вбили кол – такая культурная норма. Однако прошло несколько лет и русские елизаветинцы того же розлива: тот же самый Тредиаковский, Сумароков, Ломоносов уже состояли в истеблишменте и могли беседовать с обществом о зачатках культуры (ещё не национальной). Чины это подчёркивали. Драматург Сумароков имел чин, равный генеральскому, «полковника» Ломоносова закономерно презирал.

Как французы, утратившие свою национальную аристократию в якобинском терроре и республиках, обрели национальную буржуазию? Кровью и потом, и процесс этот продолжался к концу правления Александра I. У Франции национальная аристократия некогда была, и, как национальное государство, Франция сформировалась раньше прочих. Национальную буржуазию во многом сформировала именно аристократия, вынужденная мимикрировать под обывателей.

Но разве не Пётр I начал выстраивать национальную администрацию, ведь он ввёл чины и табель о рангах? Нет, Пётр выстраивал личную царскую администрацию, которая могла действовать в обход титулов и родовитости. То есть это была не безличная администрация царя вообще, а его, персонально царя-Петра и больше ничья. По наследству этот аналог личной гвардии не передался и не должен был. Карьеру можно было сделать нешуточную, но только в рамках текущего правления. Почти вся администрация смещалась последующими правителями и заменялась на свою, чтобы удержаться на смене вех, нужно было иметь недюжинную хватку. Особенность же национальной администрации – несменяемость при смене верховной власти. Эту задачу осознал Александр I, а воплотил уже Николай. Подавляющая масса профессиональных чиновников переходила от одного императора другому по наследству в качестве двигателя государственной машины, и это было безопасно для монарха-преемника и высшей аристократии. Нигде в мире такого не было – власть наследовалась через сословия и состояния. Даже в республиканских США со сменой президента менялось 90% администрации, к профессиональному внепартийному чиновничеству они пришли уже где-то при Втором Николае. Когда в архаичной Европе осознали отрыв от российской системы управления, Николая Первого заставили воевать одного против всех. Не случайно в александрониколаевское правление начался расцвет высокой культуры, всячески поощрялось образование, науки и развитие технологий.

Национальные государства играют на гораздо более широком поле, нежели феодальные, их поле – весь мир. По сути, они и нужны высшим кругам (по сути, фирмам) для покорения этого мира, поскольку для решения этой задачи требуется максимальная концентрация ресурсов.

Первый вопрос, который возникает у непредвзятого наблюдателя: а зачем вообще нужно национальное государство высшей аристократии, которая, по своей сути, является космополитичной? Ведь у монарха и его ближайшего круга национальности нет. Не принадлежат они и какой-либо нации.

Проще всего ответить так, что это всё придумано для отвода глаз населения, чтобы было удобнее его использовать, например, заставлять бесплатно воевать, то есть, умирать. Так часто и объясняют: дали народу национальную идею, что это – никто не знает, а в добровольцы записываются. (А то ещё говорят, что это само собой так получилось в процессе эволюции государства, где большую роль стал играть торгово-промышленный капитал, но механизм не раскрывается.) Но это ответ верный лишь отчасти. Ведь национальное государство несёт в себе для монархии и олигархии значительные риски: собственно, национальное (а не религиозное) самосознание, неизбежность республиканских идеек и пр. И это ясно заранее. Значит, главное в другом. Ненациональное государство выгоднее при развитии внутреннем и в период свободной экспансии, но имеет проблемы в последней, самой жёсткой стадии колонизации мира, когда приходится сталкиваться с другими расширяющимися империями. Именно тогда возникает необходимость в консолидации всех ресурсов, и национальное государство делает это эффективнее прочих. Иллюстрацией является постепенное поглощение государствами колонизационных компаний, или, правильнее сказать, их слияние.

