Две недели лета

10.

Так я провёл лето перед своим одиннадцатым классом. Второе московское лето без неё. Учёба и подготовка к ЕГЭ помогали не думать так часто. Я научился контролировать свои мысли, просто заталкивая куда-то на задворки души. Стал ходить на вечеринки, впервые попробовал виски. Девчонки не задерживались возле меня, задетые моим равнодушием. Одна только красавица Таня, казалось бы, её устраивала моя холодность и отстраненность. Она методично преследовала меня.

«Да загуляй ты уже с ней!»- неоднократно советовал мне Антон.

Яркая, длинноногая девушка нравилась многим в нашем классе, но, по каким-то не виданным мне причинам, предпочитала тратить свое время и внимание на меня. Сама приглашала в кино, дарила билеты на любимую мной рок-группу. Хотя, как подозревал я, ей вовсе не нравилась такая музыка. Мы не встречались, просто она всегда была рядом.

На выпускном я напился. Не до беспамятства, но достаточно, чтобы внутри что-то сломалось. Долго сдерживаемая пружина наконец лопнула и я больше не мог молчать. Не помню, как достал телефон, как набрал её номер. Номер, который знал наизусть с первого класса. А когда Алёнка ответила, я услышал смех. Не её, мужской. Где-то на заднем плане, приглушённый, но от этого ещё более отчётливый. Как удар в солнечное сплетение.

- Димка, привет! - удевленно и вроде бы радостно одновреммено отозвалась она.

Я не знал, что сказать.

- Поздравляю тебя с выпуском! - глухо выдавил я наконец несколько слов и отключился.

Она набирала меня снова и снова, вибрировал в руке телефон...

Один звонок.

Второй.

Третий...

Я видел её имя на экране и каждый раз чувствовал, как что-то внутри рвётся. Но не ответил. Не мог. Я стоял на школьной крыше, ветер трепал мои волосы, в руке - телефон, в груди - лёд. А она… она была где-то там, в центре жизни, в кругу чужих голосов, в смехе, в котором мне не было места.

Я вернулся в зал, нашёл там Таню и вытащил за собой в школьный спортзал, притянул к себе и поцеловал взасос. Грубо, не чувствуя ничего кроме оголтелого желания выкинуть из головы чужой радостный смех. А потом Таня сама обхватила меня руками за талию и утянула на маты. Так случился мой первый раз с девушкой, которую я даже не любил, на пыльных матах, в темном углу школьного спортивного зала. Испытал ли я облегчение когда все закончилось - нет, только освободил свою обиду и злость и осознал, что окончательно передал её, свою первую невозможную любовь....

И каждый раз, когда я спал с Таней, я чувствовал, как все дальше отдаляется от меня девочка с синими, похожими на небо моего детства, глазами. Мы стали встречаться с Таней. Вернее, я не назвал бы это встречами, так друзья по перепиху, как модно сейчас говорить.

Возможно, Таня думала об этом иначе. Она таскала меня по кафе, представляла своим знакомым девчонкам, а я безразлично позволял ей все что угодно. Наверняка другие считали нас парочкой, а мне было плевать. Кажется, сеструха меня тихо ненавидела. По ночам, когда я по-воровски пробирался в квартиру, она открывала дверь из своей комнаты и зло констатировала:

- Что Морозов, опять таскаешься с ней?

А я прятал свое смущение в темноте летней ночи и молчал в ответ.

Август прорвался в Москву стремительно и неукротимо. Всё ещё стояла жара, но по ночам воздух уже пах осенью: пожухлой травой, первыми засохшими листьями. Я ждал результатов зачисления в Бауманку, хотя почти не сомневался что прошел. С моими то баллами. Предки сказали мне что я просто герой! Я так хорошо сдал ЕГЭ, почти 100% по всем предметам. Они от меня такого не ожидали.

Бауманка. Университет мечты. Я прошёл собеседование, сдал документы, подписал договор. А я внутри всё время чувствовал пустоту, как будто достиг всего, чего хотел, но всё равно потерял главное.

