Дунька с агробазы. Загород. Легенды континентов

А Веснушка укромно, тихонько за гуляющих радуется и кусочек яблочка кисленький не глотает, смакует, представляя на вкус угощения, пяткой голой, чумазой в такт музыки, кузнечиком дрыгает. Не заметив, что под раскидистым кустиком, не одна она и её заприметили.

- Люди добрые! Отродье кикиморско, сглазить вас под заборами спряталась, - то Гарпинка тайком поглазеть, позлится надумала, а заметив Краснушку-Веснушку, задумала штуку-гадину лютую, прокричала, сама в темень ушла, мерзко хихикая.

Как же в тот миг испугалась Краснушка, вся сжалась в клубочек, ожидая удары, тычки и обидные прозвища, закрываясь руками, вспоминая слова своих тётушек. А народ попритих, по началу, а придя в себя, хотел было, на сиротку набросится, палкой гнать до болот, рвать приготовились.

Услыхав, добрых слов утешение, поднялась Веснушка в полный рост, стройной статью, красивая, платье грязной, штопанной, сизой рогожкой, выше щиколоток; босая, немного чумазая, но хотя бы в косы уложена, гордая, но немножечко дикая.-Стойте! Гости мои, не в моих это правилах, прогонять того, кто в день именин моих, у порога сподобился. Не пугайся дитя, выйди к нам, не откажи в угощении. Кто ты и чего под заборами прячешься?

- Я Краснушка-Веснушка, тётушек дочка приёмная. У меня, как у вас именины сегодня, поэтому вот решила прийти посмотреть, как вы празднуете. Не ругайтесь, я уже ухожу, знаю не в чести вам со мной столоваться и радоваться.

- Отчего же? Я ведь сам из простого народа, хоть и купеческого, да не слушай, что барином кличут, всего-то лишь прозвище. Всех соседей к себе пригласил, да и вам посылал приглашение, где-ж твои тётушки? Манька, Вланька, Серафима, Паранька, Пульхерия! Говорил вам сходить до каждой избы, вы, что же ослушались? Ах вы, ну ещё погодите-ка, - багровея Алёша Гаврилович в дом ушёл, а народ попритихший Веснушку с интересом разглядывает, под союзный всхлип сенных девушек.

- Эх, вы курицы, чтоб вас, умолкните, - повернулся к гостям Алёша Гаврилович, укоряя девиц, а сам не с пустыми руками, с подарками.

- На вот, прими поздравления Веснушка, да за стол садись, рядом со мной, не выдумывай. Мест на всех хватит, ведь правда друзья мои?

- Правда, правда, Алёша Гаврилович, - загудел дружный глас, приглашая к застолью чудную гостью, угощения от потчевать.

Залилась румянцем Веснушенька, ладони замочком скрестила, стесняется, отвечает барину ласково:

- Вот спасибо Алёша Гаврилович, за подарки и приглашение, низко кланяюсь. Не серчай, я идти должна. Мои старенькие тётушки уже заждались меня, наверно волнуются. Я им передам, что и их звал в гости, добрый ты человек, здоровья тебе и семье и достатка, и долгих лет.

- Ну как знаешь. Рад был видеть Веснушка-Краснушка тебя, да на следующий год жду вместе с тётками. На вот наливки за здоровье прими, заешь буженинкой, или хочешь, угостись кулебякою. Манька, Вланька, Серафима, Паранька, Пульхерия, ну-ка быстро соберите гостинцы в корзинку для тётушек, всё самое вкусное. Да быстрей, не стойте столбом, не позорьте меня, чтоб вас, курицы! Эй Петрусь, где гармонь, грянь-ка весёлую. Скоморошки, шуты под играйте-ка, дудки, ложки, бубенцы, треугольник задействуйте.