Экспансия до XVIII в. происходила как проект, финансировавшийся в полном объёме. Небольшая группа головорезов на счёт монарха или акционерного общества отправлялась завоёвывать простые в военном отношении земли. Непосредственные завоеватели получали в случае успеха долю от разового или систематического грабежа. По границам расширявшейся России, например, селились казаки – сухопутные пираты со специфическими правами и обязанностями, превратившиеся течением времени в привилегированное сословие (а поначалу казачили во все стороны). Первыми их приручили (относительно, конечно) поляки, посадив на зарплату, и за право формировать реестр разгорелась смертельная схватка старшин, быстро эволюционировавших в олигархов. При конфликтах внутри Европы использовались небольшие контингенты наёмников с коротким периодом полураспада – на тех же условиях: подённая оплата или доля. Когда денег и добычи стало не хватать, для резни призвали простецов, вооружённых чем попало и хорошо продуманным лозунгом «враг неправильно верит в Бога». На короткое время революционное «чья вера, того и земля» спасло ситуацию, но война превратилась в непрерывную, что совершенно истощило силы. В 1648 правила игры были переписаны, религиозное оружие массового поражения было признано неконвенциональным и запрещено (контрреволюция «чья земля, того и вера»). Крупным державам для войны между собой сначала на континенте, а потом в колониях понадобились профессиональные и хорошо организованные силы, финансировать которые стало на прежних условиях невозможно: денег не было, а доли каждому не дашь.

У Екатерины было государство, но лишь в до-национальной версии, и это не менее австрийской «крыши» предохраняло её от множества неприятностей. При этом (с подачи той же Австрии, конечно), она запретила английские и французские тайные общества, но сделала это тоже тайно, негласно, известив только сами общества и высший круг остального общества, – прочие же в том не участвовали. Беда в том, что отсутствие национального государства при наличии таковых в мире делает власть неконкурентоспособной и неустойчивой в целом, для управления необходим постоянный «ручной режим», а элита, как корпорация владельцев страны, действующих «от себя», не формируется. Личная гвардия, в силу своей естественной малочисленности не в состоянии контролировать госуправление ниже определённой глубины, и глубина эта недостаточна для развития страны в условиях столкновений с другими великими державами при гиперэкспансии. Условно говоря, не присваивают национальное достояние только верхние уровни – оно и без того принадлежит им. Кроме того, гвардия не заинтересована в культурном развитии, её интерес не простирается выше сохранения собственного статуса.

Русская национальная администрация сконструирована Александром I как мощный противовес инструментам, порождённым Францией и Англией для взаимной борьбы – масонству. Произошло это лишь когда Россия во время европейской войны несколько освободилась из под прямого влияния Австрии. Масонство появилось в начале XVIII века как группы влияния друг на друга государств нового типа – национальных, но националов было мало (колхозы построены, присылайте колхозников). Национальной осью стала аристократия и часть духовенства, которой придумали и насадили национальную культуру, пересадив достижения испанцев (во Франции это конец эпохи Людовика XIV). Если не считать исключений вроде Кольбера, другой национальной оси из-за общей неразвитости остального общества в то время быть не могло, но впоследствии к элите прилипла часть третьего сословия, принявшая правила новой игры, за само участие в которой уже предполагался бонус. Масоны были сконфигурированы сверху под новый уровень влияния – зарождавшуюся и получавшую рычаги власти через парламенты среднюю национальную аристократию, то есть младшие дворянские ветви и новую финансовую и промышленную элиту, благосостояние которой в существенной степени зависело от торговой и колонизационной экспансии. Эту новую ветвь общества, получавшую должности и бизнес, склонить к прямому сотрудничеству с иностранным государством было невозможно, поскольку свои выгоды они получали изнутри, а перекупать их было дорого. Но было подмечено, что захватническая идеология большого хапка (включавшая войны, работорговлю, геноцид и ссудный процент) предполагает беззастенчивый атеизм, поэтому для них была сочинена мистико-просветительская абракадабра, под которую дремучих нуворишей незаметно для них ловили в тщательно сплетённые развесистые сети.

В России национальная элита на основе аристократии и духовенства была в XIX веке уже невозможна – бо̀льшая часть её подпала под влияние французского, английского и римского клубов, их можно было только нейтрализовать, но бывших братьев не бывает. Именно поэтому Александра так раздражал процесс «национализации масонов», то есть мимикрия под национальные цели тех, кто был задуман как раз против любой чужой национальной идеи. Справедливости ради, надо сказать, что в России национализироваться стали масоны французские, обезглавленные у себя на родине. Запреты, подписки и высылки, а также прямой разгром наиболее радикальной части («декабристы») привели к тому, что Россия вышла из состояния внутренней угрозы, но для внешней экспансии со столкновениями этого было недостаточно: администрация должна уметь подавлять действия других держав не у себя дома, а в зоне свободной охоты, и вести проактивную игру в чужих домах.

