- -
- 100%
- +
— Чай из хвои, с сахаром, — сказал он и сел напротив в кресло.
Она бросила безразличный взгляд на кружку, уж точно, не собираясь принимать её от незнакомца. От него, это не ушло.
— Меня зовут Лев, — сказал он, глядя на неё. —Ты с Периферии ведь? Правильно делаете, что опасаетесь. Народные байки, во многом правдивы. Но здесь не все слепые псы Ядра.
«Это он что, на себя так намекает?»
Минут пять она молчала от недоверия. Мужчина неловко продолжил:
— Может…хотя-бы представишься?
— Герда, — односложно ответила она и выглянула в окно, пытаясь разглядеть детали пейзажа из тёмного сумрака.
«Как быстро стемнело. Обещала ведь вернуться. Теперь еще и с потемках добираться».
— Мне пора. Спасибо за компанию, — механически протараторила она, поскорее собирая бумаги в кучу.
Она аккуратно сложила их в рюкзак и погасила керосинку.
— Могу проводить тебя. Опасно одной.
Она ещё раз вгляделась в темноту, оценивая риски, и, устало вздохнув, согласилась.
«Ладно, не так плохо. Может, что интересного узнаю, вроде болтливый.»
— Разве у вас на Экваторе нет своей библиотеки?
— В самом Экваторе нет, только в Ядре. Однако она частная.
Подходя к выходу, дверь вдруг резко распахнулась, и из темноты ко мне быстро потянулась рука, заставляя встать за чужую спину. Испугавшись, я не сразу узнала Власа.
Лев недоумённо посмотрел на нас и подошёл ближе.
— Твой знакомый? — спросил Лев, глядя на меня сквозь Власа.
Ответили вместо неё.
— Да. А ты зачем идёшь за ней? Что-то сделала?
— Нет, не мог даму оставить добираться по сумеркам. Тебе не стоит отпускать её без сопровождения, — посоветовал он, закрывая входную дверь библиотеки.
— Мы уходим, — поспешно добавил Влас и двинулся меж бараков. Я почувствовала напряжение в его голосе.
— Увидимся, Ге-р-да, — проговорил Лев, по слогам произнося моё имя, как будто пробуя на вкус. Он улыбнулся и ушел в темноту, пока полностью не скрылся.
Догнав Власа, я зашагала рядом. Всю дорогу мы молчали. Герда всё думала, как начать разговор, но он избавил её от этого.
— Ничего тебе не сделал?
— Нет, просто хотел проводить.
— Просто проводить… и ты согласилась?
Я помолчала с минуту и продолжила:
— Он не был похож на плохого человека.
— Герда, я тебя не узнаю. Мы ведь не знаем, что у людей в голове. Они могут улыбаться нам, говорить приятные вещи, а сами подливать яд в стакан или пользоваться, когда наше внимание ослаблено. К тому же военный, только с виду правильный.
«Он снова это делает. Принимает меня за дуру. Я что для него маленькая, чтобы отчитывать? Почему я вообще слушаю его…», — мысли покатились лавиной, раздражение всегда зарождалось автоматически, если кто-то пытался ограничивать свободу или относился с недоверием.
Единственное, что заставило её успокоиться, мысль о том, какого было Власу:
«Ему пришлось идти за мной, едва разбирая дорогу. И все из-за того, что я засиделась до сумерек.»
— Ладно, прости. Мне и правда стоит быть осторожнее. Я не подумала.
Его лицо озарилось удивлением и привычной теплотой. Я не видела его улыбку сквозь маску, но чувствовала её.
— Тебе удалось расшифровать запись?
— Да. Расскажу всё, как придём.
Зайдя и не обращая внимания на других, мы поднялись на второй этаж к остальным, чтобы поскорее всё рассказать. Герда не стала упоминать Льва и, показав записи, кратко изложила свои мысли по этому поводу.
— Поджигание — это одно из подношений Богу. Но тут не складывается самый главный кусок: как власть связана с ними?
Ребята замолчали, переваривая информацию, все что-то обдумывали у себя в голове.
Внезапно тишину нарушил громкий, отчаянный крик Марии. Мы переглянулись и быстро поспешили вниз. Спустились и остановились возле столпившихся. Все смотрели в одну сторону — за занавеску, где спал старик. Оттуда доносился сдавленный звук. Не плач, а скорее прерывистый, хриплый стон, будто у кого-то вырывают внутренности.
