- -
- 100%
- +
А ещё Станислава Филин никогда не принимала соболезнований. Точнее, они были адресованы родственникам погибших и пострадавших, но Пол Блэквелл почему-то сочувствовал именно ей.
– Мне нужно позвонить родственникам погибших. Выразить соболезнования, – наконец, сказала она. – Это была моя личная инициатива, но теперь я… Я совсем не понимаю, как это сделать. Я не знаю, что им сказать.
Пол Блэквелл опешил от такой искренности. Почему она ему это говорит, неужели она способна на ложь и притворство в такое время? А если Филин взаправду не та, кем он её вообразил?
Он крепче прижал трубку к своей щеке, пытаясь сделать их разговор более интимным. Пол слышал её прерывистое дыхание и мог поклясться, что она на грани эмоционального срыва.
– Скажите, что вам жаль и что вы сделаете всё, чтобы найти тех, кто это сделал. И наказать их.
– Господи, какая банальщина, – прошептала она.
– Не банальщина, если вы верите в это. Если вам не всё равно, а я слышу, что вам не всё равно.
– Да? И что ещё вы слышите?
– Что вы корите себя. Не стоит. Так вас на другие вещи просто не хватит. Научитесь отстраняться.
– Чтобы стать как вы?
– Я просто хочу, чтобы вы не занимались самобичеванием.
– Вы не знаете меня.
– Это у нас взаимно, – он улыбнулся. – Но я хочу вас узнать. Вы позволите мне?
– Сегодня не самый лучший для этого день, – Станислава бы посмеялась над ним, но у неё не было на это никаких сил. Она по-хорошему не должна была и вовсе с ним разговаривать в таком уязвимом состоянии. Он ведь мог этим воспользоваться.
А Пол сам думал об этом: что мог бы легко обвести её вокруг пальца именно сегодня, что-то пообещать, что-то попросить, сделать своим «другом», но ему была противна эта мысль. Он не хотел делать это с ней. Он хотел утешить её, потому что слышал разбитость, слышал обречённость.
– Вы хороший человек, Станислава.
– Почему вы мне это говорите?
– Я не знаю. Мне кажется, что вы думаете, раз допустили такое, то вы плохой человек, плохой лидер. Но это не так. Вы не можете предвидеть всё. Предотвратить.
Она глубоко вдохнула.
– А себя вы считаете хорошим лидером, Пол?
– Я точно не считаю себя плохим.
– Вы сказали в прошлый раз, что не желали власти, а хотели лишь доказать свою ценность. Но зачем?
Пол улыбнулся. Ему было лестно, что она запомнила его мимолётные замечания, что она проявляет интерес.
– Я хотел… – он прервал сам себя и ухмыльнулся. – Так не честно, Станислава. Вы не пускаете меня в свою душу, но снова пытаетесь залезть в мою.
Повисла тишина, которая говорила сама за себя.
Блэквелл был рад, что их разговор происходит не лицом к лицу, иначе он бы точно провалился сквозь землю из-за своих слов. На расстоянии он мог бесшумно легко удариться головой об стол и тихо выругаться, закрыв рукой микрофон телефона. Его словоблудие никогда ещё не было таким откровенным и опасным одновременно. Пол боялся, что слишком сильно давит на неё, слишком фамильярничает, что его слова выходят из его рта без какого-либо обдумывания.
Он правда имел в виду то, что сказал. Он правда очень хотел залезть к ней в душу.
– Простите, если нарушила правила этикета. Я не всегда понимаю… что говорить, – Станислава казалось взволнованной, но вряд ли из-за своих слов. Она говорила отстранённо, звучала отдалённо. Он хорошо её понимал – в сложившихся обстоятельствах никто бы не хотел оказаться.
– Вам не нужно извиняться.
– День был ужасный.
Она оправдывалась, а он внезапно вспомнил, зачем звонил ей. Ему стало стыдно, что он на секунду забыл о трагедии, её чувствах и протоколах. Пол хотел бы передать Станиславе часть своей «бессердечности», как она выразилась, чтобы ей стало легче.
– Если… Если вы позволите, я могу помочь вам, – внезапно произнёс Блэквелл, тут же испугавшись своих слов.