Я часто думал об Алёнке. Не о той, которая смеялась где-то в другом мире, а о той, что жила во мне до всего этого - синеглазой, светлой, почти мифической. Она словно бы ушла в прошлое, но каждый раз, когда я засыпал, я слышал её голос - тихий, как шорох ветра на нашем балконе. Мне снились красивые сны: я, мы, где-то в весеннем парке, вишня сыплет нам лепестками на голову, я держу ее за руку, нежно переплетая вместе наши горячие пальцы, бережно обнимаю за талию, останавливая и разворачивая к себе, а потом прижимаюсь к ее пахнущим клубникой и свежестью губам своими губами…

Я просыпался от мучительной боли в паху, дрочил, глядя на ее фотографию в ванной, ненавидел себя за это и спал с другой.

Таня всё чаще звонила мне по утрам. Сначала это было даже приятно - внимание, тело, которое знало меня лучше, чем я сам. Но потом я начал замечать, как она смотрит на меня. Она хотела большего. А я не мог дать ей ничего дать.

- Ты вообще меня любишь или просто используешь? - спросила она однажды, когда мы лежали после очередного секса в её кровати.

- Не знаю - ответил я.

Она улыбнулась, грустно и будто бы обреченно, кивнула. Потом прижалась головой к моему плечу. Я обнял её. Не потому что хотел, а потому что боялся. Боялся, что если начну чувствовать, если перестану обманывать себя, то не остановлюсь. Что тогда я снова вспомню её - ту, что ушла из моей жизни, и всё настоящее окажется ложью.

А Алёнка? Может быть, тоже думала обо мне? Или уже забыла. Кто знает.

Я шёл домой поздним вечером, сегодня я проигнорировал приглашение Тани и отправился с Антоном и остальными играть в баскетбол. Потный, уставший, но, наверное впервые за лето, странно спокойный я по привычке поднял взляд на наш балкон и увидел, что в комнате, принадлежащей Ираиде Петровне горит свет.

11.

Я побежал как сумасшедший, даже пару раз споткнулся в темноте и чуть не упал. И без того мокрая футболка прилипла к груди ещё сильнее. Проигнорировав лифт я бежал наверх перепрыгивая через ступеньки, сердце колотилось внутри.

Что ждёт меня дома? Разочарование или все же надежда?

Возможно Ираида Петровна окончательно поправилась и вернулась в Москву? Уже около квартиры, я остановился, упёршись рукой во выходную дверь, наклонился и закрыл глаза, пытаясь успокоить безумно колотившееся сердце Потом я вошёл, и осторожно, не зажигая свет в коридоре прошёл к знакомый двери. Замка больше не было и в приоткрытый проем лился приглушенный вечерний свет. Я остановился в дверях не в силах сделать это последнее и самое, как оказалось, трудное движение и постучать.

- Привет, - Алёнка словно почувствовала это и сама распахнула дверь.

И я смотрела на неё как на чудо, жадно впитывая её образ: чуть подросшую, но по-прежнему тоненькую фигурку, рыжие локоны, кажущиеся менее яркими в свете вечернего света, синие, смотрящие на меня с легкой растерянностью и такие родные глаза. Я хотел шагнуть ей навстречу, сгрести в охапку хрупкое тельце и до боли прижать к себя, зарывшись лицом в пушистую макушку.Но вместо этого, я просто осел у дверного косяка и глухо ответил

- Привет, - с трудом выталкивая звуки из пересохшего горла.

- Димка, ты чего? - она торопливо подошла ко мне, присела напротив и беспокойно заглянула в лицо, ища на нём признаки недомогания или боли.

Я все же не утерпел и осторожно, словно боясь испугать или потревожить, взял в свои,ставшие вдруг потными ладони, ее маленькие изящные пальчики.

- Ты приехала, - почти не веря прошептал я.

Кажется Алёнка тоже была смущена нашей встречей.

- Ты чего такой потный? - попыталась пошутить она, - Лифт не работает?

Я так много хотел ей сказать, как скучал, как не спал ночами, вспоминая ее образ, как пытался тысячи раз позвонить, как ревновал ее к далекому и чужому мне Нижнему и всем людям, что были рядом с ней эти два года. но не смог. Слова, рождавшиеся в глубине моей души рвались наверх, но упрямо застревали в горле.