Маленькие силуэты осторожно заглядывали за штору. Двойняшки прижались друг к другу, глядя широко открытыми, непонимающими глазами на мать, которая пыталась проглотить своё горе, чтобы не напугать их. Жёны рабочих перешёптывались у печки — их мужья ещё не вернулись с поручений из Ядра.
Герда медленно прошла вперёд. Влажный холод пробирал до костей. Она взяла под руку двойняшек и отвела их подальше от ужасного зрелища, закрыла занавеску от посторонних глаз, оставив Марию для прощания с отцом. Герда отправила их ближе к буржуйке и уложила спать, но никто из них долго не сомкнул глаз.
— Почему дедушка не встаёт? Он теперь на небе? — спросила Ника.
Герда поправила на них одеяло, касаясь маленьких, острых плечиков.
— Там ему будет лучше. Это место, где тепло и светло.
— Тогда почему он не взял нас с собой? — пробормотал Ник. — Там же хорошо, а тут холодно и мама плачет.
— Он не мог этого сделать. Туда ходят по одному, это очень длинная дорога.
— Это мы виноваты, что мало дров принесли. — Ника приподнялась на локте, в детских глазах плеснулся ужас. —А он всё кашлял…он же старенький, ему тепло нужно.
Герда погладила её по макушке.
— Нет… он ушёл, потому что его тело устало жить.
Они замолчали, но не засыпали, неровно дыша.
— Тётя Герда, а когда умрём мы, нас тоже завернут и…того? Закопают…там же одиноко, под землей. — прошептал Ник.
Герда ощутила иглистые мурашки.
— Вы будете жить долго-долго и вырастете большими и сильными.
Веки двойняшек начали слипаться. Девушка сидела неподвижно, пока их дыхание не стало глубоким и ровным, а маленькие ручки не разжали хватку на её рукаве. Она осторожно высвободилась, накрыв их одеялом повыше. В тусклом свете их лица казались фарфоровыми.
Мария вышла из-за занавески и села у печи. Герда села рядом и положила руку на её сведённое судорогой плечо. Никто не проронил ни слова.
Когда настало время ложиться спать, Герда долго ворочалась в кровати — мысль о том, чтобы спать в одном доме с трупом, её не утешала. Омовение тела и похороны — только завтра, и нужно было помочь с этим. Мира, лежащая рядом, тоже долго ворочалась. Но усталость взяла своё, и Герда провалилась в сон.
Она очнулась не в доме, а в том же читальном зале библиотеки. Но книги на полках горели. Пламя съедало переплёты бесшумно, черня страницы и превращая их в угольные свитки. В центре, за столом, сидел Ерофей с ужасающим, пронзительным взглядом.
— DE CINERE SOL ORITUR.
Пламя книг потянулось к нему, обвивая его сухие руки, как послушные змеи.
— Ядро даёт приказ. Координаты следующего на очереди дома — полного лишних ртов. Они называют нас обезумевшими, чтобы вы не увидели в нас инструменты. Я сам поджёг три дома. Видел, как истерят люди, цепляются за жалкую жизнь и жмутся к заколоченным окнам, как матери кричали, умоляя спасти детей. Это было нашей жертвой ради утерянного Солнца.
Старик подошёл к ней вплотную. От него воняло дымом и кровью.
— Ты слишком много знаешь, так отчаянно ищешь ответы… для чего?!— его рука, обвитая пламенем, потянулась, чтобы коснуться её волос.
Герда рванулась, задыхаясь. Распахнула глаза — уже в доме. Она лежала на своём месте, сердце хотело вырваться через горло. Сон был настолько ярок, так врезался в сознание, что граница между явью и кошмаром стёрлась. Девушка огляделась, вокруг все спали. Она покосилась за занавеску, где лежало тело старика.
Обмывать тело Ерофея никто не предлагал. Мужчины занимались ямой — не так просто было пробить мёрзлую землю на два метра вглубь. Жёны рабочих не считали его близким и сторонились, переложив ответственность на хозяйку дома.
— Ты же его дочь. — все твердили они.
Мария с опустошённым взглядом сама пошла заниматься телом, но, уговорив Миру, девчонки решили помочь ей.