И тут Станислава вспомнила: их разговор, Оливера Уотерса, теории Олега, военизированные группировки и редкоземельные металлы с ТНК. Её обуял гнев. Он ведь тоже мог быть в этом виноват, хоть и косвенно. А если не косвенно?
– Если подтвердятся наши предположения, то спасибо, вы и так уже помогли, – её слова были пропитаны ядом, но Пол не понимал, почему. Причина на самом деле была на поверхности, но канадец отчаянно не хотел её замечать, списывая всё на перенапряжение и её эмоциональное состояние. Мысль о некой причастности руки Запада ко всему и правда проскальзывала у него голове, но он старательно отгонял все непрошеные выводы.
Она сбросила звонок и вновь закрыла глаза. Смотреть на телефон, который ей предстояло поднять ещё семь раз для, наверное, самых сложных звонков в её карьере, не было никаких сил. Станислава сама не знала, зачем так резко оборвала их разговор, так отыгралась на нём. В этом не было абсолютно никакого смысла. Всплеск, буря совершенно ненужных эмоций. Но в некоторой степени это ей помогло: вылив весь негатив на него, у неё будто появилась энергия двигаться дальше.
А Пол так и остался сидеть с телефоном в руках, слушая прерывистые гудки, как если бы они что-то значили. Ещё немного, и он начал бы воспринимать их как азбуку Морзе, будто телефонная трубка зачем-то пытается донести до него, что он дурак.
Её слова не давали ему покоя.
Пол посоветовал ей не принимать ситуацию близко к сердцу, но сам не следовал этой тактике. У него была своя ситуация. Которая должна была находиться как можно дальше от его сердца, но вместо построения ограждения он занимался самоанализом.
– Помогли как? – шептал он сам себе, пригубив стакан виски.
Пол не мог найти себе места: то сидел, то стоял, облокотившись на оконную раму, то ходил по кабинету, играя в словесные поединки с самим собой.
Он помнил в мельчайших подробностях все свои действия с момента их первой встречи. Но был не в состоянии построить причинно-следственную связь, так как не знал всех составляющих уравнения. Ему было неведомо, что российская разведка подозревала в нападении на культурный центр военизированную группировку «Дети саламандры». Он не знал и то, что «саламандры» являются частью зонтичной структуры, во главе которой стояло так называемое объединение «Всерадетель», курировавшее многие группировки в Мафазиму и соседних странах и выступавшее в сегодняшнем конфликте в Мафазиму в качестве оппозиционных сил действующему правительству. «Всерадетель» получал финансирование (в том числе плату за некоторые услуги частного характера) через юрлицо под названием «Cooperation for good, LLC. Mafazimu». Если тщательно отследить денежные потоки, пару раз оказавшись в тупике, то через несколько подставных фирм можно обнаружить, что его основным спонсором являлся Фонд Кайла Левенфорда. Кто такой Кайл Левенфорд, никто точно не знал, хотя в СМИ периодически фигурировали материалы о нём, его цитаты и фотографии, на которых, однако, не было видно лица (он всё время его закрывал). Многие сомневались в существовании данного человека, в его реальности, считая выдумкой нейросети. Однако Пол Блэквелл прекрасно знал, кто это. Это псевдоним одного доверенного человека Оливера Уотерса, который часто появлялся там, где нужны были способности канадца как «заклинателя диктаторов».
Сложив весь пазл воедино, Пол понял бы, почему Станислава Филин так резко отреагировала. И что его звонок Оливеру Уотерсу, возможно, и стал причиной трагедии. Но из-за отсутствия самого первого важного компонента – российских подозрений – Пол мог лишь смотреть в стену и думать, что он сказал не так.
Помимо личных причин, у Блэквелла были и профессиональные поводы для беспокойства. Он переживал, что провалил дипломатическую линию и фактически закрыл возможности для каких-либо переговоров с Россией. У него и раньше были неудачные опыты, однако в этот раз всё казалось в разы масштабней, к тому же он не придумал план восстановления статус-кво. Получается, что он ничего не мог поделать, только ждать, пока всё уляжется, и попробовать снова.
Кроме себя, он подводил и Оливера Уотерса. Кстати, да, он её обманул. Тогда в Кейптауне подойти к ней не было личной инициативой Пола Блэквелла. После общего заседания у него состоялась беседа тет-а-тет с американским президентом, который предложил Полу наладить связь с новым российским лидером, потому что она «кажется приятным человеком». Отказа он не принимал, ведь это было нужно для их общего атлантического блага, иначе Китай победит. Да ещё и с такой ресурсной базой.
