Шёпот портрета

ГЛАВА 1. ПОНЕДЕЛЬНИК, ПАХНУЩИЙ ПЫЛЬЮ И ДОЖДЁМ

Тишина в квартире Веры Орловой имела особую плотность. Это была не просто тишина отсутствия звуков – это была тишина после взрыва, тишина выжженного пространства. Она впитывала в себя всё: скрип половиц, шум дождя за окном, даже биение собственного сердца, делая его глухим и далёким, как эхо из другого помещения.

Вера стояла у окна, держа в руках чашку кофе, который уже остыл, так и не дав ей желаемого пробуждения. Вкус был плоским, как картон. «Депрессия – это не грусть, – подумала она, отставляя чашку. – Это отсутствие вкуса у кофе и цвета у неба». За окном тянулся Орлов – провинциальный городок, застывший в октябрьской серости. Те же дома, та же река, та же медлительная жизнь, что и двадцать лет назад. Она вернулась сюда, чтобы спрятаться. От карьеры в столичном главке, от коллег, от их сочувствующих взглядов. И в первую очередь – от себя. От той Веры, которая год назад не ответила на звонок мужа, потому что разбирала срочный профайл серийного насильника. Через час его и их восьмилетнюю дочь нашли в искорёженной машине на загородном шоссе. С тех пор телефон она ненавидела, а тишина стала её единственным, ненадёжным убежищем.

Она включила музыку. Чет Бейкер, «Almost Blue». Труба, тоскливая и пронзительная, заполнила комнату, но не нарушила тишину – лишь подчеркнула её. Это был её ритуал. Кофе, джаз, взгляд на фотографию на камине. Не для того, чтобы вспомнить, – память была открытой раной, – а для того, чтобы подтвердить факт: да, это было. Да, они были. Да, тебя больше нет.

В одиннадцать должен был прийти первый клиент. Частная практика – её новая жизнь. Консультировала полицию по сложным делам (Костя, старый друг, теперь участковый, иногда звонил), а в остальное время принимала местных жителей с их призрачными страхами и реальными неврозами. Орлов был городом тихих трагедий и громких сплетен.

К одиннадцати пяти в дверь постучали. На пороге стояла Агафья Тихоновна, соседка с первого этажа, в пуховом платке и с глазами, полными паники.

– Вера Петровна, он опять был! – прошептала она, озираясь в пустой коридор.

– Кто, Агафья Тихоновна? – Вера пропустила её внутрь, пахнувшую нафталином и пирогами.

– Тень! В углу за печкой. Шевелится. Я его кормить пробовала – творогом, – старушка говорила с полной серьёзностью отчаяния. – Не берёт. Значит, не кошка.

Вера усадила её, налила чаю. Полчаса она методично, как когда-то на допросах, выясняла детали: время появления, форма тени, звуки. Это была деменция, начинающаяся паранойя, усугублённая одиночеством. Но Вера не сказала этого. Она дала женщине таблетки плацебо (безвредный витамин), сказала, что это «специальная соль от теней, чтобы рассыпать по углам», и назначила новую встречу. Агафья Тихоновна ушла успокоенная, неся в кошелке маленький пакетик с «волшебным» порошком.

«Я лечу призраков призрачными лекарствами, – подумала Вера, убирая чашки. – Ирония судьбы на грани абсурда. Или форма профессионального выгорания».

Когда зазвонил телефон, она вздрогнула. Невыносимая трель разрывала тишину. На дисплее – незнакомый номер с местным кодом.

– Алло?

– Вера Петровна Орлова? – Голос был старый, женский, сухой и чёткий, как удар хлыста по льду.

– Да.

– Меня зовут Анастасия Филипповна Волкова. Вы, я слышала, разбираетесь в… необычных ситуациях. В беспорядках. В доме.

Вера нахмурилась. Волковы. Старая семья, почти легенда. Особняк на окраине, у соснового бора.

– Что именно случилось, Анастасия Филипповна?

– Случилось то, что не должно происходить в доме, где я одна живу последние тридцать лет. Вещи перемещаются. Звуки… не те. И сегодня утром я нашла в библиотеке – разбитую вазу. Фарфор, XIX век. Её невозможно было просто уронить. Она стояла в нише.

В голосе не было страха.Была холодная, аналитическая ярость.

– Вы думаете, кто-то проник в дом?

Пауза.

– Я думаю, что дом… ведёт себя неподобающе. Мне нужен взгляд со стороны. Профессиональный. Говорят, вы были криминальным психологом. Можете оценить… обстановку.