Они принесли таз с талой водой и поставили возле старика. Тело лежало на тряпках — маленькое, ссохшееся, внешне напоминающее пергамент, натянутый на решётку костей. Мира побледнела, стиснула зубы и, сдерживая тошноту, принялась за работу вместе с подругой. Герде было страшно мыть труп — по большей части из-за страха, что он может схватить её и продолжить сюжет кошмара. Девушка всматривалась в его белые, покрытые пеленой глаза, неосознанно оценивая наличие жизни.
Они перевернули холодное, негнущееся тело на бок, чтобы отереть спину. И тогда она увидела — высоко на лопатке — татуировку: схематичный, чёткий символ солнца. Такой же символ, что на башне. Знак культа и предателя, что жёг дома своих же соседей по приказам Ядра.
У Герды похолодели пальцы. Тряпки упали. Девушки переглянулись, читая мысли друг друга, но закончили дело, обещая обсудить это позже.
Похороны были быстрыми и безликими. Тело завернули в ту же простыню, на которой он умер, и понесли на кладбище за окраиной — поле, усеянное безымянными холмиками, где могилы копали в мёрзлой земле. Народ отпевал себя сам — бормотанием и слезами, без священника. Глыбы мёрзлой земли с глухим стуком начали падать на простыню. Мария плакала громко, безутешно — похороны разрешали слабость. Дети, почувствовав настроение матери, тоже разревелись, их испуганный плач смешался с завыванием ветра.
Герда смотрела на яму, но перед глазами у неё стояло не лицо старика, а татуировка. Когда они шли обратно, она больше не чувствовала страха. Он сменился леденящей, чёткой яростью к Ядру.
Глава 4 Новая вера
После церемоний меня не могли покинуть мысли о старике. Тихий дед был одним из поджигателей. И умер он, унеся эту тайну. Взгляд останавливался на его комнате, где лежали жалкие пожитки. Он жил с ними под одной крышей. Спал, ел, молился своим бредовым идеям. Всё это не укладывалось в голове.
Мужчины и парни после случившегося ушли на работы — подальше от тоски и давящей тишины. Сегодня было очередное черновое дело на окраине Ядра — расчистка завалов.
Вчера на пункте выдавали картошку, и, поужинав вкусной её частью, от неё остались лишь очистки. Картофельные очистки Герда чистила для вечерней баланды. Сидя на низком табурете у слабо теплящейся печи, ножом снимала тончайший слой кожуры и грязи. Каждую очистку нужно было использовать максимально. Руки двигались сами, а мысли складывались в мозаику.
«Они хотят убить нас всех. Для них мы балласт, лишние рты. Периферия — гнойник, который надо выжечь. И культ — их калёное железо».
Она посмотрела на Нику и Ника, играющих во что-то незамысловатое. На Марию, которая штопала дырявые носки, оценивая свою работу сухими, красными глазами. Нож в руке Герды на миг замер. Чистая, яростная ненависть охватила её, глаза опасно заблестели красным в пламени огня. План, сырой, безумный, начал обретать контуры в образах, как вспышки в темноте. В голове заиграли образы о захвате власти Ядра и его подчинении. Но где-то в глубине души что-то сопротивлялось. Он был отчаянным и вёл лишь к резне, где взбунтовавшаяся, плохо вооружённая и истощённая Периферия будет просто перемолота под натиском силы.
«Но даже если выйдет — что потом? Установление новой, идентичной диктатуры? Замкнутый круг. Нет, нам не нужна власть, только справедливость. Чтобы нормированная еда зависела не от сектора, а от вклада и нужды. Как там было? От каждого по способностям, каждому по потребностям», — подумала она, пытаясь вспомнить, откуда выцепила цитату.
Мысли унесли её на страницы школьных учебников про историю коммунизма. И перед глазами всплывали знакомые образы и характеры. Как сияли глаза старого преподавателя истории, разглагольствующего о любимой теме. Кабинет истории, скучающие лица одноклассников. Ей нравилось сидеть на его уроках. Было странно думать, отчего глаза мужчины так горели. Почему в учителе, живущем на небольшой оклад, жизни больше, чем у вечно раздражённого директора школы. Если человек горит чем-то, его даже слушать интересно — будто он может заразить голову своими домыслами и оставить свое зернышко в почве чужого сознания. Счастье отчасти исходит из богатства души, отдачи своему делу и честной любви к нему.
Рассуждения прекратились с острой болью в пальцах. Задумавшись, вместо очистков она срезала слой кожи на пальце.