– И надоело мне всё это, ссоры, конфликты. Понимаешь? – спросил его тогда Оливер. А Пол не очень понимал. Зачем Оливеру Уотерсу внезапно сдалась Россия, если он последние пару лет так бодро от неё отказывался? Какие конфликты ему надоели, если он сам их устроил? Зачем ему ресурсная база, если есть вот он, Пол Блэквелл, и есть Канада, совсем рядом, с огромным запасом природных ресурсов? Да и сами Штаты не бедствуют. Зачем ему нужна Станислава Филин? Почему она внезапно захочет уйти от Востока-союзника к Западу-недругу? А нельзя как-то по-другому обыграть Китай?
Но вместо того, чтобы задать все эти вопросы, Пол Блэквелл только кивнул и сказал, что он «всё понял». Оливер попросил его придумать способ естественно возобновить диалог России и Запада, узнать, что за человек Станислава Филин, и сообщать ему о подвижках. В дополнение он в типичной наигранно легкомысленной манере сказал, что их договорённость «должна остаться между ними» – их ближайшим союзникам не стоит знать о канадско-американских проектах, так как «они могут нас неправильно понять».
Кое о чём Оливер, впрочем, не догадывался: что интерес Блэквелла к ней был искренним. Что единственная, на кого он смотрел до заседания, была именно она. Что он уже изучал каждое её движение, хотя никто об этом не просил. Что он был заинтригован, не понимая, почему. И что поэтому он очень надеялся, что ему не придётся с ней общаться.
А ещё Оливер Уотерс не знал, что Пол звонил ей весь день и что наконец-то дозвонился, чтобы выразить соболезнования, которые мог направить в письменном виде. Потому что это было очень надо именно ему, а не ей. Потому что он давно так никому не сочувствовал. Потому что ему надо было понять, насколько она притворяется обычным человеком.
Ему пришлось признаться самому себе, что после этого звонка он впервые увидел в ней женщину, а не президента России. Почему – было не совсем понятно. То ли из-за её голоса, полного сожаления, то ли из-за манеры общения, то ли из-за отчаяния. Такая смена восприятия была для него опасна и удивительна, он сам её испугался, но, к сожалению, ничего не мог с этим поделать. Ему вдвойне было тошно, что он заметил в ней женщину именно в момент её наибольшей слабости, будто отказывая ей в силе.
– В чём твоя проблема, Пол? Тебе хочется кого-то спасти? Как насчёт спасти себя от падения в политическую пропасть? – продолжал он разговоры сам с собой.
Глубокий вдох, глубокий выдох. Залпом осушенный бокал виски. И надежда на спокойную ночь без сновидений.
После тяжёлого утра и нескольких часов разговоров с родственниками погибших Станислава отправилась из Кремля в загородную резиденцию. Лес московских многоэтажек постепенно переходил в лесной массив близлежащего Подмосковья, а её мысли превращались из тревожно-потерянных в хладнокровно-аналитические.
Компанию в машине ей составила Анастасия, которая хотела обсудить недавнее происшествие, но при этом настаивала на скорейшем отправлении Станиславы в резиденцию, чтобы та перевела дух и всё-таки поспала после более двадцати часов бодрствования.
– Есть вести от Олега? – спросила Станислава отстранённым голосом, смотря на пейзаж за окном.
– Пока нет. Когда мы прощались, он собирался снова позвонить Чжэнь Юншэну, главе китайского ГРУ, ну, сама знаешь. Я буду держать тебя в курсе, если что-то изменится. Просто ему уже немного надоело, что я всё время торчу с ним в его Лесу. Говорит, что если я не хочу отправиться сама в Мафазиму выяснять все обстоятельства, то тогда мне надо валить, а наша дальнейшая коммуникация может осуществляться по телефону, – протараторила Анастасия.
Станислава кивнула, но не повернулась к ней. Она поморщилась, вспомнив, как не любила, когда Олег назначал ей встречи в Лесу – штаб-квартире СВР, – потому что он вечно заставлял её ждать и в итоге встреча могла не состояться. Но это было очень давно – во время её губернаторства, когда она приезжала в Москву.