Предложение было абсурдным. Вызывать психолога для диагностики дома. Но в голосе старухи звучала та самая нота – нота человека, столкнувшегося не с криминалом, а с нарушением самых основ его мира. Вера знала эту ноту. Слышала её у родственников жертв, у выживших после катастроф.

– Хорошо, – сказала она, к собственному удивлению. – Когда вам удобно?

– Сейчас, – отрезала Анастасия Филипповна. – Пока ещё светло. Я не люблю сумерки в этом доме. Они здесь… слишком длинные.

Соединение прервалось.

Вера осталась стоять с трубкой в руке, глядя в окно. Дождь усилился, застилая город серой пеленой. Призрак за печкой и «неподобающее поведение» старинного особняка. Орлов встречал её именно так, как она и заслуживала – тихим, непрекращающимся абсурдом.

Она взяла ключи, кожаную сумку с блокнотом и диктофоном. На прощанье взглянула на фотографию. Улыбающееся лицо мужа, смеющаяся дочь.

– Ладно, – тихо сказала она пустой квартире. – Пора выходить из тишины. Хотя бы ненадолго.

Она вышла, заперла дверь и не заметила, как в комнате, опустевшей, проигрыватель сам собой, без посторонней помощи, опустил иглу на ту же самую пластинку. И тишину снова разрезала одинокая, тоскливая труба Чета Бейкера.

ГЛАВА 2. ОСОБНЯК НА ХОЛМЕ

Дорога к усадьбе Волковых вилась вдоль облетевшего соснового бора. Асфальт сменился укатанной гравийкой, а та, в конце концов, превратилась в две колеи, меж которых пробивалась пожухлая трава. Вера ехала медленно, стараясь не цеплять днищем за кочки. «Мерседес» её мужа, старый, добротный W124, казался здесь чужеродным, слишком цивилизованным существом. Он бодро пыхтел, разгоняя стайки ворон, и Вера ловила себя на мысли, что нарушает тишину этого места.

Сам особняк предстал перед ней неожиданно – дорога вынырнула из-под смыкающихся крон, и он возник на вершине пологого холма. Это была не готическая громада из её мрачных ожиданий, а скорее массивное, приземистое сооружение в стиле модерн, с плавными линиями и широкими окнами. Жёлтый кирпич потемнел от времени, но не осыпался. Крыша из темно-зелёной чешуи-дранки местами поросла мхом. Дом не был заброшен. Он был… законсервирован. Казалось, жизнь из него не ушла, а замедлилась до одного вдоха в сутки.

Вера остановила машину перед чугунными воротами с облупившимся гербом – какой-то птицей со сложенными крыльями. Ворота были распахнуты. Она прошла по выложенной камнем дорожке к парадному входу. Дверь, дубовая, с чёрной фурнитурой, открылась ещё до того, как она подняла руку к медному молотку в виде львиной головы.

В дверях стояла Анастасия Филипповна Волкова. Вера мысленно скорректировала свой образ «дряхлой старухи». Перед ней была высокая, прямая как жердь женщина лет восьмидесяти. Седая, коротко стриженная, будто ёжиком, голова. Острое, скуластое лицо с пронзительными серыми глазами. На ней были простые мужские брюки, толстый свитер и поверх – поношенный, но безукоризненно чистый халат. В руках – не палочка, а увесистая трость с набалдашником из тёмного камня.

– Пунктуальность – признак не только хорошего тона, но и незамутнённого рассудка, – произнесла хозяйка, не улыбаясь. – Заходите, Вера Петровна. Не стесняйтесь. Ботинки можно не снимать – полы здесь пережили и не такое.

Голос был тем самым – сухим, командным. Вера переступила порог.

Первое, что она ощутила, – запах. Не затхлости, а сложной, многослойной смеси: восковой полировки по старинному паркету, сухих трав (может быть, полынь), слабого, едва уловимого аромата дорогих духов с ноткой фиалки – и под всем этим, как басовая нота, запах старых, хорошо протопленных печей, въевшийся в стены на столетие вперёд.

– Прямо, пожалуйста, – сказала Анастасия Филипповна, указывая тростью вглубь холла. – Я думаю, нам лучше говорить в зимнем саду. Там ещё сохранилась иллюзия жизни.

Они прошли мимо широкой дубовой лестницы, уходящей на второй этаж. На стенах – не портреты предков, как можно было ожидать, а странные картины: абстрактные композиции из геометрических фигур и размытых пятен. 1920-е, авангард. Вера отметила про себя диссонанс: дом начала века, наполненный искусством его середины.