- Вставай, чай пошли пить, - предложила она, легко вспархивая на ноги и пытаясь заставить меня двигаться.

Я послушно качнулся следом, поднимаясь и заходя в полузабытую комнату.

- Я так рад, что ты здесь.

И Алёнка улыбнулась в ответ. Ярко, искренне, так, как улыбалась мне еще в детстве и я понял, что счастлив.

Бабушка Алёнки так и осталась в Нижнем, её здоровье улучшилось, но Алёнкины родители её не отпустили. Поэтому эти две недели Алёнка проводила в Москве одна, жила в бабушкиной комнате и немного важничала будто уже совсем взрослая. Как оказалось, мои предки тоже скучали по своей маленькой рыжеволосой летней соседке и очень часто по вечерам мы собирались всем составом на ужин: сеструха, папа, мама, Алёнка и я. Как семья. Я краснел от этой шальной мысли и не позволял себе фантазировать.

Кажется в этот август мы будто вернулись в детство. Ходили в кино, ездили в зоопарк, подолгу сидели по вечерам на балконе и говорили по-разному обо всём на свете и ни о чем. Я таскал за нами Полину, словно боялся, что если останусь с Алёнкой наедине, то обязательно сделаю какую-нибудь глупость.

Полинка ехидно щурилась и периодически показывала мне язык. А когда Аленка не слышала, называла меня трусом, который не может управлять собственными чувствами. Я понимал, что она права, но боялся сломать то хрупкое, что вновь зародилось между нами и в очередной раз откладывал разговор на завтра.

И все же в один из вечеров Полинка умудрилась слинять, оставь меня растерянного и смущенного с моей невозможно желанной Алёнкой Мы шли по липовый аллея, в парке рядом с домом Тесно, почти прислонившись друг другу и я пытался как бы невзначай взять её руку. Пальцы мои не слушались и дрожали, я вытирал их, вспотевшие от напряжения, о краешек джинсов и снова пытался осторожно схватить тонкие пальчики. Но передумывал...

Нежность к этой хрупкой девочке билась внутри меня. В воздухе пахло липами, вечером и легким запахом клубники от её локонов, что касались моего лица раздуваемые тёплым ветром. Алёнка шла рядом а я боялся, что она услышит мое гулко бьющееся сердце. Мы ели мороженое. Вкусное. подтаявшее эскимо и смеялись, вспоминая отрывок из недавно просмотренной комедии. Я увлекся, чуть забежал вперед и резко остановился. словно споткнулся, увидев перепачканный мороженым уголок ее губ. Я сам не понимал что сейчас делаю...

Мир кажется замедлился, разбившись вдребезги на тысячи квантов. Я наклонил свое лицо к ней и заглянул в растерянные глаза. а потом перевел взгляд на приоткрытые губы...

Если бы я ее тогда поцеловал? Она не была бы против?

Сердце ухнуло еще раз, я потянулся, медленно сокращая расстояние между нашими лицами. Кажется или ее ресницы дрогнули? Я её напугал? Мысли теснились в моей голове... я почти сделал шаг, но струсил. Резко поднял локоть к ее лицу и вытер чужие губы руковом рубашки.

- Вот ведь грязнуля, выросла, а мороженое есть так и не научилась, - как-то совсем неловко пошутил я.

А она отступила на шаг и что же мелькнула в ее глазах? Сожаление что ничего не случилось?

- Может пойдем домой, Димка? - тихо предложила она пока я в растерянности стоял на аллее и вдруг сама взяла меня за руку, переплетая вместе наши горячие пальцы. Так, будто это было самое естественное в мире.

Мы шли домой медленно. Мучительно медленно. Как будто вбирали в себя этот вечер, этот шанс, эту хрупкую нить, что вдруг протянулась между нами после двух лет молчания. Я держал её ладонь в своих руках, как нечто хрупкое, словно боялся, что если сожму сильнее - она исчезнет. Вдыхал её запах - сладковатый, клубничный, с ноткой детства и лета и почти плакал. Не от боли. От счастья. От того, что она здесь. Рядом. И держит меня за руку. Мы вошли в квартиру и я запоздало вспомнил, что родители на даче, а сестра сбежала к подруге и мучительно покраснел. От обрушевшейся на нас тишины, от своих мыслий, от этого вечера. Аленка сняла балетки, прошла в комнату, оглянулась и улыбнулась мне, доверчиво, тихо.