– Он точно уверен, что это дел рук «Детей саламандры»?
– Улики у него косвенные, но он направил группу из Конго в помощь Мафазиму. До конца дня они должны дать уже окончательный ответ. То есть он надеется.
– А сама что думаешь?
– Ну есть только один самый очевидный ответ, откуда ноги растут, – Амурсанаева усмехнулась.
Станислава не совсем верила в то, что кто-то ради своих интересов может так хладнокровно натравить террористическую группировку на ни в чём не повинных людей. Точнее, она не хотела в это верить, хотя и понимала, что подобное случается повсеместно. Что есть пешки, есть ферзи, а есть те, кто за этой шахматной доской управляет фигурами. Станислава не была наивна, но, как постоянно повторяла Анастасия, она была добра. До последнего отказываясь верить в уродство людей. Потому что она сама такой не была и мерила всё на себя: ей было сложно предать собственное слово, нарушить обещание и заставить кого-то, кроме себя, расплачиваться за ошибки и просчёты.
– Я не очень понимаю конечной цели. Зачем это Блэквеллу?
– Тебе может показаться, что я брежу, но не думаю, что Пол Блэквелл в данном случае виновен, – Анастасия пожала плечами, а Станислава наконец-то повернулась к ней лицом. – Мне кажется, что он сдержал своё слово и передал твои слова Оливеру Уотерсу. В каком виде, без понятия, но вряд ли без искажения. А вот Уотерс… – она покачала головой. – Решив, что твои требования вредят его репутации жёсткого лидера, или, не знаю, там великого стратега с твёрдыми убеждениями, он пошёл на хитрость. Через прокси создал контролируемую катастрофу, ну или через Левенфорда. Тут у него две цели. Первая – окончательно втянуть тебя в разборку в Мафазиму. Культурный центр не диппредставительство, он не защищён Венской конвенцией, и казус белли не создаст, но этого хватит, чтобы втянуть тебя в конфликт. То есть требования он твои может и не выполнять, ведь теперь тебе придётся вмешаться, иначе ты проявишь мягкотелость, оставив без ответа направленную на Россию террористическую угрозу. А это репутация, которую тебе надо нарабатывать: в России и мире. Вторая цель – сомнительная, конечно, – рассорить нас с Китаем и Мафазиму. Думаю, что это был предупредительный выстрел. Потом ещё какие-нибудь идиоты из «Всерадетеля» нападут на предприятие китайцев, а там Левашин со своей частной армией стоят, не отобьют – всё, до свидания. Группа, небось, ещё будет состоять из бывших приспешников Макамбо, типа там военные, которые легли под «Всерадетеля». Ну, условно оппозиция.
Анастасия говорила очень быстро, когда была возбуждена и увлечена процессом, поэтому Станислава не сразу ей ответила. Переваривала сказанное и пыталась понять направление её мысли.
– Но если нападут, то китайцев тоже в это втянут.
– А я вот не знаю. Они ведь могут китайцев не трогать, а так, перебить левашинских. Ну с расчётом на то, что тот психанет и уберёт своих ребят. Или с нами поконфликтует. А китайцы такие: «Эй, что за дела?» А Левашин такой: «У них были нашивки армии Мафазиму, они люди Макамбо!» А мы такие: «Ой, блин, нас предали!» Ну, и занавес, – Амурсанаева выдохнула.
– План не очень хороший, если ты его так просто раскрыла. Мы всех предупредим, и дальнейшие мероприятия будут бессмысленны, – Станислава развела руками.
– А они особо умом никогда не отличались, – Анастасия скорчила физиономию. – Да и не угадаешь, что они там на самом деле придумали. Я же так, размышляю, теории строю. Всё в гипотетической плоскости.
Теоретические способности Анастасии часто оказывались сверхъестественными. Она много что предсказывала, а кое-что сбывалось и вовсе точь-в-точь. Станислава иногда задумывалась, что такой гений аналитической мысли и специалист широкого профиля по внешней политике, как она, забыла сначала в качестве политтехнолога на региональных выборах, а потом в офисе губернатора Тюменской области. Получается, Анастасия просто видела в Филин небывалый потенциал, который и её саму в итоге привёл к кремлевским звёздам.