Загудел, зашумел снова праздник именинный, завертелся волчком, юлой разударился. И Веснушка пошла в пляс на прощание, под гип-гип скомороший, с мартышкой за рученьки. А потом как запела. Ох! Вот это мистерия! Словно мир показала весь, да голосом, унесла журавлями, над простором до неба, пронесла над морями, лесами, до луны дотянулась мелодией сердца, до самого космоса. Замолчал народ, стихла гармоника, слёзы хлынули, души людские очистила. А певица столичная, больше всех удивилась, растрогалась, ресницами, частым веером хлопает, руку тянет к Веснушке, на пальце перстенёк малахитовый. А Веснушка отдышавшись, окончив песнь-откровение, душевный поклон Алёше Гавриловичу отвесила, поклонилась гостям, взяв подарки, корзину с гостинцами, растворилась во тьме, серой мышкой впотьмах затерялась. Только было, хотела певица за ней следом, взлететь птицей-смарагд, перья червлёный-зелёные, да её обступили гуляющие, просят модный романс, что в первопрестольной сейчас на слуху у всех, глядят на неё с ожиданием, певица с улыбкой кивнула, сморгнув капли горькой росы с ресниц, просит минуты собраться ей.

Весь народ, кто стал свидетелем, нежданна события, хвалят, чтят Алёшу Гавриловича, за добро задушевное, видят стержень в нём человеческий, ещё больше сердечно к нему прикипаются. Да сиротке Краснушке-Веснушке дань восхищения талантом, статью, да голосом, без устали хвалятся. Только злюка Гарпинка, раскрыв рот от гнева, закипела, испинала забор, побежала по округе, побила горшки, на шипела бешеной кошкой дворовым собакам, всё ни как не уймётся, мухой пристала, заразою. За Веснушкой помчалась к болотам, а навстречу ей конница.

- Эй! Ну-ка стой, погоди, девица кудрявая. Отвечай, где живёт нелюдь, чей быт с непотребствами, привечает породу бесовскую, попирает мир людской, жадной лапой, себе на потеху и отродью, им порождённую, - задаёт вопрос главарь конницы, Гарпине, что застыла столбом, будто вкопана.

-Покажу, отведу, как не знать, знаю, конечно, скорее, за мной, - настроение чёрное вернулось к Гарпине, злодеянием вспыхнуло, понеслась быстрой, страшной кометой к дому кикимор, следом всадники.

А Краснушка-Веснушка, не спешит к дому тётушек, завернула чуть, к берегу, там в свете полной луны, корзинку с гостинцами кинула, улеглась на траву, развернула подарочки. Голубого неба платок, яблоневым цветом расцвёл, рукой нежной, любовно украшенный, вышитый; бусы синие, в три ряда, голубиковой ягодкой собраны и матрёшка потешная, гуси в ручках, пять хозяек улыбчивых. Тихо счастью, своему крохе, нежданному любится, просит комариков-мошек не есть, не кусать, дать побыть в радости. Но что это? Проскакали мимо неё, кони с наездниками в сторону дома родного, послышались крики и выстрелы.

Подскочила Веснушка, сердце сжалось, уронила подарочки, заломило виски, глаза покраснели, закружило голову водоверть-боязнь за любимых сомнением, затрусились зябко коленочки.

- Бабах! - снова выстрел.

Вокруг вспыхнувшей свечкой избушки скачут, гарцуют драконами, всадники. Ступку Бабу топчут копытами лошади. Лесовица, осенней рябиной осыпалась, тянет в сторону леса ладонь, опалою веточкой, просит скрипло в чаще спасения. Воют ветром сквозным, горбуны белопалые, не успевшие в подземелье скрыться от пуль и жаркого пламени. Дух Бавмода умчался криком ворон, спасся летун, что не скажешь о лешем, рухнувшим старым поленом, термитами-пулями съеденный. Рядом бес речной, расплескался лужей у берега.Помчалась быстрой ланью, ступнями впиваясь, до крови в подмытые ив, змеевые корения. Не чувствуя боли, онемение звуков, только стук сердечный в ушах, перед глазами картина, чудовищней нет, представления.

- Бамс-скрак-скрип-скрип, - сложилась изба тленом, пеплом рассыпалась, в подземель ушла, словно её тут и не было. Веснушка свалилась в камыш, как под кошена, в горле крик застрял:

- Тётушки-мамочки...