Русская национальная администрация прошла проверку 1848 – 49 годами безукоризненно, как на параде, но предстояла проверка боем.

ПРОЕКТ ПРОТИВ КОНТРПРОЕКТА

Плач о том, что Россия проиграла Крымскую войну, есть результат грубой аберрации, порождённой только реакцией самого Николая. В мировой войне «один против всех» результат был показан более чем достойный – никто никогда лучше не выступал, и причина такого качественного отпора, в том числе, в успешной реформе управления национального государства.

Николай, конечно, имел основания быть разочарованным, но надо понимать его личную точку отсчёта. Брат поднял Россию с пятого на второе место, Николай получил власть в обстановке международного комфорта и сам стремился утвердить страну ещё выше, ведя бескомпромиссную игру с Англией. Брат – без союзников – нашествие из России вымел и вступил в столицу врага, а он не сумел и первого. Поэтому отступление на шаг (на третье место) и военное поражение лично ему казалось провалом общего дела и глубоко личной ответственностью (особенно стыдно было, что подумает брат). Однако Николай такой один. А вот почему его точки зрения придерживаются прочие (внешние) наблюдатели, вообще не понимающие сути дела – это и есть та самая аберрация.

Вдвойне бессмысленно нести околёсицу о технической отсталости России («парусный флот», «ружья кирпичом не чистят», «крепостная армия»…) Никакой отсталости не было. Бежали не впереди, но быстрее многих. Да почти всех. Чтобы не обогнали, Россию и решено было несколько придушить, особенно там, где успех просматривался очевиднее всего, на Ближнем Востоке. И это естественно. Тут обижаться не стоит. Это такая игра. Или играй сам и тогда будь готов к «обидам» или убирай с карты мира задницу: играть будут тобой.

России объявили мировую войну. Никакой политической катастрофы тут нет, более того, налицо определённый успех: коалиционеров было не так много, если не сказать, что наскребли по сусекам. Возглавили её обе крупнейшие морские державы, отсюда и закономерное поражение на море, включая последующее поражение в морских правах. На суше, учитывая размер коалиции и удобство приграничной Турции, особых достижений у союзников не было.

Замечу, что конфигурация Крымской войны в своей основе повторяла альянс, сформированный ещё во время Венского конгресса. И тогда его костяк составляла Англия, Франция и Австрия. Второе пришествие Наполеона I позволило этот союз разрушить, но интересы за прошедшие годы никуда не делись. Факт, что Австрия осталась всё же вне боевых действий надо записать в огромную заслугу николаевской дипломатии, а не в пассив.

Утверждать, что Николай рассчитывал на помощь Австрии, которой он вроде бы помог в 1848 году, совершенно нет оснований. Принципиальное решение против России было принято в 1833 или около того, и Николай прекрасно понимал, на что он идёт, подписывая с Турцией союзный договор. Помощь 1848 года воспринималась в Австрии как отдача старых (в том числе, александровских) долгов, а не аванс. Николай об этом знал, но делал вид, что не понимает и хотел выиграть время. Выиграл, кстати, лет пять.

За что Австрии тоже спасибо, иначе война началась бы раньше и на худших условиях. 1848 год в Австрии – это кроме прочего попытка Англии надавить на Австрию и заставить её вступить в антироссийский альянс без оговорок. Для той же цели закрыли глаза на императорство Наполеона III, которого изначально продвигали не для этого (зачем Англии нужен ещё один император Наполеон?!) То же самое англичане планировали (несколько небрежно, ибо надо было лишь намекнуть) в 1813 году с попыткой переворота в Тироле и на австрийском троне, но тогда за Австрию вступиться было некому, и Франц подписался под шестой коалицией, не желая испытывать судьбу и терпение Англии. А революция-48 в Австрии, несмотря на «помощь» России, таки-удалась: хоть от претензий Венгрии отбились, там был-таки учреждён парламент и введена конституция. За что англичане и бились. Выход из Священного Союза и миграция в стан врагов России (не самым-то и вредным из них) стали следствием этого.