Станислава с Анастасией зашли в резиденцию. Советница сказала, что пойдёт в свою «каморку, чтобы держать руку на пульсе» – так она называла небольшое помещение, специально выделенное для неё в доме, – а самой Филин посоветовала отдохнуть. Президент коротко кивнула и направилась в сторону собственной спальни. Пока она шла по коридору, к ней навстречу выбежал мальчик лет шести с криками:
– Мама приехала!
Филин села на корточки и поймала его в свои объятия. Он обнял её и, хихикая, начал показывать рисунок, который нарисовал.
– Смотри! Это ты, это я, это дядя Олег и тётя Настя, – он показывал пальцем на непропорциональных человечков, которые были разукрашены очень странным выбором красок.
– Какая красота. А это кто? – Станислава указала на странное серое пятно рядом с «дядей Олегом».
– Это – Эскимо! – восторженно закричал мальчик.
Так звали щенка сибирского хаски, которого Станиславе подарил предыдущий российский президент Георгий Чернов в честь её победы на выборах. Он был частью потомства собаки Чернова, которая, по его же словам, «родила именно в нужный момент». Георгий посчитал символичным подарить именно ей одного из щенков как знак законной передачи власти.
– Теперь в вашем доме будут жить одни сибиряки, – сказал он тогда.
Правда, больше всего в восторге от подарка был именно маленький Всеволод. Он же и дал имя щенку.
Шестилетний мальчик на самом деле был не её сыном, а её племянником. Их общая с Олегом сестра, Ирина, погибла через несколько месяцев после рождения Севы, и Станислава его усыновила. Кто был отцом Всеволода, никто не знал, кроме биологической матери ребёнка, но она ничего не говорила о нём.
Ирина была антропологом, специалистом по коренным малочисленным народам Севера России (в основном – Сибири), изучала быт отдалённых поселений, которые вели традиционный образ жизни, и часто ездила в экспедиции, в том числе вместе с кочевниками. В одной из таких поездок Ира забеременела, наотрез отказавшись сообщить, кто отец ребёнка.
– Разве это так важно? – спрашивала Ира у Станиславы.
Филин не понимала её логики, но не могла спорить. Когда родился Всеволод, стало понятно, что отцом был выходец из малых народов Сибири, а не коллега-учёный, как предполагала Станислава: у мальчика были явные антропологические черты североазиатского типа, хоть и смешанные с материнскими славянскими генами.
Через несколько месяцев после родов неугомонная Ирина отправилась в очередную экспедицию, потому что не могла долго находиться вдали от своего научного интереса, оставив ребёнка своей сестре. В итоге она сорвалась со скалы, и Олег ещё долго говорил, как же это глупо, ведь она обычно путешествовала по Западно-Сибирской равнине. Станислава пыталась сначала найти отца мальчика, но поняла, что это бесполезно: она даже не знала, из какого конкретно народа он был, поэтому с благословления Олега решила воспитать Всеволода самостоятельно. Так он стал её сыном. И она больше никогда не воспринимала его как своего племянника.
Всеволод уже тянул её за руку в свою комнату, чтобы показать, какого робота из подручных материалов он собрал вместе со своей няней, которая одновременно была для него кем-то вроде учителя подготовительного класса. Увлечённость Всеволода конструированием всегда поражала, ведь никто из их семьи не увлекался этим. Она смотрела и улыбалась, а мальчик ей что-то увлечённо рассказывал, но Станислава общалась с ним по инерции. В её голове были совсем другие мысли.
Филин думала о Мафазиму, людях внутри культурного центра, страхе и выгоде. Ей казалось, что вся ситуация похожа на робота её сына: он заработает, только если правильно присоединить провода и детали. Значит, кто-то пытается собрать этого самого робота из Мафазиму? Или из неё? Какая роль Пола Блэквелла во всем этом? Он конструктор, архитектор или, как и она, часть этого робота, которым в конечном итоге должен кто-то управлять?
Ей и без этого африканского робота постоянно кто-то управлял: то Олег, то Анастасия, то невидимая рука Георгия Чернова, которую она чувствовала чуть ли не повсеместно. И не могла понять, кажется ей или в Кремле действительно нет «её людей», а есть только тени бывшего президента России. И сначала всё это её устраивало, так как давало лишнюю опору, своеобразное право на ошибку, ощущение, что тебя всегда подстрахуют. Но теперь она уже не хотела доказывать кому-то, что достойна этого места под солнцем. Хотя и продолжала воспринимать Мафазиму как некий экзамен. Где она не могла провалиться.