Проскакали, промчались жуткие всадники, тенью в свет луны, пыль столбом, гарь пепелища над болотами стелиться. Тихо стало, скорбит всё живое, сказка, лесная душа здесь утеряна, пусть кривые на вид, но всё-таки твари волшебные, добрые, в одночасье подлым пламенем сгинули. Нет прощенья злодейству жестокому, времена равноденствия в один миг навсегда поменявшие.

Не успела вблизь подойти, как Гарпинкой-вражиной у порога родного настигнута, а у той в руках подарки-гостинцы подобраны, платочек голубенький Веснушкин, цветом яблоневым, на плечи накинутый, очи бесстыжие, бледно-жёлтые скривлены в ужасе от ею содеянного. Но натуру свою всё равно проявила, злым словом, Веснушке, словно ядом змеюкиным, брызнула:Встала вся не своя, Краснушка-Веснушка, вновь сиротой, одинокой тоскою, несчастной, без единой родимой души, листиком, что на ветке последний, незваным, не гаданным лихом, на погибель безбожно оставлена. Нет, не хочет идти, но идёт, спотыкаясь, умываясь слезами, душа наружу свисает, рваными клочьями. Боится увидеть, но ищет глазами родных очертания, силуэт пусть хотя бы, но обнять, простится, оплакать, рассказать, как любила их.

- Поделом тебе, подкидыш-грязнуля, где это видано, чтоб таким, как ты с барских плеч подарочки сыпались. И кикиморы эти твои, коптили небо за зря, туда им дорога, забудь. Все вокруг только порадуются... - но сказать дальше, Веснушка ей не позволила. Как набросится на Гарпинку, коршуном-ястребом, за патлы не чёсаны, да об ствол каждого дерева. А из горла Веснушкина, дикий крик:

- Нееет. За чтооо? Как могла ты?

Но Гарпинка сильней, по проворней, годами прыть наработана, раз и налимом, скользким, вырвалась, и в ответную на Краснушку-Веснушку набросилась. Сбила с ног, к воде откатила, стоит над ней, победно сквозь кровоподтёк ухмыляется, лохматая, жуткая. Только было собралась, язвой гнилой, брызнуть снова словами обидными, да из мутной воды, русалка-прабабушка неожиданно резко спружинила, зашипела, схватила Гарпинку костлявой рукой, за загривок и в болотную топь утащила.

- Бульк...

Веснушка снова одна, душат рыдания.

- Всплюм-плюм, - вдруг по болоту круги пошли. Бегемотом, там кажись, кто-то к Веснушке плывёт, разрезая ряску, кувшинки притоплены.

- Чу! - да это-ж Титяшка, гребёт, что-то кричит, но Веснушка подавлена, и все звуки скорбью приглушены, словно бочку на неё, кто одел, глухо, эхом не ясным, всё слышится. Раз, поворот и увидела! - Ах! - миг надежды вспорхнул, от счастья смеётся, плачет, к тётушке тянется.

Услыхав, доброй вести успех, Веснушка воспрянула, с благодарностью к небу руки раскинула. - Не грусти клюквой кислой, ты-ж моя ягодка. Тётки-матушки живы твои, лесовиха и бабушка Ступка спаслись, и дед леший, и чёрт водяной вместе с ними. Удалось им заморочить всадникам жуткие головы, миражами болотно-туманными, сами в подпол ушли ужиком-ящеркой. Ведь не все горбуны пали на смерть, а те что осталися, приютили, увели твоих тётушек-мамок и близких, подземельными тропами, на другую потаённую сторону, в мир другой в верх тормаш-перевёрнутый. Ну а я, как вишь за тобой осталась присматривать и прабабка русалка с нами, скоро будь, по всплывёт, по объявится. Тьфу-ж болотной воды нахлебалась. Погоди, сейчас выберусь.

Завалилась Титяшенька на бок, улыбка застыла, взор потух, боком, камнем уходит под воду:-Бах-бабах! - оглушил вновь жуткий звук.