Зимний сад оказался огромной пристройкой с высокими, почти до пола, окнами, выходящими в заросший, но всё ещё угадывающийся регулярный парк. Стеклянная крыша была местами заклеена пластырями из фанеры. Растения в кадках и на стеллажах в основном были засохшими, но несколько кактусов и один огромный, пышный папоротник цепко держались за жизнь. В центре стояли два плетёных кресла и столик. На нём – серебряный поднос с самоваром-грелкой и двумя фарфоровыми чашками.

– Садитесь, – сказала хозяйка, делая это первой с такой лёгкостью, что Вера усомнилась в необходимости трости. – Чай? Он, правда, уже не первой свежести. Как и я.

– Спасибо, – кивнула Вера, занимая второе кресло. Она привычно окинула взглядом пространство, оценивая его с профессиональной точки зрения. Много точек входа (двери, арка). Хорошая освещённость. Никаких явных признаков беспорядка или вторжения.

– Вы осматриваете комнату как следователь, – заметила Анастасия Филипповна, наливая чай. – Это обнадёживает. Большинство приходящих сюда в последнее время осматривают её как мародёры или туристы.

– Вы упомянули о беспорядках, – мягко начала Вера, доставая блокнот и ручку. – Конкретные примеры?

Старуха отхлебнула чаю, её глаза сузились.

– Конкретное. Вчера вечером я поставила книгу на этот столик. «Гиперболоид инженера Гарина», Толстой. Утром её не было. Нашлась она на рояле в гостиной. Открытой на странице с описанием смерти главного героя. Я рояль не открывала два года. Он расстроен.

– Может быть, вы забыли?

– Я не забываю, где оставляю книги. Это правило. В семнадцать лет я служила радисткой и шифровальщицей. Одна ошибка в записи – и смерть для десятков людей. Привычка к порядку въелась в кости.

– Посторонние в доме? Прислуга?

– Прислуги нет тридцать лет. Садовник, Семён, живёт в сторожке у ворот. Он немой. Война. И он не входит в дом без моего звонка. А звоню я редко.

Вера делала пометки. «Обсессивно-компульсивные черты. Чёткая структура мышления. Паранойя? Или реальная угроза?»

– Звуки, которые вы упоминали?

Анастасия Филипповна помолчала, глядя в окно, на клубящийся за стеклом туман.

– Шаги. Наверху. Когда я нахожусь внизу. И наоборот. Не быстрые, не крадущиеся. Обычные шаги. Как будто кто-то просто ходит по своим делам. Но в этом доме, Вера Петровна, кроме меня, ходить некому. И ещё… музыка. Иногда. Очень тихая. Старинный вальс. Будто из граммофона. У меня граммофона нет.

– Вы проверяли?

– Проверяла. Каждый раз. Ничего. Тишина. Та самая тишина, которая громче любого вальса.

Вера почувствовала знакомый холодок у основания позвоночника. Не страх, а интерес. Кейс приобретал очертания.

– Можно осмотреть дом?

– Именно для этого я вас и позвала, – старуха поднялась. – Начнём с гостиной. Там, кстати, ваза. Та самая.

Они вышли из зимнего сада обратно в холл и повернули в арочный проём справа. Гостиная была просторной, с высоким потолком, украшенным лепниной в виде виноградных лоз. Мебель, покрытая белыми чехлами, напоминала призраков. Камин из чёрного мрамора. И на каминной полке – пустое место в слое пыли, где когда-то стояла ваза.

– Осколки я убрала, – сказала Анастасия Филипповна. – Беспорядок терпеть не могу. Но вот что странно: осколки лежали не просто на полу. Они были аккуратно сложены в центре комнаты. Стопочкой. Пирамидкой.

Вера подошла к месту. Никаких следов на паркете. Ни пыли, ни царапин от падения.

– И это не всё, – голос хозяйки прозвучал сзади. – Посмотрите туда.

Вера подняла глаза. Напротив камина, на стене, висел портрет.

Она замерла.

На полотне, в золочёной раме, была изображена молодая женщина в бальном платье цвета бледной лаванды. Она сидела в кресле, похожем на то, что сейчас стояло в углу, и держала в руках закрытую книгу. Тёмные волосы были убраны в сложную причёску, на шее – единственное украшение, тонкая золотая цепочка. Но не платье, не причёска и даже не странная, чуть отрешённая улыбка на губах привлекли внимание Веры. Это были глаза. Большие, серые, почти прозрачные. Они смотрели прямо на зрителя. И в них был не просто взгляд. В них была… осведомлённость. Знание чего-то, чего не должен знать застывший образ на холсте.