- До завтра, Димка.

Закрыла дверь.

А я остался стоять в коридоре. Сердце билось в горле, в висках, в ладонях. Она была здесь. За хлипкой дверью. В своей комнате. Той самой, где когда-то оставляла смешные рожицы фломастером на стекле, где играла на гитаре, где смеялась, сидя на подоконнике. Я не мог уснуть. Не мог даже сесть. Не мог просто стоять. И тогда я взял тряпку, бутылку с чистящим средством и пошёл на кухню. Открыл холодильник. Начал мыть: каждую полку, каждую щель, каждый уголок, где скапливалась старая влага и запах подгнившего лука. Тёр, пока руки не заныли. Пока пена не потекла по пальцам. Я мыл холодильник всю ночь. Не потому что он был грязный. А потому что, пока я мыл, я чувствовал себя занятым. Что-то делал. Что-то контролировал. А за стеной - она спала. Дышала. Мечтала. Может, обо мне.

И каждый раз, когда тишину прорезал скрип половицы или шорох одеяла, я замирал. Слушал. Как будто мог услышать, как бьётся её сердце. Я не мог уснуть, потому что она была рядом. Потому что всё, что я скрывал два года, теперь дышало за тонкой дверью. Потому что любовь - это не всегда поцелуи. Иногда - это мытьё холодильника в три часа ночи, потому что иначе сойдёшь с ума от счастья, которое боишься называть по имени.

Я ушёл к себе в комнату уже утром. Поздно проснулся, вздрогнув от того, что кто-то гремел посудой на кухне, и поспешно натянув футболку, открыл дверь. Пахло жареной яичницей и кофе. Я поискал глазами Аленку, но вместо любимой девушки наткнулся на хмурый , словно грозовая туча взгляд сестры.

- А где Алёнка? - спросил я.

- Уехала, - зло ответила мне Поля и я застыл. Сердце заныло, не выдержав новой боли. Она опять меня бросила. Только вчера мне казалось, что мы теперь вместе.

Я сжал кулаки, готовый поймать и до хруста в ее маленьких косточках сжать эту непостижимую мне девушку, заставив все объяснить.

- Морозов, ты сам все испортил.

Да если бы я...

Пискнул забытый на столе мобильный. Я взял его в руку, в надежде получить от Алёнки сообщение, что все в порядке и она просто вышла в ближайший магазин, а злость сестры - это розыгрыш. Но строчки были не от нее, они плыли перед глазами, и я страстно желал, чтобы их никогда не было, чтобы прилетел добрый волшебник из детских книг и помог им исчезнуть из моей памяти. Я горько выругался, стукнув по столу кулаком, так, что уронил на пол остывшую яичницу и все понял.

Полинка права, на этот раз я сам все испортил...

12.

Я не стала встречаться с Максимом, просто не смогла. Он чудесный, спокойный, веселый парень, но он не Димка. Мой безжалостный друг прочно засел в сердце. Летом после десятого класса я долго металась ехать в Москву или нет, смотрела на плюшевого мишку, что стоял рядом с моей кроватью, и вспоминала, как провела прошлое лето в одиночестве А потом внезапная болезнь бабушки поставила крест на моих метаниях. Папа забрал её к нам и то время, пока она лежала в больнице, я как самая незанятая из всей семьи, за ней ухаживала.

С Димкой мы практически перестали общаться. Он больше не звонил мне и не писал сообщения. И я как «гордая ледяная королева» молчала в ответ. Только от его младшей сестренки, с которой мы продолжали созваниваться, я узнавала об обрывках его жизни. Она говорила о нём легко, но в каждом слове сквозило что-то большее - как будто она пыталась передать то, что он не мог сказать сам.

От Полинки я узнала, что он стал одним из лучших в классе -сконцентрированный, почти одержимый. Что пропускает перемены, чтобы остаться в кабинете с учителем, пишет какие-то исследовательские работы по информатике, участвует в олимпиадах. А ещё она как-то сказала, что он скучает. По мне. Что иногда ловит её взглядом, когда она говорит обо мне по телефону, и отворачивается. Что однажды она застала его за тем, как он перечитывает старые сообщения - те, что я присылала ещё в седьмом, когда мы смеялись над глупыми шутками и мечтали о совместной поездке обеих семей на море.