- Бульк-бульк-бульк, - исчезла, унесла надежду до капли с собой. Веснушка не верит глазам, на колени присела, воду трогает, в скорбном безумии плещется.

- Поднимайся дитя. Всё хорошо, не бойся. Всё позади, кошмары закончились. Ты теперь под защитой моей. Нашлась наконец-то. Вставай, поскорей надо двигаться, - над Веснушкой навис дядька, какой-то. В руках револьвер, усатый, кепка набок, тяжко дышит, сторонами оглядывается.

- Ах, ты гад! Как ты мог? Что же мы тебе сделали? Это тётя моя, моя названа матушка. А ты негодяй, её отнял у меня. Ненавижу тебя! Как мне жить без неё теперь? Что-ж вы наделали. Ну, давай убей и меня, что стоишь, ты ирод проклятый. Давай бей, мне не больно теперь, всё равно. Бей, ты чудовище.

Посмотрела Веснушка в медальончик раскрытый и правда, в нём, в одной половинке, как её отражение. Смотрит с фотокарточки нежно, с благородством в лице, гордо даже, но только в нарядное платье одетая, украшения жемчугом. В другой половинке мужчина в парадном мундире, смотрит будто бы вдаль, видна мощь и сила во взгляде, родные глаза, стало быть, папенька. Успокоилась Веснушка немного, носом хлюпает, с недоверием косится, не простила за тётушку, спрашивает:-Погоди, остынь дочка. Не руби с плеча, не ругайся. Послушай меня. Я подумал на тебя напасть хочет, сожрать это болотное чудище. Я тебя спасти хотел, ведь ты дорога мне. Не чужие мы. Восемнадцать долгих лет искали тебя, с твоей родной матерью. Не теряли надежды, нашли, но случилось ужасное. Нас настигла тень межвременья, и его всадники лютые нагнали нас, Радмила, мамка твоя, в руках у них, напоследок сказала, спасти тебя главное, а она разберётся и догонит нас позднее на поезде. Вот возьми, подарок шлёт тебе именинный, медальон, в нём фото карты с твоими родителями, коль не веришь мне, считаешь погибелью. Посмотри, вы же с мамой твоей, одно лицо, та же стать, цвет волос, профиль, кожа тонкая, статная кость, наша кровь без сомнения. Смотри, коль не веришь, чуешь обманом. Жду.

- А вы кто? Получается дядя мой или брат? Зачем помогать мне обязаны?

- Я твой дядя, двоюродный по батюшке. На моих руках, склонил он головушку, но пред этим взял слово с меня, что найду тебя, никогда отец от тебя не отказывался. Унесли тебя люди лихие, и годика не было. Твоя маменька, певунья-соловушка не смирилась, искала по всюду, я помогал ей. А сегодня час чёрный настиг нас. Но она на прощание, сказала, что рада наконец-то тебя живой и здоровой увидеть, пусть на мгновение. Да, тю, наверстает ещё. Обнимает тебя, - не выдержал дядька, отвернулся, на силу сдержался, продолжил:

- Веснушенька дочка, всё тебе расскажу по пути, скорее пойдём, время уж тикает.

- Всплюм-плюм, - в ряске лицо поднялось, до носа, три глаза синеватые, мутные, то прабабка русалка, всплыла утешить Веснушку, смотрит на дядьку боязливо, опасаясь, выше не кажет, свою иссохшую голову.

- Дядя, стой, не стреляй, отойди, то мне прабабушка названа. С детства рядом, вреда не чинит, всегда защищала меня. Отойди, дай попрощаюсь с ней.

- Хорошо, но ты не затягивай. Ночь за нас сейчас, идти долго придётся, но в этом спасение, - отвечает ей дядя, отступая покорно к пролеску, дав племяннице время проститься с любимой прабабушкой.