Тяжело вздохнув, я встала с табурета, подошла к ведру, промыла рану холодной водой и поднялась на второй этаж в поисках бинтов или пластыря. Глаза задержались на комнате старика. Пока все были заняты делом, она юркнула туда, закрыв за собой дверь.
Герда опустилась на колени, пробуя выдвинуть потемневшие доски.
Одна из них, рядом с местом, где стояло кресло, шаталась едва заметно. Ногтями она подцепила край доски и приподняла. Под ней лежала аккуратная, завёрнутая в тряпицу записная книжка, серебряный крестик и Библия. Дрожащими руками она развернула первый лист побуревшей бумаги. Почерк был тонким и порывистым. В записях указан Орден Солнца и наброски символа. Пролистав записи, она внимательнее вчитывалась в текст, написанный от лица Ерофея:
«Холод пришёл не сразу. Сначала был огонь — слепящая полоса на небе, осветившая ночь. Потом — удар. Мир содрогнулся в конвульсиях. Океан вздыбился, а небо затянуло пеленой пепла, которая не пропускала свет, но несла смертельный холод. Наступала ударная зима.
Выживали мы кучками. В бункерах и обгоревших заводах. Возвращаясь в прошлое, я вспоминаю свои учения. Будучи учёным-библеистом и историком религий с кафедры университета, последние годы я глубоко изучал символизм света в гностицизме и труды отцов церкви. Мой сын, Аркадий, часто был подле меня. Внимательно слушал мои размышления, взятые из старинных фолиантов.
Но в нём с детства была заложена увлечённость политикой и властью. Всё свободное время сын изучал политологию, менеджмент, историю и экономику. В хаосе, где другие видели конец, он разглядел возможность внедрить новые правила. Чудом мы с ним попали на собрание выживших среди бывшей власти разрушенного города. Встреча была похожа на сходку зверей, загнанных в клетку. И тогда сын сделал уверенный шаг и предложил свой вариант построения системы.
Все доступные ресурсы сосредоточить в одних руках для планового распределения. Те, кто может добывать, защищать, строить и лечить, — в приоритете. Остальные получат столько, сколько останется, чтобы поддерживать в них жизнь для будущего воспроизводства. Многие из присутствующих задумались над его словами. Он долгие месяцы, благодаря знаниям, помогал им построить существующую систему и скоро заручился доверием и поддержкой. Так родился образ Ядра. Цитадель основалась в самом крепком здании — бывшем торговом центре с подземными складами. Вокруг структурировались поселения. Происходило масштабное распределение семей. Таким образом, образовались существующие районы: Ядро, Экватор и Периферия. Сам город переименовал себя в Радиан. Круги стали кастовой системой, и переход между ними был почти невозможен. Я видел, как сына поглощала власть и насколько он отдалился от меня. Но однажды он пришёл ко мне с проблемой. Всё дело в том, что каркас стоял, механизм работал, но в нём не было души.
Люди на Экваторе трудились из страха, а на Периферии умирали от отчаяния. Система грозилась рухнуть от массовой апатии. Аркадий планировал скрепить людей самым надёжным клеем человечества — верой. Вспомнил об отце, моих рассказах о Солнце, что так подходило под контекст реалий мира. Эта идея показалась мне абсурдной, но я не мог потерять сына. Мне нужно было ненавязчиво натолкнуть его, попытаться вразумить, предупредить о том, что власть погубит его. Так я думал, принимая решение.
— Отец, — сказал Аркадий, глядя на меня. — Мне нужна твоя помощь. Людям нужна надежда на будущее. Прошу, помоги мне донести её до них через твои учения.
С моей помощью создался культ Солнца. Они проповедовали в массы идею о новой религии. Идеалы многих о существовавших ранее религиях пошатнулись. Вера в доброго и всемогущего Творца плохо сочеталась с реальностью ледяного ада, где люди умирали от голода. Я вводил новую религию постепенно, приводя популярные примеры из истории.
— Вспомните истории про Фимбулвинтер, великую зиму из скандинавских мифов. Три года без лета, снег со всех сторон — это было предвестие Рагнарёка, гибели богов и возрождения мира. Или египетскую ночь, когда бог Ра покидал небосклон и чудовище Апоп пыталось поглотить свет. Каждое утро жрецы молились о его возвращении.