– Мария Волкова, – произнесла Анастасия Филипповна. – Моя бабушка. 1913 год. Художник – какой-то модный портретист из Петербурга. Говорят, он влюбился в неё во время сеансов и после этого навсегда уехал из России. Портрет висит здесь с тех пор.

Вера не могла оторваться. Профессионал в ней отмечал мастерство исполнения, психологическую глубину. Женщина в ней чувствовала странное, почти магнитное притяжение. А бывший профильер в ней фиксировал одну деталь: выражение глаз Марии Волковой было идентично выражению в глазах её внучки, Анастасии Филипповны, когда та говорила о «неподобающем поведении» дома. Тот же холодный, аналитический, всепонимающий взгляд.

– Она… на вас похожа, – сказала Вера, наконец отводя глаза. Они слегка заболели, будто от яркого света.

– Говорят, что да, – старуха подошла к камину и опёрлась на трость. – И характер, говорят, был схожий. Упрямый. Любопытный до безумия. И она тоже… слышала шаги. По крайней мере, так гласит семейная легенда.

Вера повернулась к ней.

– Какая легенда?

Анастасия Филипповна устремила свой пронзительный взгляд куда-то за спину Веры, будто видя там не пустую стену, а что-то иное.

– Говорили, что в этом доме живёт не только семья. Что здесь есть… гость. Или хозяин. Который иногда напоминает о себе. Мария пыталась с ним общаться. Через спиритические сеансы, которые были тогда в моде. И, по слухам, ей это удалось. А потом… потом она исчезла. В 1919 году. Просто вышла из дома и не вернулась. Исчез и знаменитый волковский бриллиант – фамильная реликвия. Совпадение, не правда ли?

В комнате стало тихо. Настолько тихо, что Вера услышала, как где-то за стенами дома заскрипела ветка о стекло.

– Вы думаете, эти «беспорядки» как-то связаны с… вашей бабушкой? – спросила Вера, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально.

Анастасия Филипповна медленно перевела на неё свой взгляд. В её глазах мелькнула искорка чего-то, что могло быть и иронией, и безумием, и бездонной печалью.

– Я думаю, дорогая Вера Петровна, что в этом доме ничего не происходит просто так. И если портрет Марии, который молчал сто лет, вдруг решил привлечь к себе внимание… то нам всем стоит насторожиться. Особенно теперь, когда в библиотеке лежит мёртвый человек.

Вера почувствовала, как по спине пробежал холодок, уже не от профессионального интереса.

– Мёртвый человек? – переспросила она, и её голос прозвучал чуть хрипло.

– А разве я не сказала? – Анастасия Филипповна слегка наклонила голову, и её губы дрогнули в подобии улыбки. – Да. Сегодня утром. В библиотеке. Мне кажется, пора вам его увидеть. И решить для себя, Вера Петровна, что здесь происходит: преступление или нечто, для чего у вашей криминальной психологии ещё нет названия.

Она повернулась и твёрдым шагом направилась к выходу из гостиной, оставив Веру наедине с безмолвным, всевидящим взглядом портрета Марии Волковой.

ГЛАВА 3. ЗАПАХ СТАРОЙ БУМАГИ И МИНДАЛЯ

Вера последовала за Анастасией Филипповной по коридору, ведущему вглубь дома. Её мозг, переключившийся в режим «рабочая поездка», теперь резко перезагрузился в режим «место преступления». Все личные мысли, джаз, вкус плоского кофе – всё это отступило, уступив место холодной, ясной концентрации. Мёртвый человек. Всё менялось.

– Почему вы не вызвали полицию сразу? – спросила она, догоняя хозяйку.

– Я вызвала вас, – не оборачиваясь, бросила та. – Вы – профессионал. Участковый, Константин Игоревич Белов, человек хороший, но… ограниченный. Он увидит падение, несчастный случай. Я же вижу сцену. А сцены, как и картины, требуют правильного взгляда для интерпретации.

Они миновали столовую с огромным пустым столом, прошли через маленькую курительную комнату, стены которой были обиты потертым тиснёным сафьяном. Воздух здесь был другим – тяжёлым, спёртым. Пахло не пылью и воском, а старой бумагой, сыростью и… чем-то ещё. Сладковатым, горьковатым запахом. Миндаля.