- Баба-рыба-пра, не бойся, плыви ко мне. Это мой родной дядюшка. Дай обниму тебя, слёзы утру, Титьянка нас безвременно покинула. Всегда буду помнить её, никогда не забуду добра, что вы с ней и с мамками, для меня сделали. Ты прости меня бабушка-пра, но я должна буду уехать, за нами погоня, сама ведь всё видела. Как же буду без вас...

Обняла Краснушка-Веснушка рыбу-прабабушку и целует её, в впалую щёку, лоб в лоб прижимает к себе, слезы не сдерживает. Говорит:-Тссс! Не печалься родная моя, рыбка, душенька. Всё ведь это должно было стать, таково межвремение гадкое, сколько раз его наблюдала с потопа. Да ну, его! Я решила сейчас к твоим тётушкам, к горбунам белопалым, подводным течением, через лазы уйти в мир другой, там, на время схоронимся. Нам не место теперь здесь, да и ты подальше отсюда беги, на дальний восток. Может там мы и свидимся, встретимся. Есть лазейка одна в тех краях, как уведишь её, сразу поймёшь, что она это, вот она. Эх, моя рыбонька, вижу, скоро придут ещё хуже события, дух Бавмода один будет править здесь, без нас, теперь он тут хозяин, его все владения. За тобой он приглянет, ты птиц, каких покорми, он появится. А ещё вот подарочек-браслетик серебряный, от нас всех, да запомни, когда будешь в смятении, поменяй каменёк центральный браслета. Вот мешочек, а в нём гляди: бордовый камень в крапинку-Земля матушка поведёт по светлым дорожкам, накормит, отведёт от тебя злое, вредное, приведёт доброе, светлое. Синий камень с тёмной прожилкой вставишь-мать Водица напоит, умоет, смоет напрасное, очистит мысль от напускного и грязного. Красный камень-Огонь дедушка, обогреет, сожжёт лишнее, успокоит теплом своим, придаст остроты настроению. Голубой, с белой прожилкой-ветер батюшка Воздух, освежит духом перемен, направит, укажет путь, развеет тоскливое. А ещё фиолетовый камень, в нём все четыре силы собраны, защитит тебя в самый трудный час, приведёт помощь и врагов сметёт. Ты лишь будь судьбе благодарной за всё. Будь что случиться, проси верных защитников, незримых помощников родной матери, через камни, двух Матушек, землю и воду, Деда огня и Батюшку воздух, они рыбка моя, обязательно откликнуться. Да прощай за обиды любого, не носи в себе и смотри вперёд. Кстати на вот смотри, у Гарпинки проклятой, из рук, твои подарочки барские вырвала, - протянула матрёшку и бусы Веснушке, отдала, сама тянет в объятия.

- Погоди прабабулечка милая, - и раз, левую косу ножичком срезала, в клубок замотала и в самую первую, большую матрёшку вложила, как в шкатулочку.

- Прабабушка, рыбонька моя ненаглядная, спасибо за доброту и подарок чудесный от вас, а ты передай матрёшку с косой, моим тётушкам. Да скажи, найди слово, как люблю я их, как ежесекундно теперь тоскую по ним. Обнимай крепко-крепко. Быть может, когда ещё с ними свидимся. А тебе моя, водичка-бабулечка бусики, в тон, твоих глаз синих, чистых, светлых, родных. Дай одену, краса ты моя ненаглядная. Вспоминай добром меня, прабабушка-рыбонька. Не серчай, если вдруг когда, невзначай тебя чем-то обидела. Да давай ещё раз обнимемся.

Обнялись, расцеловали друг друга. Русалка-прабабушка отплыла к середине болотца, рукой помахала и бульк, ушла в глубину, кольца вод разошлись и сошлись, каркодилов за собой утянула всех, будто тут не водилися. Постояла чуток Веснушка у берега, прошептала про себя за всё благодарности, посмотрела в муть воды, на небо взглянула беззвёздное, повернулась на крики и зарево пламени, там другого, не как прежде, теперь объятого страхом селения. Подняла расстегайчик, размяла его мелко в крошево и Бавмоду призвала, слёзы вытерла, косу правую под корень подрезала, во вторую матрёшку сложила и в сторону леса направилась. Обратилась к обретённому дядюшке:

- Поначалу маму спасём, а потом уж на поезд. Без неё не поеду, не смотри на меня с укоризной, да не думай к побегу, без мамы упрашивать, - говорит, а сама синий камень вставляет в браслет, природную мать Воду зовёт на подмогу, просит мысленно помощи. Налетела стая духа Бавмоды ворон, матрёшку схватила и с ней к дому барина к маме Веснушке отправилась, вслед за ними водица с болот устремилась, да с ближайших озёр, речки волнами вздыбились, окружают потопом селение.