— Помните зиму после падения Фаэтона в греческих мифах? Юноша, который не справился с колесницей Солнца и упал на землю, неся огонь и потоп. И мир погрузился во тьму, пока боги не восстановили порядок.
Я брал мифы со всех уголков планеты и показывал в них единый архетип, где наступала тьма и только с верой люди возвращали свет. И говорил о том, что легенды были не выдумкой, что история циклична, поэтому нам стоило бы поучиться у предков.
— Солнце всегда возвращалось. Из жертвы Бальдра рождалось новое солнце! Ра каждый день побеждал Апопа, а новый Фаэтон снова поднимал колесницу! — громко и чётко произносил я, стоя у кафедры в церкви.
— Мы те, от кого зависит его возвращение. Наша вера и способность сохранить в себе человечность — это и есть топливо для возрождения.
Эти идеи, как капли тёплой воды на снег, стали растапливать отчаяние масс. Аркадий видел в них гениальный инструмент социальной инженерии. Люди собирались и пели простые гимны о свете и стойкости — это создавало ощущение общности и смысла. Они поверили в новую религию, так как та давала ясность в суматохе.
Церковь стала выделять сумеречников — тех, кто воровал у своих, демонстративно пропагандировал и призывал людей не верить в новые заветы, мародёрствовал и нарушал порядок. В моей голове всё звучало хорошо и логично. Их объявили носителями тьмы. С ними боролись, презирали и боялись.
Но очень скоро моя доктрина столкнулась с суровой реальностью. Создался тайный Орден Солнечного Пламени. Те, кто выполнял миссию по ликвидации сумеречников, которые обустраивались в отдельных домах. Для ордена поджечь дом сумеречников было не убийством, а актом милосердия и очищения общества. Время шло, запасы заканчивались, а в городе по-прежнему было огромное количество людей
Я начал замечать, что поджоги стали проводиться намного чаще и концентрировались только на Периферии. Задав вопрос сыну, он отмахнулся от моих слов. И тогда я догадался: орден превратился в карательную организацию по сокращению населения.
Люди на Экваторе и в Ядре почти не бунтовали, потому что поджоги сосредоточивались только на Периферии и их не касались. А Периферия была беспомощна, но верила в сказки Ядра про борьбу с ложными поджигателями. Власть могла публично осуждать эти акты, проводя показательные суды, сохраняя видимость справедливости. Культ из религии спасения всех превратился в религию спасения избранных за счёт уничтожения остальных.
Светлая идея, попав в руки циничного прагматика, стала эффективным оружием. И самое страшное, что этим прагматиком стал мой сын».
Текст обрывался. В голове Герды сложился пазл, который так долго витал в сознании.
«Ерофей не виноват… Он не поджигал дома, его просто обманул собственный сын и, видимо… сослал на Периферию. От потрясения старик сошёл с ума и поэтому стал бормотать чушь».
Услышав закрывающийся звук уличной двери, Герда забрала записную книжку старика, поставила половицу на место и вышла из его комнаты. Потом перебралась в место, где они обычно собирались с ребятами, и быстро спрятала его дневник под диван.
Мужчины вернулись рано, и, спустившись на первый этаж, она заприметила, что на столе стояли принесённые ими корнеплоды — точнее, средние редисы и немного моркови, а также странная на вид кудрявая капуста. Собрав очистки в кучу, Герда передала их одной из женщин для приготовления.
Герда и Мира молчаливо поздоровались с Власом и Серёжей. Девушка решила с ходу не загружать ребят рассказом про записи старика, позволив им пообедать в спокойной обстановке и отдохнуть от работы.
Пошёл процесс слаженной работы. Нормальных ножей в доме всего несколько, поэтому было лучше не вмешиваться в готовку женщин. Умелые руки очищали корнеплоды, шинковали и добавляли в кипячёную воду. Следом в ход шли картофельные очистки и кудрявая капуста. Параллельно с готовкой они обсуждали очередную бессмысленность и смеялись, кажется, над всем на свете. Когда исчезла всемирная паутина социальных сетей, всё равно как-то находились ежедневные темы для обсуждения. После распределения Герды в дом Марии неумолкающие беседы и смех утомляли, но после полугода жизни стали привычными.
Ко мне подошла Мира и наклонилась ближе к уху, чтобы слышала только я:
— Постыдились бы. Второй день с похорон, а они щебечут как дрозды на черешне.
— Ага, зато на Марии лица нет.