Но я не верила Поле...

Считала, что маленькая плутовка просто хочет нас помирить. Хочет, чтобы мы снова сидели на бабушкином московском балконе, смеялись и делили одни наушники, как раньше. Хочет, чтобы её брат перестал быть таким равнодушным и таким далёким. Я говорила себе, что Полина врала. Но почему-то каждый раз, когда я закрывала глаза, мне чудился его голос, чуть хрипловатый и торопливый, и плюшевый мишка на моей полке смотрел на меня так, будто знал правду.

Я хорошо сдала ЕГЭ подала документы в несколько вузов, но в приоритете был МГУ, я хотела учиться в городе в котором живёт мой Димка. В августе после одиннадцатого я набралась смелости и поехала в Москву, чтобы всё ему рассказать. Не стала заранее говорить о своём приезде , может, боялась, что мой порыв растает. А может, действительно хотела сделать сюрприз. Хотя, скорее всего, это была просто трусость. Трусость перед тем, что он мог не обрадоваться, мог не понять, мог просто сказать: «Ты опоздала, прости».

Старый дом встретил меня тишиной, я зашла в тёмную квартиру, в которой не была уже два года и открыла дверь в бабушкину комнату. Включила свет. Светильник мигнул, как будто тоже узнал меня. Глупо нервничая и не зная, как лучше унять своё волнение я стала вытирать пыль, скопившуюся за время бабушкиного отсутствия. Разложила вещи, заварила чай - тот самый, с ромашкой и мятой, который бабуля всегда пила по вечерам. Потом забралась с ногами на подоконник, обхватила колени руками и стала смотреть вниз, во двор.

Он сильно изменился за два года. Теперь здесь была яркая детская площадка, а не прежняя полуразвалившаяся песочница. Липы и березы тоже порядком подросли, образуя теперь маленький скверик, и место для парковки огородили и окультурили.

И вдруг сердце ёкнуло. По тропинке, вытоптанной от скверика к дому, шёл он.

Димка.

Тот самый - с той же походкой, слегка рассеянной, будто его мысли всегда опережали тело, в светлой футболке и джинсах. Руки в карманах, голова чуть опущена — как будто считает что-то на асфальте: шаги, воспоминания, формулы? И вдруг я поняла, что сижу здесь, в бабушкиной комнате, у окна, как незваный призрак из прошлого, и сердце моё заколотилось так, что стало трудно дышать. Я резко соскочила с подоконника, задев чашку. Та дрогнула, но не упала. Я отступила вглубь комнаты, прижала ладони к щекам, пытаясь охладить запылавшую кожу.

«Что я скажу? Как посмотрю ему в глаза?»

Я сделала шаг к двери. Потом остановилась. Передумала.

А вдруг он не хочет меня видеть? А вдруг он уже давно перестал думать обо мне?

Но потом он замедлил шаг. Остановился. Поднял голову.

Будто почувствовал…

Я отступила еще дальше, словно моего предыдущего отступления было недостаточно, я так глупо испугалась, что он увидит меня, смотрящую из окна. Я ждала. И тянулись секунды: первая, вторая, девяносто девятая. Там, на площадке раздались шаги. Я застыла, схватившись за дверную ручку и слушала. Вот Димка повернул замок, вот вошёл…

- Привет, - я сама распахнула дверь.

- Ты приехала, - выдохнул он, а потом я даже испугалась.

Димка раскрасневшийся, потный, осел у двери. Я подлетела к нему, перекрывая волнение встречи волнением за его жизнь.

- Ты приехала, - снова повторил он.

И я поняла, что с ним все в порядке, что он просто рад и смущен, как и я.

Знаете ли вы что такое счастье?