Вера остановилась, вдыхая.

– Вы чувствуете?

– Чувствую, – кивнула Анастасия Филипповна, тоже замедляя шаг. – Последние два дня. Сначала слабее. Думала, показалось. Сегодня утром – вот такой. Как в аптеке моего детства. Цианистый калий, если я не ошибаюсь, пахнет миндалем. Хотя я могла и забыть. Память – штука ненадёжная, несмотря на всю мою дисциплину.

Она говорит о яде с ледяным спокойствием, отметила про себя Вера. Либо шок, либо стальные нервы. Скорее второе.

Дверь в библиотеку была массивной, дубовой, с бронзовой ручкой в виде совы. Она была приоткрыта.

– Я не входила, – сказала хозяйка. – Увидела из коридора. Дверь была вот так же приоткрыта. Я позвонила вам.

Вера кивнула, доставая из сумки одноразовые латексные перчатки (она всегда носила их с собой, привычка) и диктофон. Она включила запись, произнеся дату, время, место и своё имя тихим, ровным голосом.

– Оставайтесь здесь, пожалуйста, – сказала она Анастасии Филипповне и, не дожидаясь ответа, толкнула дверь.

Библиотека оказалась круглой залой-ротондой, уставленной книжными шкафами от пола до куполообразного потолка. В центре комнаты, под светом, падавшим из стеклянного купола (день был пасмурный, свет был серый, рассеянный), на персидском ковре лежало тело мужчины.

Вера подошла медленно, сканируя пространство. Никаких признаков борьбы. Книги на полках ровные. Стол у окна завален бумагами, но беспорядок рабочий, не хаотичный. Её взгляд вернулся к телу.

Мужчина лет пятидесяти, щуплый, в очках в тонкой металлической оправе, которые съехали на кончик носа. Одет в неброский коричневый свитер и поношенные брюки. Руки раскинуты в стороны, словно в удивлении или в попытке обнять пол. Голова повёрнута влево, лицом к камину, в котором, судя по слою пепла, не топили много лет. Но не это привлекло внимание Веры.

Тело лежало в странной, почти ритуальной позе. Не как упавший, а как уложенный. Пятки вместе, носки врозь. Прямая линия от макушки до пят. И главное – его открытые глаза были направлены не в потолок, а в сторону небольшого столика у стены, на котором под стеклянным колпаком стояла миниатюрный портрет. Та же женщина – Мария Волкова. Только здесь она была изображена в профиль, моложе, с более открытым, мечтательным выражением.

Он смотрит на неё, подумала Вера. Или его положили так, чтобы он смотрел.

Запах миндаля здесь был сильнее, почти удушающий. Вера присела на корточки, не касаясь тела. Цвет кожи – характерный розовато-красный цвет. Цианиды. Быстрая смерть. Судя по отсутствию следов рвоты и непроизвольных испражнений, доза была огромной, смерть наступила почти мгновенно. Она осторожно осмотрела руки. На правой ладони, прижатой к ковру, – тёмное пятно, похожее на ожог или химический ожог. И в пальцах, почти незаметно, зажат обгоревший уголок бумаги.

Вера аккуратно, пинцетом из того же всегдашнего набора, извлекла клочок. Бумага была плотная, старого образца, с водяными знаками. На ней угадывались несколько слов, написанных выцветшими чернилами: «…не могла позволить… проглотила свет…». И ниже часть печати или экслибриса: «Орл… Арх…».

Орловский архив. Значит, этот человек – Петр Ильин, архивист, о котором говорила Анастасия Филипповна.

Вера положила клочок в бумажный конверт, который тоже носила с собой. Потом её взгляд упал на пол рядом с телом. На тёмно-бордовом фоне персидского ковра было почти неразличимо несколько влажных, грязных пятен. Не от обуви. Они были бесформенные, как будто кто-то поставил на ковёр мокрый мешок. Она потянулась, чтобы попробовать вещество на ощупь (перчатка), но в этот момент услышала за спиной не звук, а его отсутствие.

Тишина в доме, и без того густая, сгустилась до плотности ваты. Исчезли все фоновые шумы – скрип дерева, завывание ветра в трубах. Даже её собственное дыхание показалось ей неестественно громким.

И тогда она его услышала.

Сначала – далёкий, приглушённый звук. Как будто из другого конца дома, сквозь стены и этажи, донёсся детский смех. Весёлый, беззаботный, серебристый. Он длился, может быть, две секунды. И оборвался.