Я снова перевела взгляд на женщин. Те уже созывали всех на ужин. Подумала:
«Может, и правильно делают — не унывают. Все уже смирились. Интересно, какие отношения были у Марии с братом. Попробовать бы аккуратно расспросить её об их семье, разговорить».
Получив свою порцию, я поудобнее устроилась возле компании и молчаливо делила с ними трапезу. Задержав взгляд на девочке, я улыбнулась. Ника с испугом смотрела на свой первый упавший молочный зуб в тарелке. Она потрогала место, где он крепился, и с детским ужасом посмотрела на Марию.
— Мама, посмотри! Я скоро буду без зубов, как дедушка, — сказала она, протягивая молочный резец.
— Нет, Ника, ты просто растёшь. Это временный зуб, скоро на его месте вырастет другой.
— А я смогу свистеть, как дядя Серёжа? Он пытался научить, но у меня не получилось, — спросила она, ковыряя образовавшуюся ямку во рту.
— Сможешь — сказала Мария, вынимая её руку ото рта.
Мы одновременно перевели взгляд на Серёжу, а Влас легко толкнул его в плечо:
— Когда ты успеваешь детей чему попало учить? Мы же вместе всегда ходим.
— А вдруг ей нужно будет подать сигнал бедствия? — парировал он, допивая бульон.
— А что, громкий крик не подойдёт?
— Вы не понимаете, свист слышен в десятки раз дальше. Че пристали? Уже доели?
Ника ходила по дому и горделиво показывала каждому свой резец, неся его в маленьких ручках, как ценный артефакт. Она, издеваясь, показала брату язык, ознаменовав себя как более взрослую, нежели мальчик. У того все зубы были на месте. Его это повеселило. Ник подождал, пока сестра отвернётся, и залез ложкой в её недоеденную порцию, подъедая с тарелки, пока та была занята. Я смотрела на всё это, и в душе разрасталось что-то тёплое.
После трапезы, подгадав момент, когда Мария осталась одна, я осторожно подошла к ней и предложила помощь. После согласия я встала рядом, помогая ей с посудой. Гул голосов, споры у печки, сдавленный кашель создавали фоновый шум, идеальные условия для разговора.
— Двойняшки растут, но всё такие же непоседы, — начала я, поглядывая на Марию.
— Что поделать, энергии у них на десятерых.
— Наверняка в тебя пошли? Или в отца? Ты редко о муже упоминаешь.
— Не о чем говорить, — Мария махнула тряпкой.
Герде стало неловко. Стал слышен только звук трения тряпки о посуду.
— А характер — в деда скорее. Упрямый был. До последнего даже от лекарств отказывался.
Герда повернула голову, краем глаза наблюдая за профилем женщины.
— А Ерофей всегда таким был?
— Таким безумным? Нет, отец до всего этого был другим человеком. Сидел всегда с книгами и мог рассказывать разные истории за обедом, — в её голосе впервые прорвалась нота ностальгии, но она продолжила. — Мы с братом у ног его сидели, слушали про древних царей, звёзды, про солнце. Ты не представляешь, как он любил истории.
«Да уж, могу представить».
— Ты не говорила, что у тебя есть брат. Ему тоже были интересны все эти… истории?
Тень прошла по лицу Марии. Она стала тереть ту же самую, уже чистую миску, до скрипа.
— Аркаша тоже любил рассказы отца. Он всегда задавал много вопросов, отец смеялся, но никогда не обделял его ответами.
— Я тоже часто вспоминаю прошлое. Одной сложно, как ни крути. Не хочешь взять двойняшек и навестить его? Уверена, он соскучился по своим племянникам.
— Ему сейчас точно не до скуки. Дел в Ядре всегда много, — проговорилась она, сдерживая эмоции. Голос её стал тише.
Герда промолчала, дав Марии собраться с мыслями и рассказать больше.
— Он не поддержит. Брат всегда был практичным. Только его одарённость работает не в нашу сторону.
Она отложила миску, уставилась в ледяную воду.
— Самое обидное, что отец с пеленок обожал его. Они могли часами сидеть над картами или старыми книгами, спорить о чём-то из истории, о том, как устроены империи. А я… была девочкой. Милой и послушной. Мама всегда учила меня шить, готовить и быть послушной. Я так завидовала, хотела, чтобы отец и на меня так же посмотрел, как на сына. Не с умилением, а с уважением. Чтобы спросил моё мнение.