То, что бьётся каждой клеточкой твоего тела? Счастье, которое окрашивает яркими красками все вокруг: старый двор, сломанную скамейку. Даже крики надоедливых чаек, что не дают тебе спать по утрам, кажутся волшебными звуками. Мы с Димкой, будто вычеркнув все те недопонимания, что были у нас, снова как в детстве просто наслаждались общением друг с другом. Мы забыли, что нам уже по восемнадцать и чудили как маленькие: бегали качаться на качелях, прятали от Полины конфеты, слушали музыку в старом плеере, сидя до утра на балконе и снова загадывали желание, глядя на падающие звезды.

В воскресенье вернулась с дачи его семья. Тётя Оля обнимала меня и плакала и даже дядя Женя украдкой пару раз вытер глаза. мы собирались на совместные ужины и были похожи на обычную семью. И в этой обычности было столько... Раньше я мечтала о мечте - о ярком, далёком, звенящем.А теперь поняла: самое заветное — это просто чтобы завтрабыл этот стол, этот смех, этот голос за дверью. Чтобы обычное не кончалось. Чтобы ничто не напоминало о том, что всё может исчезнуть.

Я немного боялась остаться с Димкой наедине, боялась неловкости, что могла встать между нами и была рада, что во всех наших вылазках участвовала Полина.

- Вы как маленькие, - корила она меня, - не надоело таскать за собой третьего лишнего?

Юная, шестнадцатилетняя выскочка, все то она знала!

Мы возвращались из кино, Полинка, предательница, нас покинула и мы впервые со дня моего приезда в Москву были наедине. Сначала мы шли молча, немного смущенные и оглушенные этим вечером, обществом друг друга, но потом купили эскимо на деревянных палочках, как в детстве и напряжение постепенно ушло. Я старалась есть аккуратно, но всё равно размазала чуть- чуть по лицу. Димка смеялся, вспоминая смешной эпизод из комедии, увлекся рассказом и даже чуть забежал вперед.

- У тебя… - он вдруг остановился, взгляд скользнул к моим губам. - Вот здесь, мороженое.

Я замерла. Он сделал шаг ближе. Очень близко.

И тогда я увидела, как его глаза потемнели, словно наполнились нашей с ним общей бесконечностью. Он наклонился. Я почувствовала тепло его лица, запах его тела лёгкий, с едва уловимым оттенком ванильного мыла. Он почти коснулся меня. Почти. Я на секунду прикрыла глаза…

- Вот ведь грязнуля, выросла, а мороженое есть так и не научилась, - вместо поцелуя он дрожащей рукой, стёр мороженое рукавом своей длинной рубашки.

Я замерла. Внутри всё сжалось. Не от обиды - от разочарования. Не потому, что он не поцеловал. А потому, что почти поцеловал. Потому что я почувствовала, как он хотел.

- Может пойдем домой, Димка? - я первой взяла его за руку, не сказала ни слова. Просто сжала его пальцы и пошла дальше.

Я проснулась рано ещё до того, как солнце окончательно взяло верх над серыми московскими крышами. Лежала на бабушкином диване, укрывшись старым пледом, и планировала, как сегодня я всё расскажу. Про поступление в МГУ, про то, что хочу быть рядом, чтобы просто идти по улице, держась за руку, как вчера.

Я встала тихо. На цыпочках прошла на кухню, включила чайник, нашла в шкафу сковородку, и начала готовить завтрак: яичницу, тосты. Сварила кофе в старой турке. На столе, забытый им вчера лежал Димкин телефон. Он вдруг задрожал и я даже подпрыгнула - пришло сообщение. А потом еще и еще…

Я не хотела читать. Честно. Просто убавить звук. Но имя «Таня» высветилось на экране, и я вспомнила ее, ту красивую девушку-одноклассницу. И руки невольно потянулись к экрану.

«Когда твоя надоедливая соседка уезжает? Я скучаю. Может увидимся?»

Я замерла. Словно кто-то выкачал воздух в комнате, в голове, в груди. Следующее сообщение пришло через секунду.

«Я скучаю по тебе… по всему. Особенно по тому, как ты меня целуешь. В губы, в шею, в живот…даже там..»

И тут же - фотография. Не откровенная, нет. Просто как он спит, обняв ее в чужой постели. Я стояла, держа в руке сковородку…

Он не сказал. Он вчера держал меня за руку, почти коснулся губ, смотрел так, будто я единственная, кого он ждал…