А матрёшка третья, в руках у Веснушки не верит глазам, что простилась негаданно с первою, и вторая сестрица покинула их птичьей стайкою. Уголки губ завернулись от болотной водицы паров, стало быть, теперь она старшая...

Сказочная батла старых приятелей - Кьяр Батакич, извини, что перебиваю. А не расскажешь ли, что за облако такое, ну вот ты там рассказывал сейчас, в окно струилось которое. - Марка Геральдьевна, не о нём ледженда-то. Может, всё же про Веснушку и матрёшек хочешь дослушать? - Хочу. Но сначала про облако расскажи. Будь так любезен. Если знаешь, конечно. И на вот вишни в сахаре покушай, полакомись, пожалуйста. Последний кулёк остался с прошлого сезона. - Как не знать. Знаю. Спасибо моя подруга радушная, благодарствую. Вишни, как раз не прочь было бы отведать, на весну молодую поглядывая. - Ну, так кушай, на здоровье, не стесняйся. Смотри, какая вишня-то хорошая, как игриво по полу катается. И главное про облако поведай, пока лакомишься. Не заставляй уговаривать. Молви.

- Хорошо, нежная душенька моя, Марка Геральдиевна, так и быть расскажу, без утайки, предание дальневосточное про облако, облако Надежды.

Глава 2 Облако Надежды

Одинокая Надежда выезжала из посёлка одной из последних. Дом больше чем на половину опустел. Стало тихо и тревожно. Надины подруги детства с самого начала, как только в округе заговорили о том, что посёлок будет заморожен, уговаривали её переехать в райцентр. А ещё лучше на материк, на юга, к чёрному морю, где сами уже приличное время проживали с семьями. А она всё упиралась, надеялась, что всё нормализуется само собой, что слухи останутся слухами, отвечая подругам:

-Ну, куда я на старости лет поеду? Нужна я вам там? Да и как я тут Гену одного оставлю, родителей? Кто их ходить, навещать будет, кто за их могилками присмотрит? У меня здесь вся жизнь прошла. Нет! Буду ждать хороших новостей.

Но нет, потихоньку квартиры рядом пустели, пугая мертвой, гулкой тишиной. Осенью ещё слышался шум-гам переезжающих, прощально скрежетали створками набиваемые домашним бытом контейнеры, гудели призывно моторы грузовиков и КамАЗов, торопясь увезти навсегда знакомых и ставших за долгую жизнь, практически близких людей в неведомые края.

Кто-то уезжал, молча, без сантиментов, а кто-то приходил прощаться со слезами, принося с собой памятные дары. Тётя Аня из квартиры напротив, принесла дерево мандарина в бледно-розовом пластиковом ведёрке; вечно хмурая тётя Валя со второго этажа, каракулевую, игрушечную собаку и чуть выцветший Палехский поднос, а Лидия Андреевна с первого, две резные, трёх ярусные, книжные полочки с треугольной верхушкой-крышей. Обнимали, плакали и говорили столько приятных слов, каких ни разу не произнесли за все года, что жили бок о бок соседями. Надежда благодарила их и, не скрывая, надеялась, что всё ещё образуется, ни кто не уедет и всё будет по-прежнему, всё будет хорошо, все и всё останется на своих местах. Грезила об этом на яву.