Вера замерла, рука с пинцетом застыла в воздухе. Она не была суеверна. Она верила в галлюцинации, в акустические иллюзии в старых домах, в игру воображения, отягощённого травмой. Но этот смех… он был физическим. Он отозвался где-то в районе солнечного сплетения холодной, тонкой иглой.

Она медленно выдохнула и встала. Ноги немного подкосились. Шок, не больше, сказала она себе. Профессионализм. Действуй.

– Анастасия Филипповна, – позвала она, не повышая голоса.

Через мгновение в дверном проёме появилась фигура старухи.

– Он мёртв? – спросила она так же буднично, как если бы спрашивала о погоде.

– Да. Похоже, отравление цианидом. Вы знали Петра Ильина лично?

– Он работал здесь последний месяц. По моему заказу. Составлял каталог семейного архива, пытался разобраться в некоторых… тёмных пятнах нашей истории. Был педантичен, тих, одержим своей работой. И, как все одержимые, неосторожен.

– Что вы имеете в виду?

– Он слишком много спрашивал. Не только у бумаг. У дома. – Анастасия Филипповна вошла в комнату, её трость глухо стукнула по паркету. Она подошла к столу, заваленному бумагами, и провела пальцем по стопке. – Он искал не просто факты. Он искал историю. А некоторые истории лучше оставлять в покое.

– Вы думаете, его убили из-за того, что он мог найти?

Старуха повернулась к Вере. Её лицо в сером свете из купола казалось высеченным из пепельного камня.

– Я думаю, что в этом доме есть правда, которая не любит света. И Петр Ильин подошёл к ней слишком близно со своей лампой и лупой. Правда защищается, Вера Петровна. Разными способами.

– Это не правда его убила, – твёрдо сказала Вера, убирая конверт с уликой в сумку. – Это сделал человек. С цианистым калием. И сейчас я вызову полицию. Настоящую. А вы, Анастасия Филипповна, будете отвечать на очень неприятные вопросы. Так что подумайте – может, есть что-то, что вы хотите сказать мне до их приезда?

Они стояли друг напротив друга посреди круглой комнаты, под холодным светом неба, затянутого тучами. Между ними лежало мёртвое тело. И с портрета под стеклянным колпаком на них смотрела молодая женщина с мечтательными глазами, знающая ответ на вопрос, который ещё даже не был задан.

Внезапно Анастасия Филипповна вздрогнула и резко повернула голову к двери.

– Вы слышали?

– Что?

– Шаги. Наверху. – Её голос впервые за всё время дрогнул. В нём прозвучал не страх, а что-то более странное – узнавание. – Обычные шаги. Как будто кто-то просто… ходит по своим делам.

Вера прислушалась. Ничего. Только кровь, стучащая в висках. Но в ту же секунду где-то в глубине дома, далеко и приглушённо, хлопнула дверь.

ГЛАВА 4. УЧАСТКОВЫЙ ИЗ ПРОШЛОГО

Вера вышла из библиотеки, плотно прикрыв за собой дверь. Её руки, в синих латексных перчатках, слегка дрожали – не от страха, а от выброса адреналина, который теперь искал выхода. Она сняла перчатки, завернула в бумажный пакет и сунула в карман плаща.

Анастасия Филипповна стояла в коридоре, прислонившись к стене, и курила тонкую папиросу. Дым, терпкий и горький, смешивался с запахом миндаля, создавая ещё более ядовитую смесь.

– Надеюсь, вы не собираетесь что-то трогать? – спросила Вера, доставая телефон.

– Я не идиотка, – выдохнула старуха струйкой дыма. – И не преступница. Хотя, полагаю, это теперь предстоит выяснить вашему Константину Игоревичу.

Вера нашла в контактах номер «Костя. Участковый» и нажала вызов. Трубку взяли на втором гудке.

– Участок, Белов, – голос был сонный, будто её звонок разбудил его от послеобеденной дрёмы.

– Костя, это Вера Орлова.

На другом конце провода наступила секундная пауза, затем послышалось шуршание, будто он резко сел.

– Вера? Что случилось? Ты в порядке?

В его голосе прозвучала неподдельная забота, и что-то в Вере дрогнуло – маленький, замёрзший кусочек, который она давно считала мёртвым.

– В порядке. Но у меня для тебя работа. Особняк Волковых. Труп в библиотеке. Мужчина, похоже на отравление цианидом.

Последовала более долгая пауза. Она почти слышала, как в его голове щёлкают шестерёнки: друг детства, психолог, особняк, труп, цианид.