Помимо кукловодов в окружении, вокруг своей шеи она всё чаще ощущала африканскую удавку, которая обязательно станет её погибелью, если она прежде всего сама себя не примет в роли президента.
Каждый раз покидая Кремль, она пыталась оставить там все дела, не перенося их за свой воображаемый МКАД. Ей было легче дышать в резиденции, легче быть. Всеволод заставлял почувствовать себя простым человеком, обыкновенной женщиной, которая находится очень далеко от самого важного поста в стране. В её руках была сосредоточена огромная власть, но именно в этом помещении рядом со своим сыном она совершенно не ощущала этого.
Пол сказал ей, что она хороший человек. Хороший ли она политик? Хорошая ли она мать? Хороший ли она президент?
Позволено ли ей быть кем-то, кроме президента?
Минула ещё одна неделя после «катастрофы в Мафазиму», как её окрестили в СМИ. Ответственность за этот теракт никто на себя так и не взял. Российская сторона продолжала молчать про исполнителей, но Пол Блэквелл от своей разведки узнал, что присутствие частной армии россиянина Геннадия Левашина в Мафазиму увеличилось. В частности, появились специалисты «особого профиля»: то ли политтехнологи, то ли универсальные солдаты.
Левашин отлично умел скрывать, чем именно занималась его организация. Все считали, что это наёмники, однако работа его конторы явно не ограничивалась простыми охранно-военными задачами. Они действовали только в Африке и присутствовали практически в каждой стране континента. Так как её нахождение обычно было согласовано с правительством африканских стран (хоть часто и тайно), никто из коллективного Запада ничего не мог с этим сделать. Официально никто даже не мог доказать связи между всеми отделениями организации и, собственно, российским правительством: группы Левашина носили разные имена, выполняли разные задачи, отчитывались разным людям, а сам Левашин выступал в роли частного лица, обыкновенного бизнесмена. Неофициально на Западе все называли эту сборную солянку «Хакуна Матата» в честь расхожего выражения на языке суахили, обозначавшего спокойное состояние души, где не надо ни о чём беспокоиться. Конечно, это была некая издёвка с намёком, что Левашин лишь создаёт вид деятельности, а на самом деле бьёт баклуши.
Оливер Уотерс так и не перезвонил в офис канадского премьер-министра. И Пол уже начал думать: неужели американский президент и катастрофа в Мафазиму как-то связаны? Наверное, он мог бы его понять: в конце концов, на кону стояли его репутация, доход его корпораций и, конечно, честь и слава Соединенных Штатов. Блэквелл любил прагматичные решения, и с точки зрения американского президента цель оправдывала средства. И жертвы. А с точки зрения Пола? Сделал бы он так же? Принёс бы кого-нибудь в жертву ради своих целей? Блэквелл соврал бы, если бы сказал нет. Его «жертвы», впрочем, обычно не умирали в прямом смысле этого слова. Больше – в политическом, моральном. Никакой физики.
Играя в международные политические игры, он постепенно терял способность проявлять сочувствие, а позже – разучился удивляться. Какая катастрофа тебя удивит, если они происходят каждый день? Только с точки зрения нарушения личных планов. В конце концов, он перестал злиться и что-либо порицать. Оливер всегда использовал своё любимое дурацкое слово, которое Блэквелл ненавидел. «Не играй со мной в анимадверсию, Пол», – злобно говорил он ему, когда канадец изображал из себя великого морализатора. Или пытался это делать. Так его стремление к правильному и закончилось. И он подумал: кто вообще в мире точно знает, что правильно, а что – нет, если всем управляет выгода? Пол был выгоден Канаде, Пол был выгоден Оливеру, Пол был выгоден всем. А кто был выгоден ему?
Станислава Филин стала первой за многие годы, к кому он проявил сочувствие, потому что считал происходящее нечестным. Хотя Пол считал, что растерял и чувство справедливости где-то на шоссе рациональных схем и выгодных предложений.
Из мыслей его вырвала фраза, которую он отчаянно ждал услышать всю последнюю неделю: «Кремль просит звонок».