А потом наступила зима. Из под дверей, опустевших квартир разило унынием, безутешные сквозняки выли волком, а вечерами окна зияли такой беспроглядной тьмой, что ближе к весне Надежда сдалась. Подруги приехали сразу, как только получили для себя, долгожданную весть. Быстро, оперативно собрали все вещи, сходили на погост проведать родителей, а Надя всё не торопилась. Решила ехать после прощального обеда с подругами и оставшейся горсткой, знакомых односельчан.

В просторной, теперь без мебели, гостиной, в настежь открытое окно, ворвался свежий, весенний ветер, разогнав поселившуюся здесь, за зиму грусть, подарив собравшимся хорошее настроение, заставляя их улыбаться и шутить, будто и не прощание это вовсе, а радость пусть и последней, но встречи.

- Ох! Скучаю Надежда о наших походах с палатками на сопку и на реку. Букет эдельвейсов до сих пор, нет-нет, а приснится. Помнишь, как я со своим рыбалкисом познакомилась? До сих пор с тёплого клёва приносит улов и охапку цветочков, тоже помнит. Любит. Вот не зря мы с тобой на реку выбирались. Не зря, Надь.

- Надя! Работать с тобой, одно удовольствие. Ты как на новом месте по живёшь, обустроишься, набери, помогу с местом хорошим. Ты ведь ценный работник, с богатым опытом, от меня будет протекция. Что толку дома пролёживаться, а так глядишь, в отпуска на курорты скатаемся, погуляем, на красоту полюбуемся.

- Надь-Надь, а помнишь мы на танцы, тайком от родителей бегали. Мишка тогда, который с серого дома, у отца своего из бутылей, медицинским шприцом беленькую вытягивал и на воду менял. А его папан потом, после бани в одном полотенце, бежал с веником в магазин к тёте Тане, ругаться. Помнишь? Смех, да и только!

- Надечка! Мы с тобой с самого садика. Помню, как впервые встретились с тобой. Банты белые, одинаковые курточки, платьица в синий горох, сапоги только разные, а так словно сёстры. Убежали однажды, помнишь, с тихого часа и рванули в библиотеку диафильмы смотреть и пластинки слушать. А туда мамка твоя за нами пришла, вся на нерве, но на нас не ругалась. Тихо сказала:

- Ещё раз убежите, клянусь, как в той сказке, секир башка, будет. И всё. Так сказала внушительно, что больше не бегали. Ох-же, и оторвами мы с тобой были Надюш, выдумщицами.

Надежда отвлечённо слушала подруг, держа в руках бочонок лото с цифрой восемьдесят, найденный во время сборов, в самом дальнем углу задвижки серванта. Кивая с улыбкой, на их реплики, как не помнить-то, помнила. Всю свою жизнь здесь! Примерно с трёхлетнего возраста, ещё в старой квартире, в деревянной двухэтажке на восемь квартир. Когда она впервые ушла во двор самостоятельно, и её в ногу клюнул петух из соседнего сарайчика, хозяйства суровой Рады Филипповны, прошедшей войну и отправившейся вслед за мужем покорять север. Тётка Рада, с которой у всех новых соседей в доме, был перманентный конфликт из-за бочки с водой. Бочка была общего пользования, для всех жильцов дома, но Рада Филипповна считала по своему, так как была единственной, оставшейся из старожил и время от времени, то навешивала замки на крышку бочки, которые соседи, поочередно, не вступая с ней в распри, попросту срезали кусачками; то как только приедет водовоз, Рада Филипповна выдавая неистовую прыть, вычерпывала всю воду до дна, не оставляя шанса на питательную влагу горсткам морковок, свёклам и столовой зелени, что росли на крошечных кусочках земли, полагающихся каждой семье, что тут обретались. То возьмёт курей своих на огороды соседей запустит, и попробуй ей только слово скажи, в такой кокон ругани замотает, не вырвешься.

- Любите меня такую, а не любите, ну что ж, терпите, я-то вас терплю и ни чего, - меньшее из зол, что могла произнести Рада Филипповна. Вредная она была тётка временами. И вот так всё лето, пока тепло, сидит на завалинке тётка Рада, грозно блюдя периметр, кур стережёт, да соседей строит: